Протеже

      Здание суда находится на острове Сите.       В семинарские годы, если они с Даниэлем шли по Пон-Нёф, то сворачивали налево, к людному скверу и узкой набережной, а если по мосту Сен-Мишель — направо, к собору Парижской Богоматери. Между мостами, по крайней мере на воображаемой карте Анри, располагалась серая зона правосудия.       Сегодня Анри прошёл по мосту Сен-Мишель и впервые никуда не свернул. Мост под ногами перетёк в бульвар.       Он не имел понятия, что случилось в первый день суда, и сомневался, нужно ли ему это.       Во время поездки в метро он успел пролистать новости по делу. Электронная пресса на всякий лад смаковала образ юного убийцы, приписывая ему зловещий умысел и обвиняя родителей в неподобающем воспитании. К статье прилагалось интервью с отцом Юнеса, где он утверждал, что приехал в суд заявить: такого сына у него нет, а на вопрос, не считает ли он, что часть вины лежит на семье, ответил: «Я считаю, что если тебе хочется кого-то прирезать, то прирежь себя».       Учителя, оказалось, виноваты в потакании малолетнему преступнику (директриса школы говорила, что «очень пеклась об этом мальчике»), а геи, само собой, — в лоббировании разрушительных ценностей. О последнем Анри лучше было не читать. И всё-таки он не удержался.       «Подросток, обвиняемый в преднамеренном убийстве, оказался поклонником книг Жана Жене». На такой заголовок кто угодно купится.       Очень скоро статья скатилась в порицание «гей-сообщества», якобы повлиявшего на степень романтизации: собственной инаковости, страданий, вызванных ею, и, в частности благодаря Жану Жене, тюремной культуры.       «Вместо того, чтобы обратиться за профессиональной помощью, — слова принадлежали безымянному психиатру, — подростки предпочитают искать ответы в книгах, которые в цивилизованном мире должны быть запрещены». Последний абзац давал уж очень смехотворный вывод: убийство совершилось не иначе как под перверсивным гомосексуальным импульсом. Это что за импульс такой?       Плиточный пол в здании суда переливался, как мокрый; высокие потолки, римские колонны и лестницы цвета слоновой кости — кому они призваны внушить величественный трепет? Не ему, обывателю, наблюдателю, любопытствующему. Но только такие, как он, всё это и замечают, у таких, как он, есть на это время и вдоволь не запятнанного чувством вины и тревоги разума. Видел ли всё это Даниэль, пока разыскивал зал заседаний?       Как выяснилось, все свидетели уже собрались: их заперли в комнате, куда Анри доступа не имел.       Помедлив с кейсом в руках, он отправился в зал и, слившись с жидким потоком людей, занял место на скамейке в отгороженной части, галерее для публики.       Дело рассматривали при ограниченной гласности, о чём Анри не знал, но догадался, окинув взглядом пустоватый — до эха шелестящих страниц — зал. Недолго было решить, будто всё уже кончилось.       Поразительно, как Даниэль смог убедить суд, что нуждается в сопровождающем. Поразительно, как дело передали в Париж. От этого всего Анри ощущал невыразимую, мистическую важность своей роли. А ведь он и вправду знает слишком много.       Окна зала возвышались над деревянными панелями; под окнами, на помосте, обустраивались шесть человек в мирской одежде — присяжные. Ниже и слева от присяжных сидел, наверное, прокурор — с блестящей макушкой и в красной, как кардинальская, мантии.       Справа от присяжных расположился за столом адвокат: в чёрной мантии с белым спускающимся на грудь воротником — костюм, производный от сутаны. Анри расправил плечи, вытянул шею и расстегнул верхние пуговицы пальто, выставляя колоратку напоказ.       Рассекая пространство зала, к адвокату вальяжно приблизилась девушка в короткой лакированной куртке. Она по-хозяйски посмотрела в бумаги, разложенные на столе, тряхнула головой так, что кончик высокого хвоста взметнулся, отодвинула стул и уселась. Значит, Нина. Примерно такой он её себе и представлял.       История Даниэля оживала.       Вот открылась боковая дверь, и судебный пристав ввёл обвиняемого. Тогда у Анри спёрло в груди.       Сразу же за этим возникла адвокат защиты, похожая на голодающую студентку с короткой стрижкой, за ней — пожилая дама в изумрудном шерстяном платье, за ней — ещё кто-то. Анри скользил взором поверх их голов, изучая Юнеса: впервые ведь видел его.       