Константы

- Как тебя зовут, чудо природы? - пытается Триш растормошить их нового спутника. Они с ребенком сидят на заднем сидении, Джессика на переднем, Киллгрейв за рулем. - Я не знаю, - растерянно шепчет мальчик. - Это как так? - Джессика поворачивается к ним, - как-то тебя назвали родители, правда? - Я не помню своих родителей. - Хоть кому-то из нас в этом смысле повезло, - фыркает Киллгрейв. - Я помню твоих родителей, Кевин. Киллгрейв выкручивает руль и чуть не врезается в фонарный столб, матерится так, что проходящие мимо старушки краснеют до ушей и жмет на газ. - Откуда ты знаешь мое имя? - он старается говорить спокойно. За спиной погоня, впереди, вроде бы, безопасность, способности он использовать не может, рядом Джессика, при которой он не имеет права психовать. - Доктор мне про тебя рассказывал. - Доктор Козлов? - переспрашивает Джессика. Мальчик кивает. - Они говорили мне о вас всех. Не очень много. О тебе, Джессика, о тебе, Кевин. А вот кто ты, - он недоуменно посмотрел на Триш, - я даже и не знаю... - А я - ничего выдающегося. Так, телеведущая. Можешь звать меня Триш. - Хорошо, Триш. За что меня будут бить? Напрягаются все, но почему-то только Киллгрейв судорожно вдыхает сквозь зубы. - Тебя бил доктор Козлов? - Да, если я не исполнял приказов. - И мои родители? - Да, - мальчик легко кивает, как будто не видит в этом ничего особенного. - Если ты не исполнял приказов? - Да, - в его голосе проскальзывает легкое недоумение непонятливости взрослых. Джессика перегибается через спинку кресла, чтобы оказаться с мальчиком лицом к лицу. - Если кто-то попробует тебя бить хоть за что-нибудь, то я его убью. Она садится обратно и замечает мрачную и радостную улыбку на лице Киллгрейва. - Я сказала это не для того, чтобы тебя порадовать! - Тебе не надо делать что-то специально, чтобы меня порадовать. У тебя это получается само собой. Она шипит сквозь зубы что-то неразборчивое, вроде "манипулятивная тварь" и затыкается. Триш обеспокоенно смотрит на них обоих. Мальчик, кажется, все еще не понимает, что произошло. *** Открыть глаза тяжело. Вспышки света ослепляют даже сквозь веки. В руку впивается что-то острое. - Объект жив? - доносятся грубые мужские голоса. - Жив и даже в сознании. - Ну-ка, ну-ка... Мальчик мой, ты что творишь? Убегаешь с какими-то проходимцами... Даже не с какими-то, а с теми самыми, про которых я тебе рассказывал... Сознание плывет, звуки становятся ватными на несколько секунд. Когда саундтрек возвращается, слышны звуки ударов и детские вскрики. - Она убьет вас, - неожиданно зло и обиженно говорит ребенок, - она убьет вас! - Ты все перепутал, малыш, - голос доктора Козлова звучит почти ласково, - это мы убьем ее. Рано или поздно. Кстати, как там наша супер-героиня? Ее тело тянут, выволакивая из обломков. Кто-то нажимает на шею. - Пульс есть! - кричит голос прямо над ухом. - В машину ее. А что с Киллгрейвом? - Так же. Жив, но в отключке. Ведущую проверять? - Нет, она нам ни к чему. Пересадите за переднее и оставьте в машине. - Машину поджечь? - Должно хватить того, что уже горит. Этой железке осталось недолго. "Триш", - мелькает в сознании паническая мысль, чувствуется укол в руку и все снова погружается в темноту. *** Иногда она ненавидела этого ребенка. Если бы его не было рядом, она бы уже разнесла это место к чертовой матери. Иногда она ненавидела себя, за то, что ненавидела этого ребенка. Он пытался помочь. Читал им книги, иногда обрывками нашептывал о том, что происходит в центре. Когда его за этим ловили, то наказывали. Мужчины - тычками по животу и конечностям, женщины - электрошокером. Ребенок воспринимал это как явление природы. С них почти не снимали кляпы. Даже с нее. Ладно, Киллгрейв понятно, но она-то что такого может сделать? Обложить всех матом? Она так и делала, каждый раз во время кормежки. Хриплым голосом ругалась. В первые дни к ней присоединялся Киллгрейв, потом просто хохотал на особо затейливые