Иерихон

I canʼt criticize your reasons for living When Iʼm the one missing them Я не могу критиковать твои причины, чтобы жить, Если я единственный, кто не может их найти.

«11.03.20…

      Арнольд иногда так забавно сопит во сне; видимо, волосы щекочут ему нос, и он по инерции немного посмеивается. Я хоть и лежу рядом, не собираюсь ему помогать: то еще зрелище, к тому же отличный компромат, надо только достать его видеокамеру и заснять это великолепие. Ахаха, отличная идея, как только допишу, тут же этим займусь! Пусть знает, как прятать мои вещи, пока я в душе. Не на ту напал, репоголовый!       Сегодня он, к слову, подарил мне конфеты. Точнее, не подарил, а просто купил их для меня, пока я была на тренировке. То, что у нормальных людей принято называть подарками, Арнольд мне покупает без особого фарса, к тому же не делает из всего этого некий романтический ритуал. Ему и какие-то торжественные случаи не нужны, просто в один из дней я прихожу к нему, а он говорит что-то вроде: «Пойдем поужинаем? Ты голодная, наверное, я филе тебе приготовил, ты говорила, что после тренировок тебе хочется куриного мяса» или „Я одежду твою из химчистки забрал, она у меня в шкафу», «Я билеты на премьеру взял, кстати, ты же хотела на этот фильм?», «Я торт шоколадный купил. Да нет, зачем повод какой-то? Просто так, ты же любишь сладкое. Какая еще клубника? У тебя ведь аллергия на нее, тут вишневый джем».       Наверное, многие девушки, будь они на моем месте (а я бы им за это голову свернула, ну, так, к слову), были бы не особо рады такому отношению к себе. Первые месяцы отношений, если верить россказням девиц в нашей школе, должны быть наполнены романтикой в самом примитивном ее смысле, т.е. конфетки, открыточки и вся такая пафосная шелуха прилагается. Чего уж тут скрывать, у нас с Арнольдом этой романтики дохрена и больше, вот только ее атмосфера не царит между нами круглые сутки. Сказывается наша долгая дружба, я понимаю. И… я счастлива, что все именно так. Ведь то, что он делает для меня, всего-навсего лишний раз подчеркивает всю серьезность его намерений.       Странно, но, даже будучи абсолютно счастливой, я не могу бросить привычку изливать свои чувства в этот дневник. Складывается впечатление, что я постоянно жду какого-то подвоха, будто одним утром я проснусь в пансионе и не обнаружу Арнольда рядом, он исчезнет, испарится, а все случившееся будет казаться чем-то далеким и совершенно нереальным. Но, черт возьми, старушка, что за глупости ты несешь? Ну, куда, куда он может деться? Даже если что-то внезапно произойдет, из любой ситуации есть выход, разве нет? Да есть, конечно!       Потому не терроризируй себя, отрывай свою задницу от постели и иди искать камеру, пока этот придурок не перестал так смешно сопеть!..»       Маленькая нежно-розовая книжечка, точно замерзшая холодной осенью синица, бьющаяся в окно, резко отлетела в сторону и с глухим стуком ударилась о стену. Тонкие, исписанные розовыми чернилами страницы едва слышно прошелестели, на мгновение соприкоснувшись друг с другом, и явили миру рандомную запись, усыпанную десятком расплывчатых по вине влаги пятен; записанных некогда в порыве переполняющих чувств слов теперь было не разобрать.       Прижавшись спиной к кровати, спрятав лицо в согнутых в выпирающих коленях ногах, Хельга накрыла голову тонкими руками. Дрожащие пальцы схватили ворот легкой футболки и сжали его так крепко, что, казалось, готовились порвать тонкую ткань.       «Уезжай».       Тот самый редкий случай, когда одно единственное слово в момент отнимает абсолютно все, что человек так берег, чем он от всего сердца дорожил, что было для него сродни воздуха и самого смысла существования. Единственное слово, которое в одно мгновение лишило девушку жизни и выбило у нее почву из-под ног, позволив провалиться в зыбкую пучину одиночества и непередаваемой тоски.       Сильнее сжав пальцами ворот, Хельга громко всхлипнула и сдернула с себя футболку. Порванная серая ткань повисла на ее руках, но у девушки не было сил даже на то, чтобы отбросить ее в сторону. Она всегда была склонна драматизировать, утрировать произошедшие с ней события, придавать большее значение негативной стороне, но почему-то в этот раз какое-то шестое чувство подсказывало Патаки, что ее опасения не беспочвенны.       Жуткую мысль, начавшую возникать в ее голове сразу после того, как она в последний раз захлопнула входную дверь пансиона, еще нельзя было назвать даже зародышем — скорее, некая субстанция, — но сам факт ее наличия пугал настолько, что Хельге хотелось разбить голову о любую тяжелую поверхность, лишь бы только ее внутренний голос в очередной раз не смел пророчить ей то, чего она больше всего боялась.       