Тот, пока пристав, звеня ключами, снимал с него наручники, нашёл глазами Анри или, скорее, зацепился взглядом. Прятать колоратку было поздно.       Возможно, если бы Анри однажды не испугался их личного знакомства, то понимал бы Юнеса лучше — лучше, чем Даниэль.       Этот мальчишка казался прозрачным, и не только потому, что за год в следственном изоляторе он наверняка похудел и вытянулся в росте. Он был ясным для Анри, подавленным и ни в чём не виноватым — хотя бы не в том, что пытались на него повесить. А ещё — по умолчанию искажённым в лице и в осанке, как от хронической боли.       Юнес отвернулся.       Анри с облегчением выдохнул. Хорошо, что он не осмелился кивнуть или ещё как-нибудь выказать своё расположение. По неизвестной причине, если верить пьяным рыданиям друга в трубку, Юнес — безусловно через своего адвоката — весь год настойчиво и упорно отказывался от свидетельств Даниэля в предстоящем суде. Теперь присутствие Анри в этом зале должно было означать перемену в тактике защиты, а более того — в отношениях между Даниэлем и Юнесом, потому что Юнес, насколько Анри мог судить, — не тот, кто зовёт на помощь из страха, не тот, кто испытывает жалкий страх, больше подходящий самому Анри. И если уж Юнес допустил, чтобы Даниэль сюда явился…       Прозвенел звонок, все встали. На кафедру поднялись судьи в чёрном и председательница суда — в красной мантии, как у прокурора, только с белой обшивкой по воротнику.       А вот Марию Лафонтен Анри однажды встречал, и председательница, пускай и в круглых очках, вполне сошла бы за неё.       Заседание началось.       Сначала председательница коротко озвучила позицию каждой из сторон: согласно обвинению, это было преднамеренное убийство из желания отомстить за смерть старшего брата; согласно защите, непреднамеренное убийство из ревности. После этого стали заслушивать экспертов и третьих сторон.       Сотрудник полиции, один из приехавших тогда на вызов Нины, словесно воссоздал место преступления: распитая бутылка виски, лужа крови на полу, труп молодого мужчины на диване в такой позе, что можно принять за спящего — и никаких следов борьбы. Драгоценности и деньги не пропали, кроме нательного крестика жертвы и пятидесяти евро — купюры номиналом пять, десять и двадцать, — которые, по утверждению сестры погибшего, принадлежали некоему Элиану, подростку шестнадцати-восемнадцати лет, и которые, вероятно, не были украдены, а добровольно отданы её братом, Жаном Обери. Нина знала о деньгах от брата: он не раз напоминал ей, где они спрятаны, на случай если Элиан зайдёт за ними, когда самого Жана не будет дома. Благодаря Нине следствию вскоре удалось выйти на Юнеса и нагрянуть к нему домой. Он, догадавшись, что это за ним, сбежал через двор, пока полиция беседовала с матерью в прихожей. Его нашли неподалёку от водонапорной башни, где он усиленно что-то жёг. Впоследствии Юнес без сопротивлений сдался.       У прокурора возник вопрос: известно ли сотруднику полиции о деле по убийству Франсиса Юнеса? Тому, конечно, было известно: неподготовленным в суд мало кто приходит.       — Имел ли Жан Обери отношение к стычке, в которой погиб Франсис Юнес?       — Он проходил в деле как непосредственный участник и свидетель.       — Что стало причиной смерти Франсиса Юнеса?       — У него развился геморрагический шок от кровопотери в результате ножевого ранения в область печени. Врачи не смогли его спасти.       — Другими словами, это было такое же ранение, какое нанесли Жану Обери?       — Верно.       — Позвольте задать вопрос подсудимому. — Прокурор дождался кивка председательницы. — Месье Юнес, поддерживали ли вы контакт с кем-нибудь из приятелей вашего брата, из тех, кто мог быть причастным к стычке?       — Нет, — холодно ответил Юнес.       — Знакомы ли вы с кем-нибудь из его приятелей?       — Нет, — снова отрезал он. — Я даже их имён не знаю. Ну, кроме Жана… теперь.       Прокурор вернулся к сотруднику полиции:       — Виновного в убийстве Франсиса Юнеса нашли?       — Нет.       Тогда выступила адвокат защиты, обратившись к сотруднику полиции:       — Насчёт дела об убийстве Франсиса Юнеса: вы сказали, это была стычка. Уточните, пожалуйста, стычка кого и с кем?       — Стычка двух уличных группировок.       — В таком случае на чьей стороне, если можно так выразиться, оказался Жан Обери по отношению к Франсису Юнесу во время стычки?       — Они принадлежали к одной группировке.       — Значит, они были на одной стороне?       — Да.       — Вопросов больше нет.       Анри на всякий случай напомнил себе, что всё, что спрашивает или говорит прокурор — по крайней мере не выгодно для Юнеса. И наоборот: всё, что говорит или спрашивает защита… Такую грубую линию между «хорошим» и «плохим» можно провести разве что в суде. Это должно было пролить свет на мотивы каждой из сторон, помочь понять, какие карты они разыгрывают. Но Анри, мысленно повторив про себя только что услышанное, понял далеко не всё.       Между тем, кое в чëм он был уверен: Жан имел больше отношения к семье Юнесов, чем представлялось Даниэлю. Вот уж правда, когда смотришь вблизи, не все оттенки видны. И Обери — эту фамилию Анри уже слышал. Если быть точным, читал. Лорьен Обери? Таинственный благожелатель, втянувший Сеймуса Юнеса в секту? Вот бы открыть рукопись, немного освежить в памяти…       Затем вышел криминалист. Он не смог ни подтвердить, ни опровергнуть версию с предумышленным убийством. Сомнений не было в одном: убийца не предпринял ни малейших попыток замести следы, а значит, даже если планировал убить жертву, то, ранив, испугался и не довёл дело до конца, что вполне соответствует психологическому профилю обвиняемого.       За криминалистом появился тандем из нарколога и психолога. Они по полочкам разложили воздействие алкоголя на неокрепший организм. По заключению психолога, сделанному на основе уголовной истории семьи, Юнес унаследовал склонность к правонарушениям, как и его старшие братья: привлечение Бастиена Юнеса за мелкие кражи в течение последних десяти лет, постоянное хулиганство и смерть Франсиса Юнеса в поножовщине — в этот логический ряд убийство руками Элиана Юнеса ложилось, по их мнению, как влитое.       Впрочем, Анри слушал вполуха. Его беспокоило, почему председательница не вызывает Даниэля. Гадкое предчувствие осело на дне желудка и свербело там, тошнотворным прибоем подкатывая к сердцу. А что, если роль сопровождающего, которую формально исполняет Анри, не Даниэлева идея? Что, если его друг, самый ценный свидетель, провёл всё это время в беспросветных запоях и поэтому адвокат вынудила его перед слушанием найти себе эскорт? Этим утром Анри даже не удосужился позвонить другу. Что, если и сегодня тот в неподобающем состоянии? И что, если он вовсе не пришёл?       Между тем у защиты возник вопрос к психологу: в случае Юнеса была ли вероятность не совершить преступление, если бы не алкоголь?       — Конечно. Тем более исходя из психологического портрета месье Юнеса.       — Месье Юнес утверждает, что не собирался пить с Жаном Обери, но тот его уговорил. Скажите, мадам, может ли что-нибудь или кто-нибудь сподвигнуть подростка шестнадцати лет выпить против воли?       — Разумеется.       «Разумеется», — повторил про себя Анри. Может быть, он не совсем понимал, в чьи ворота играет психолог, однако тактику адвоката защиты он наконец понял. Его восхищало, с какой дипломатичностью она, не демонстрируя открытой благосклонности к Юнесу, гнула свою линию. Небось, волшебным адвокатским заклинанием обратит алкоголь из обстоятельства отягчающего в смягчающее, ещё и настоит, что «подросток шестнадцати лет» не ведал, что творил.       — Разумеется, — ответила психолог. — Под давлением авторитета и ради одобрения старших товарищей подросток способен на многое.       Адвокат Нины, ранее отказавшись задавать вопросы, очнулся:       — Вы сказали авторитет. Стал бы подросток, признавший в месье Обери авторитет, хладнокровно нападать на него?       — Ответ может быть и «да» и «нет». То, что совершил месье Юнес, больше похоже на горячо-кровность. Можно ли напасть на свой авторитет? Вполне, по ряду причин. Ревность, зависть, злость, чувство, будто твой авторитет тебя предал — в сочетании с подростковой запальчивостью это лишь некоторые из них. В данном случае важно помнить, что авторитетов было два, один запросто превзошёл другой.       — Вопросов больше нет.       Вопросы были у Анри: какой ещё второй авторитет? И даже: а кто первый? Даниэль? Франсис? О чём тут вообще речь?       Наконец на весь зал раздалось долгожданное «Даниэль Дюфо».       Анри нетерпеливо поёрзал на скамье, положил кейс на колени, готовый по мановению взгляда отдать рукопись другу: пускай расскажет, покажет этим просвещённым умам в мантиях, что на самом деле произошло.       