конструкции, потом ему стало не до того. Она переносила процедуры легче. Пара часов тошноты и вот она снова полна сил и зла на весь мир. Сначала ей казалось, что с ним - то же самое. На пятый день он замолчал. Она не знала, что с ним делали, но он лег на пол и не шевелился весь день. Восемнадцать дней. Три дня назад появились фантомные воспоминания. Она видела глазами Киллгрейва. Больше, чем когда-либо хотела. Она видела, как он приказывал людям убивать других, убивать себя. Она видела, как он ходил один подростком по трущобам неделями. Она чувствовала, что происходит, когда на загривок ему капают почти бесцветную густую жидкость. На следующий день ей пришлось прервать свою матерную тираду, чтобы услышать его. - Раковина, Джес? Ты сломала своей блондинке раковину? - Ты сломал своей первой блондинке ребра, не придирайся. Они бы были оба в ужасе, наверное. Они бы были оба злы, возможно. Но у них не было сил. На восемнадцатый день доктор Козлов пришел не один. Он вез инвалидную коляску, на которой сидел очень худой мужчина с пустым взглядом разных глаз. Киллгрейв сел и уставился на него в полной прострации. Даже потряс головой, как будто не веря. Джессика бы ответила ему "я тоже вижу это пугало", но досадная страсть местных сектантов к кляпам не позволяла такой роскоши. - Мальчик, иди погуляй, - довольно произнес Козлов. - Не надо! - подростковый дискант взлетел до небес, - не мучайте их! - Это не твоего ума дело. Иди-иди. Или мне позвать кого-нибудь из санитаров? Мальчик оборачивается на Джессику и Киллгрейва со слезами на глазах, прежде чем выйти за дверь. Да что это за чудище такое, что привыкший к побоям и унижениям ребенок его так боится? - Джейсон, начинай, как будешь готов. Меркнет свет. Постылая больничная палата отдаляется. Ей года четыре, она с родителями на пикнике. Она счастлива... Ей семнадцать, они с Триш рассматривают, как девчонки вырезают статьи из журналов. "Ненавижу журналы", - говорит Триш и вечером Джессика выбрасывает все свои в мусорку. Она под властью Киллгрейва, сидит в ресторане, ест очередную мерзкую еду. Она отсыпается у Триш после ранений. Крик. Ей пять лет, родители катают ее на карусели. Крик. Ей двенадцать, она хочет черную футболку, а мама против. Крик. Крики не прекращаются, глухие, страшные крики. Ей восемь, ее голову прижимают к холодному металлу. В позвоночник вонзается игла. Ей пятнадцать, она свободна, как ветер, она приказывает мальчику-продавцу отдать ей мороженное, а девочке-баристе - сделать минет в подворотне. Она пытается звучать уверенно и по-взрослому, хотя даже если ее голос будет детским и дрожащим, девочка не сможет отказаться. Она гуляет с двумя куколками по темной улице, не боясь ничего на свете уже много лет. Ее привлекает шум. Она с интересом разглядывает черноволосую, немного встрепанную молодую женщину, только что размазавшую громилу по стенке. "Пойдем со мной"... Ей приходится забирать свою женщину и уходить, бежать. Детский страх не дает возможности просто остановиться и дать отпор. Детский страх снова оказаться в белой комнате с железным столом, склянками, иголками и распорками. Она зла. Женщина, рядом с которой ей хорошо, хочет уйти. Она боится, и злость вырывается приказом. Женщина, с которой ей хорошо, беспрекословно касается острой сталью за своим ухом... и страх затмевает все. Непонятные слова рвутся с губ, женщина, с которой, кукольно стоит, пока она ее обнимает изо всех сил. Песок сыпется с потолка. Дрожит от ударов пол. Джессика пытается проморгаться, и понимает вдруг, что кошмар в ее голове закончился. Начался кошмар в настоящем. Вокруг пыль и почти ничего не видно. Она наощупь продвигается вперед, туда, где приколоченный к полу стол, у которого давно подмеченный острый край. Несколько раз режется об него, пока перетирает веревки, срывает кляп, судорожно вдыхает и кашляет. Через пару секунд она кричит оттого, что чужая рука хватает ее за предплечье с чудовищной силой.