Пытаясь рассуждать логически, стараясь ухватиться за свое критическое мышление, Хельга не раз приходила к выводам, что это пусть и вынужденная мера, она все же временная, ничего не значащая. Но как бы она ни пыталась убедить себя в правдивости собственных доводов, вот уже третий день девушка чувствовала себя сродни ударившейся о стену книжечке. Словно заснувшая одним теплым вечером и проснувшаяся морозным утром синица, она бьется в оконные стекла людских домов в надежде отогреть свое замерзающее тельце, сердце внутри которого, кажется, в любое мгновение разорвет от страха и холода.       Внезапно раздавшийся телефонный звонок заставил Хельгу вздрогнуть. Она затравлено глянула на аппарат через плечо, будто ожидала звонка от каких-то мародеров, пожелавших расквитаться с ней в ближайшие дни и пообещавших напомнить ей о «встрече» посредством телефона.       Когда звонок раздался в седьмой раз, Патаки поняла, что прервать свой обет молчания ей все же придется: кто-то, находившийся по ту сторону провода, явно не собирался принимать подобное поражение и отступать с поля боя. Отбросив на пол порванную футболку, Хельга, не вставая, потянулась к стоящему на прикроватном столике аппарату и сняла трубку.       ― Кто это? — машинально бросила она, на секунду удивившись собственному осипшему голосу. Впрочем, это было неудивительно, учитывая предыдущие несколько часов, что она провела в рыданиях.       ― Хельга! Наконец-то! — восклицали на том конце провода, и Патаки тут же узнала в этом озабоченном тоне свою единственную подругу. — Боже милостивый, я так испугалась!..       ― Не верещи, — Хельга прижала свободную ладонь к лицу, чувствуя острую боль в висках от звонкого голоса. Она не слышала ни единого слова, начиная со вчерашнего вечера, когда Боб в своей обычной манере попросил ее, машинально проделывающую путь от спальни до кухни, достать для него с верхней полки свиные шкварки; видимо, вновь боялся повредить и без того больную спину. И ведь не заметил даже глубоких синяков под глазами, припухших красных губ, мокрых дорожек на щеках, лишь возмутился, когда дочь проигнорировала его просьбу. Собственно, а чему тут удивляться? Рутина.       ― Почему ты не снимала трубку? — не унималась бывшая одноклассница. — Ты не думала, что это мог звонить Арнольд?       Сердце Патаки болезненно отозвалось на ставшее родным имя. Пальцы что есть силы сжали телефонную трубку, и девушке стоило больших усилий сдержать свое желание вдребезги разбить ее о пол.       ― Не думала. Он сказал, что первую неделю у них не будет телефона, — бесцветно проговорила Хельга, растирая по лицу вставшие в глазах слезы.       Из трубки донеслось растерянное «Оу…», а после оно сменилось учащенным дыханием: Хейердал явно волновалась.       ― Как ты? — аккуратно спросила девушка через какое-то время. В ее интонации Хельга сразу заметила страх задеть своим вопросом, хотя это было довольно забавно, учитывая, что Фиби, знающая подругу как свои пять пальцев, прекрасно понимала, что в данный момент Патаки сидит на холодном полу, читает дневник со старыми счастливыми записями и плачет без перерывов на обед и ужин. Единственное, на что она отвлекается, это закупоренные некогда лучшие подружки ее матери, перекочевавшие теперь к Хельге под кровать.       Помолчав с минуту, подбирая слова, и осознав, что ничего вразумительного и вменяемого ей в голову не придет, девушка тяжело вздохнула.       ― Как смачный кусок дерьма. Не очень философски вышло, да? — она горько усмехнулась и тут же поморщилась, взглянув на дурацкие вырвиглазные сердечки на обоях.       ― Вполне закономерно, — ответила Фиби, и Хельга почувствовала, как губы подруги растянулись в печальной улыбке. — Хочешь, я зайду к тебе после школы?       Конечно же, она не хочет. Она не хочет видеть никого, и Хейердал прекрасно это знала, но, по обыкновению, в силу своего воспитания и врожденного альтруизма, не могла не спросить. В этом она всегда была похожа на Арнольда, и Патаки не раз подмечала, что, вероятно, именно поэтому они смогли настолько сблизиться друг с другом. Отбросив в сторону валявшуюся в ногах порванную серую ткань, Хельга вновь прижалась спиной к кровати, откинув голову назад.       ― Не нужно, — отстраненно проговорила она, но через мгновение добавила, — спасибо, Фибс, но я сейчас не в состоянии выслушивать подбадривающие речи и рассказы о перспективах.       Раздавшийся из трубки вздох заставил Патаки убедиться в том, что Хейердал совершенно не знала, как в данный момент правильнее говорить с подавленной подругой. Даже она не знает — очевидно, это финишная прямая.       ― Иди, занимайся, — бросила Хельга, расслышав на заднем плане звонок, оповещавший о начале урока. — Не нужно из-за меня опаздывать.       Молчание на том конце провода подозрительно затянулось, и девушка уже готовилась повесить трубку, как услышала тихий голос, больше похожий на шепот:       ― Ты сейчас будешь плакать?       