В следующее мгновение, прежде чем дверь открылась и судебный пристав впустил Даниэля, Анри успел представить, каким внезапно потрёпанным увидит сейчас своего друга, каким его увидят все.       К его удивлению, Даниэль уверенно двигался к свидетельской ложе, свежий, с опрятной стрижкой, волосы лёгкими волнами рассыпались над просветлённым лбом — облако, пронизанное божественным сиянием. Анри помнил, каким неухоженным нашёл друга, однажды приехав навестить его в деревню. Тот потихоньку превращался в своего отца.       Вместо сутаны на Даниэле была идеально выглаженная чёрная рубашка точно по размеру, чёрный ремень в строгих — точно по размеру — брюках. В отличие от Даниэля, Анри редко нервничает и потому не теряет вес. За последние годы службы в Люйер он, как и любой среднестатистический священник, не выползающий дальше церкви, стал полнеть.       Тем не менее, сейчас, глядя на Даниэля, отполированного не хуже хрустальных бусин на его груди, Анри вознёсся к духовной вершине. Он болел за друга не только потому, что он — его друг, но и потому, что он — герой истории, к которому Анри прошлой ночью снова проникся нежностью и сочувствием, он желал этому герою успеха в сражении.       А Даниэль прошествовал мимо так, словно победа лежала у него в кармане.       Юнес уставился бесстыдно, упрямо, но в этом взгляде не было ни тоски, ни влюблённости, каких бы от мальчишки ожидал Анри. «Наверняка отвык», — решил он.       Когда Анри перебрался в Люйер и впервые за долгие годы встретился с Ксавье — так он звал отца Матисса про себя, — тоже не мог насмотреться, как тот изменился к своим сорока пяти.       Нет, Анри не сравнивал Юнеса с собой. Но в тот миг ему казалось, будто он читает в сердцах этих двоих благодаря тому, что пережил сам.       Не имело значения, в какую западню угодил Юнес по глупости — Даниэль, его ангел-хранитель, in persona Christi направит свет справедливости и разумения в просвещённые умы. Что бы друг на себя ни наговаривал, Анри знал, как никто другой: это путь к святости. Понимая, что спускается в ад, Даниэль смиренно принял это, после всей верности, которую он — свет ли, мрак ли — отдал Господу и Его ужасному и прекрасному миру. Свет ли, мрак ли — Даниэль благодарен. Он излучал эту любовь жемчужным ореолом, и Анри надеялся, не он один уловил это.       Даниэль дал присягу и представился.       Был ли он знаком с месье Юнесом? Был. Был ли он знаком с Жаном Обери? Был.       Он был единственным живым связующим звеном между жертвой и убийцей, он единственный знал их обоих в той степени, чтобы самому, стоя там, где он стоял, их рассудить. В нём соединились все злополучные линии, образовав золотое сечение. Ошибочно — так предсказуемо для личности чистой, подлинной и любящей — он в своих записях возложил право судить на своего протеже. В этом и содержится тайна истинного служения, на которое Анри никогда не был способен, неважно как сильно он любил.       На лице прокурора застыл нездоровый интерес; он постукивал ручкой по бумагам. Анри мог лишь догадываться, что тому известно. Нина поглядывала скептически, но в общем без участия, её адвокат — неприязненно, как на непрошенного гостя. Картина дополнялась — или Анри сам дорисовывал её: что может раздражать сильнее, чем свидетель, который застал Юнеса и Обери полюбовно читающими друг другу Жана Жене, и который проще умрёт, нежели обвинит?       Председательница продолжала допрашивать, голос Даниэля звучал непоколебимо и кротко: курировал первого, познакомился в баре со вторым.       При упоминании бара Анри поднял бровь — смело. Он жалел, что друг стоит к нему спиной: приходилось то и дело искать отражение Даниэлевого героизма в полуживом профиле Юнеса.       Давая характеристику своему протеже, друг старательно расхваливал его — ничего нового. Жана он нарёк меланхоличным парнем, осознанно злоупотребляющим алкоголем. На этом факте ещё немного потоптались, и Анри уяснил: ни обвинение, ни гражданская сторона на дух не переносят намёки на суицидальный настрой Жана. А уж когда Даниэль им поведает, каким манипулятором этот умник был…       — Вернёмся к месье Юнесу. Расскажите о ваших отношениях.       Учитель, куратор, друг и крёстный — Даниэль вёл речь осторожно, не лгал, не торопился, оставляя пространство для коррективов.       — Была ли между вами романтическая связь?       Тон председательницы держался на нейтральной ноте. Анри подобрался и ещё больше вытянул шею.       — Уточните, пожалуйста, понятие «романтической» связи, — попросил Даниэль.       Анри бы ему похлопал.       — Я хочу, чтобы вы, месье Дюфо, уточнили это. По-вашему, между вами была романтическая связь?       «Нет», — шёпотом вырвалось у Анри. Он впился в кейс. Негодование продолжилось в безмолвной плоскости: «Не позволяй им. Если они неправильно истолкуют, защите крышка, Дани. Ты должен быть категоричным, трезвым, достойным…»       — Скорее нет, чем да.       Анри просверливал взглядом аккуратный затылок. «Будь твёрже. Услышь мой совет хотя бы сейчас».       — Дальше, месье. В чём это выражалось? Соберитесь с мыслями, пока я вам кое-что объясню. В этом деле вы фигурируете как главный романтический интерес подсудимого, а кроме того как тот, кто представил месье Юнеса Жану Обери. Несмотря на то, что вас не было на месте преступления, ваши отношения и с месье Юнесом, и с Жаном Обери — уже не ваша привилегия, это материал дела. Мы прекрасно понимаем, как непросто быть откровенным в таких вещах, тем более человеку с духовным саном. Но мы судим не вас. От ваших слов многое зависит.       С милосердно-скучающим видом («да у меня таких, как вы…») председательница откинулась на бархатную спинку стула, предоставив Даниэлю свободу говорить.       И он говорил.       Он говорил о том, что, когда люди проводят столько времени вместе, они естественным образом развивают не всегда романтическую, но особую связь. В первый год преподавания Даниэль не замечал чувств Юнеса. «То есть, — исправил он себя, — не хотел замечать». А когда Юнес ему наконец признался…       — Я ничего с этим не сделал. Пустил на самотёк.       — Вам было приятно незрелое внимание ученика? Мы говорим о подростке четырнадцати-пятнадцати лет.       — Я бы назвал его чистым. Не в смысле «целомудренным», а в смысле «безраздельным». — У Анри громыхнуло последним словом в голове. — Как для христианина превыше всего — Господь, так и я был для… Простите, Элиан.       Если прежде они и переглядывались, то украдкой. Теперь друг явно обернулся к кафедре, за которой, сидя на скамье, прятался Юнес. Анри попытался разобрать, в сговоре ли они. Юнес лишь слабо кивнул, мол, прощаю, а может, «всё правильно, Дани, так держать» — Анри пока ещё не определился.       — Вы не ответили на вопрос.       — Да, мне было приятно. Кому угодно было бы.       — Сомневаюсь, месье Дюфо. — В диалог вступил прокурор. — Согласитесь ли вы, что вы лицо излишне пристрастное в этом деле?       — Пожалуй.       — Мы увидели, до чего может довести слепая страсть, ярость или жажда мести — называйте как хотите. Не допускаете ли вы, что можете искренне, слепо заблуждаться насчёт личности подсудимого?       — Вполне. Допускаю, что воспринимал его чувства недостаточно серьёзно. С педагогической и человеческой точки зрения я халатно обошёлся с его юностью.       — Вы под присягой, месье Дюфо. И всё-таки чем вы можете убедить нас, что не искажаете факты в пользу обвиняемого? Почему мы должны вам верить?       — Вы мне не должны, — отрезал Даниэль. — Это я, присягнув, должен и исполняю свой долг.       — Так-так, — вмешалась председательница. — Ещё вопросы по делу?       — Последний, — пообещала адвокат Юнеса и вышла вперёд. — Месье Дюфо, вы когда-нибудь говорили месье Юнесу, что любите его?       — Конечно.       — Было ли вам известно тогда, как влюблённый подросток может расценить эти слова?       — Не уверен. Возможно, да. Думаю, должен был знать, но…       — Дали ли вы понять месье Юнесу, что такого рода отношений, к которым он стремится, у вас не будет? — Даниэль на это озадаченно подышал в микрофон. — Перефразирую: сказали ли вы хотя бы единожды месье Юнесу прямо, что ему не на что рассчитывать, и если да, поступали ли в соответствии с этим?       — Не думаю.       — Не думаете?       — Нет, — Даниэль как будто сдался под её напором. — Не говорил и не поступал.       — Вопросов больше нет.       У Анри скрутило в животе.       К чему ведёт защита? Почему Даниэль позволяет выставлять себя в дурном свете? Уж «единожды» он объявил Юнесу, Анри хорошо помнил. Неужели друг забыл? И неужели не играть по правилам оскорблённого ребёнка, не кинуться за ним по пятам после того, как он пытался унизить Даниэля, этого светлого человека — это не равно «поступать в соответствии»? О, если бы они вызвали в свидетельскую ложу Анри…       Судьи взялись препарировать отношения между Даниэлем и Жаном, и друг погрузился в воспоминания о ночи, когда отправился в бар.       — Как часто вы посещаете такие заведения? — спросила председательница.       — Нечасто, но случается.       Анри едва не поперхнулся воздухом: «И в скольких же барах тебе, Дани, случилось побывать за всю жизнь?»       — По отцовской линии у меня предрасположенность к алкоголизму, потому я стараюсь избегать подобных мест.       — Почему не избежали в ту ночь?       — Это произошло после того, как я узнал… прочёл блокнот Элиана и…       Прокурору срочно понадобилось вмешаться в рассказ. Попросив на это разрешения, он, как верный пёс, воззрился на председательницу. Та, подняв брови, несколько раз перевела взгляд с прокурора на Даниэля и обратно — и всё-таки согласилась.       — О каком блокноте речь, месье? — едва не выкрикнул прокурор свой вопрос.       — Блокнот для личных записей, — ответил Даниэль. — Наподобие дневника.       — Вы сказали, что читали его. Не прольёте ли свет на его содержание?       — Вопрос не по делу, — возразила председательница. — Никакого личного дневника в материалах нет. Обвинение готово его предоставить?       — Мадам, — прокурор откашлялся и без охоты пустился объяснять: — Дневника нет в материалах, потому что подсудимый сжёг его перед самым задержанием. Мы не можем утверждать, что дневник имеет отношение к делу. Но, исходя из того, как подсудимый повёл себя с ним, это вероятно.       — Хорошо. — Председательница снова повернулась к Даниэлю: — О чём вы прочли в дневнике подсудимого?       — О его чувствах ко мне, — не растерялся Даниэль. — В основном там было об этом.       — О чём-нибудь ещё?       — О школьной жизни.       — Упоминался ли в этом дневнике Жан Обери? — это снова отозвался прокурор.       — Нет, не думаю.       Анри осенило. Юнес писал об Обери. Да, точно писал, даже если сам о том не догадывался. Кем же был мистéр, если не Жаном Обери? Или даже наоборот: кем для Юнеса был Жан Обери в вечер, когда они втроём сошлись, если не самим мистéром?       Анри захотелось сейчас же открыть рукопись. Даниэль, скорее всего, до сих пор об этом не подозревает. С другой стороны, так, по-видимому, и лучше.       — Когда вы прочли дневник?       — Пятого декабря две тысячи шестнадцатого, — произнёс Даниэль с такой уверенностью, с какой называют дату своего рождения.       Председательница едва заметно на это кивнула. Она ему верит, решил Анри, он ей начинает нравиться, как и до последнего нравился Лафонтен. Он победит.       — В таком случае, — а вот прокурору Даниэль, безусловно, не нравился, — вы не станете отрицать, что после пятого декабря две тысячи шестнадцатого и до июля две тысячи семнадцатого, когда дневник был сожжён, в нём вполне могло появиться что-нибудь, о чём вы не читали и что могло бы иметь отношение к убийству Жана Обери?       — Пожалуй. — Даниэль помедлил. — Но даже если так, Элиан уже в этом зале, он признал свою вину. Написанное не имеет значения.       Прокурор, покопавшись в бумагах на столе, продолжил:       — На допросе подсудимый утверждал — тридцать первая страница, — подсказал он председательнице, и та тоже стала перебирать бумаги, — что в дневнике он писал исключительно о личном. Это, похоже, совпадает с тем, что утверждаете вы. В таком случае, месье Дюфо, — в интонации послышалась улыбка, — зачем, по-вашему, было жечь дневник?       — Возможно…       Даниэль запнулся и помолчал.       Анри понял, что к этому вопросу друг не готовился.       Это в некотором смысле и не было вопросом — это было выбором: честно ответить, что Даниэль не в курсе причины (Анри не сомневался, что Даниэль может лишь предполагать) и этим же сохранить свою репутацию и позволить присяжным самим, как бы выразился его друг, докрутить механизм — кому как угодно; или всё-таки назвать некоторую причину и дать повод втянуть себя в выяснения, чтобы самому контролировать этот механизм, пускай и в ущерб себе.       Услышав ответ, Анри почти не удивился: «Возможно, Элиан пытался защитить меня». Ну, конечно, Юнес — сама святость.       Или, вдруг подумал Анри, это он сам недостаточно сильно любит Ксавье Матисса?       Прокурор тем временем с ещё бóльшим любопытством поинтересовался:       — От чего ему вас защищать?       — Думаю, он не хотел, чтобы некоторые вещи, которые с нами происходили и о которых он, наверное, писал, стали известны кому-нибудь ещё.       — Например?       