Сморгнув застывшие в глазах слезы, Хельга с силой зажмурилась и закусила нижнюю губу, изо всех сил стараясь сдержать вырывающиеся из ее тела всхлипы. Умела же эта чертова Фиби парой слов зацепить за живое.       ― Нет, не буду, — как можно увереннее произнесла она, надеясь, что подруга хотя бы сделает вид, что поверила в ее откровенную ложь.       К счастью, Хейердал молча согласилась принять правила бывшей одноклассницы, потому уже через пару секунд тепло попрощалась, после чего Патаки поспешила повесить трубку.       «Ты сейчас будешь плакать?» А чем ей еще, черт возьми, заниматься? Как можно вести себя, когда смысл существования буквально испарился и оставил человека наедине с самим собой, со своими поганенькими и скользкими мыслишками о бесполезности собственной жизни? Патаки вот уже третий день пыталась найти хоть что-то, за что она была бы в состоянии зацепиться, успокоить себя, убедить в собственной надобности, но голову взяли в плен мысли о ее зависимости от Арнольда, которая трансформировалась из, казалось бы, невинной детской влюбленности.       А ведь действительно, как просто все начиналось: безграничное вдохновение, которым она дышала, оно имело запах мяты и пряностей, которые она всегда так сильно любила. Нежные чувства, невинные шалости, искренние слова, скользящие взгляды — все это было частью ее широкой души, которая самой девушке всегда казалась мелкой и иссохшей, потому она считала нужным каждый раз поить ее чувствами к своему возлюбленному, чтобы не умереть от обезвоживания.       Еще в юности Хельга осознала, что не может жить без вдохновения. «Страдания закаляют характер» — да как бы не так. В случае с Патаки они проникали внутрь ее и без того истерзанного детского сознания и заставляли его пожирать самого себя, но именно в эти отвратительные минуты зарождалось вдохновение, самое чудесное, самое искреннее. Пожалуй, только минуты прилива теплых чувств к Арнольду могли сравниться с тем чувством, что рождала в девичьем сердце боль. Именно тогда Хельга осознала, что боль вдохновляет ее, так сильно, что она не сможет отказаться от нее, даже если очень этого захочет; ведь страдания идут рука об руку с нежными чувствами, которые дарит ей все тот же молодой человек, а что может быть слаще этого сочетания? Черешня с молочным шоколадом? — пожалуй, нет.       Улыбнувшись собственным мыслям, Хельга слегка качнула головой; размытая картинка с улыбчивым лицом Арнольда, стоящая перед ее глазами, растаяла, словно туман, и на глаза вновь попалась ненавистная розовая книжечка. Некогда являвшаяся материальным воплощением счастья, теперь она была в состоянии лишь довести девушку до очередной истерики.       Материальным воплощением счастья стали дешевые крепкие сигареты и украденные у Мириам бутылки; сомнительное такое счастье, но Патаки была бы рада чем-то заменить его, да вот незадача — нечем.       Почему же эти сраные страдания, которые были призваны сделать Хельгу сильнее, лишь усугубили ее положение? Почему же сейчас у нее нет ни единой мысли, ни единого домысла о ее будущем? Да что там будущем — Патаки не уверена, что случится с ней завтра, сколько слез она прольет, сколько бутылок опустошит, сколько проспит и проснется ли вообще? Да и нужно ли? Все равно никто больше не ждет ее пробуждения.       Холодный пол, успевший нагреться под худым телом, еле слышно скрипнул, когда Хельга, схватившись за кровать, с трудом встала. Ноги еле удержали ее, а пустой желудок в который раз жалобно взвыл, напоминая о своем существовании. Впившись пальцами в изголовье кровати, девушка старалась удержаться на ногах, но когда сердечки на ее обоях начали сливаться в одну большую яркую причудливую фигуру, почувствовала, как колени подогнулись, и она рухнула на постель. Спонтанная голодовка принесла свои плоды — силы все же подвели ее; Патаки дожила до того момента, когда, будучи в добром здравии, она была не в состоянии удержать на ногах свое и без того худощавое тело.       Мельком пробежавшись по комнате, взгляд Хельги наткнулся на приоткрытое окно. Теплый ветер колыхал светлые занавески, силясь дотронуться до женского тела, а прорывающиеся сквозь обволокшие небо тучи редкие солнечные лучи пытались прорваться в комнату, и в тот момент Патаки поймала себя на мысли, что меньше всего ей сейчас хотелось видеть это чертово солнце.       Май, самый теплый весенний месяц, наступил с неделю назад, вот только Хельга, казалось, на неопределенное время застряла в холодном декабре, и вовсе не тополиный пух будет кружить вокруг нее в июне — ей он будет казаться нетающими пушистыми снежинками, предвещающими скорую пургу.

***

So this is how it feels, you sucker And youʼve had too much to say, But itʼs over now Youʼre finally going down Alone, alone Так вот каково чувствовать то, что ты паразит, И тебе слишком много нужно сказать, Но теперь все кончено, Ты, наконец, добит, Один, один. Celldweller — Under my feet