Пока Даниэль снова временил, Анри уже предчувствовал, что произойдёт дальше. Если друг не убедит присяжных, будто Юнес сжёг дневник из-за него, они посчитают, что в дневнике было доказательство спланированного убийства.       — Мы, — начал было Даниэль и сразу же поправил себя: — Я. Я однажды пригласил Элиана к себе домой.       Анри напрягся, вслушиваясь.       — Он поругался с отцом и приехал в Лош. Это были каникулы. Воспользовавшись моментом, я предложил провести оставшиеся два дня у меня.       — Предложили? Страница сто шестнадцать, — в этот раз прокурор не смотрел на председательницу, — здесь прилагается копия имейла, который вам отправила Мария Лафонтен, директриса Сен-Дени. В нём указано, что это она поручила вам присмотреть за месье Юнесом до окончания каникул.       — Это была моя идея. Мария Лафонтен планировала присмотреть за Элианом сама, но я предложил… свою помощь.       — Всё-таки предложили. Что ж, продолжайте. Что было дальше?       Даниэль опять помолчал, пока Анри мысленно поставил «птичку» напротив очередной неточности. Безусловно, о социальной инженерии Юнеса друг бы и под дулом пистолета не упомянул. Однако нельзя было сбрасывать со счетов и спутанность его сознания в последние полгода — с тех пор, как он стал усиленно пить.       — Что было дальше? — повторила председательница.       — Дальше мы… Мы выпили вина. У меня дома нашлось каберне-фран и…       — Вы предложили подростку выпить с вами? — уточнил прокурор.       — Нет. Предложил Элиан. Я не отказался.       — Почему?       — Элиан был расстроен. Он поругался с отцом и… Я не смог отказать.       — Вы сказали, что избегаете мест, вроде баров, потому что у вас склонность к алкоголизму. При этом дома вы держали вино?       Даниэль вздохнул в микрофон.       Анри понял наконец, чем занят прокурор: он не пытался подловить Даниэля на неточностях, нет; но он пытался дискредитировать Даниэля как свидетеля, чтобы даже его последовательные, аргументированные ответы больше не имели в глазах присяжных вес.       — Я купил две бутылки в подарок семье друга, но вторая бутылка не поместилась в мой багаж и я её оставил дома.       — Хорошо, — бросила председательница едва ли не в ту же секунду. — Что было дальше?       — Дальше мы выпили и… В общем, нам пришлось ночевать в одной постели.       «Ночевать!» — возмутился Анри про себя. Слишком многозначительно для собравшейся аудитории.       — Это всё, месье Дюфо?       — Нет, мы… Возможно, потому, что мы выпили, кое-что… — Даниэль снова запинался. — Элиан пришёл в состояние, которое мне не хотелось бы описывать в подробностях. Если я назову это возбуждением, надеюсь, все меня поймут. И затем я… Я держал его за руку, пока он — опять же, мне бы не хотелось…       — Мастурбировал? — добавил прокурор.       — Да.       — Кому?       — Кому?..       Воздух в зале застыл. Или это Анри перестал слышать.       — Месье Дюфо, вы сказали, что держали месье Юнеса за руку, пока он мастурбировал. Мой вопрос: кому он мастурбировал?       — Себе, месье прокурор.       Всё было не так. Анри прекрасно помнил. Значит, друг попросту это сочинял. Иначе из-за чего ему приходилось с такими потугами выжимать из себя слова?       Анри глянул на Юнеса: тот сидел, опустив лоб на сложенные руки, что бы это ни значило.       В давящей тишине Даниэль продолжил:       — Вполне допускаю, что Элиан написал об этом в своём блокноте.       — Допускаете?       — Это случилось после того, как я прочёл, так что я не могу утверждать… Тем не менее, если бы он не сделал этого, я бы удивился.       Адвокат защиты тоже нашлась с вопросом:       — Правильно ли мы понимаем, месье Дюфо, что после прочтения личного дневника и того, что произошло между вами и месье Юнесом в те дни, у вас не осталось ни сомнений, ни заблуждений насчёт природы его чувств к вам?       — Да, всё так.       Председательница обратилась к обеим сторонам: удовлетворены ли они ответом о личном дневнике подсудимого? Обе стороны согласились.       — Вернёмся к вечеру, когда вы пошли в бар.       — Как я уже сказал, я прочёл блокнот и, если не ошибаюсь, на следующий день, то есть ночь, отправился в бар. Я был… Мне нужно было расслабиться после всего, что… Так уж сложилось, что это оказался бар.       — И там вы познакомились с Жаном Обери? Как именно?       — Жан работал официантом. К нему обращались по имени «Жан Жене», так сказал его друг Карл, с которым мы выпивали вместе. Я… По-моему, я просто собрался уйти. Когда я искал выход, столкнулся с Жаном и заговорил. Мне показалось, ему не нравилось находиться в баре и делать то, что он делал: его постоянно дёргали за фартук, отказывались платить по счету и, скажем, не очень пристойно касались. Наверное, мне стало жаль его. Мы обменялись парой фраз, и он пригласил меня присоединиться к ним — не уверен, кто такие «они», но… Там должен был быть Карл и наверняка кто-то ещё, с кем они, думаю, выпивали вместе.       — Как вам кажется, почему он решил пригласить вас?       — Не знаю. Возможно, потому, что я назвал его Жаном Жене, а это, по словам Карла, радовало Жана. Он, может быть, посчитал, что я из «своих».       — И вы присоединились к ним?       — Нет. Мне нужно было в школу на следующий день, так что… Я просто попросил номер Жана, на всякий случай.       — Встречались ли вы с Жаном Обери после этого и до восьмого июля?       — Да — совершенно случайно, в церкви. Элиан был со мной.       — И вы представили подсудимого и Жана Обери друг другу?       — В общем-то, нет. Наоборот. Я… притворился, что мы с Жаном не знакомы. Только поздоровался с ним, так как он первым поздоровался со мной.       — Почему вы притворились, будто не знакомы?       — Потому что иначе это могло вылиться во что-то нежелательное. — Председательнице было этого мало: во что? Даниэль пожал плечами. — В ревность, может быть. Я не знал, как объяснить Элиану, кто такой Жан, не хотел расстраивать его.       — Понятно, спасибо. Вопросы?       Прокурор, покашляв, встал из-за стола.       — Месье Дюфо, что привело вас именно в этот бар?       — Ничего. Это было совпадением, я гулял по ночному городу, увидел вывеску и… вот.       — Вы сказали, что выпивали с Карлом, другом Жана Обери. Но Нина Обери, работавшая в тот момент на баре, утверждает, что вы ничего не заказывали.       — У меня не было денег с собой. Карл поделился своим виски, и мы разговорились. Я, по правде говоря, не планировал пить, когда уходил из дома.       — Вы не были знакомы с Карлом, но он запросто предложил вам свой напиток?       — Всё началось с того, что я попросил его одолжить мне немного, на одну порцию.       — В ту ночь, по словам Нины Обери, в баре было людно. Почему вы выбрали именно Карла?       — Не знаю, месье. Может быть, потому, что он был один и мы встретились взглядами и… Для меня попрошайничать на выпивку — не в порядке вещей. Я действовал по ситуации.       — Вы вели себя как рыба в воде, месье Дюфо.       — Это вам тоже мадемуазель Обери сказала? — Усмешка Даниэля как будто физически тронула слух Анри. — Я понимаю, к чему вы клоните. Но нет, до той ночи я не был знаком ни с Карлом, ни с Жаном. Я всего лишь умею расположить к себе людей. Без этого сложно было бы проповедовать.       — Допустим. И вы, значит, отказались от приглашения Жана выпить вместе из-за того, что на следующий день вам нужно было на работу?       — Да.       — Если бы не работа, вы бы согласились?       Когда Даниэль неохотно подтвердил, прокурор снова спросил — почему?       — Вы хотите услышать конкретную причину, которая сподвигла бы меня на гипотетический поступок? Ну, хорошо. Наверное, мне хотелось испытать себя, понять, что я на самом деле чувствую в обществе, — заминка, — таких людей. И, может быть, понять их самих, потому что и я оказался в каком-то смысле замешан в подобном.       — Таких, — подчеркнул прокурор, — людей? Каких, месье Дюфо?       — Гомосексуальных. Или хотя бы состоящих в однополой связи.       — Что ж, вопросов больше нет.       Защита, в свой черёд, потребовала деталей по встрече с Жаном в церкви: почему всё-таки Даниэль не решился ни представить Жана, ни объяснить это знакомство Элиану?       — Если вы, месье Дюфо, умеете расположить к себе, то и подобрать нужные слова для вас труда бы не составило. Чего вы избегали?       — Думаю, Элиан попросил бы меня больше не связываться с Жаном, а я бы не смог ему отказать. Это превратилось бы в условность, в которую я бы не верил и потому, полагаю, не стал бы исполнять.       Анри тоже всё меньше и меньше верил — своим ушам.       Нет, он исправно следил за мыслью, узнавал голос Даниэля, его манеру выражаться, его тембр, лексикон, — но смысл ускользал, будто речь шла не о его друге. Так бывает, когда подслушиваешь чужой диалог: истории без конца и начала. И пусть выдумки по поводу написанного в дневнике Юнеса с определённой натяжкой можно было назвать жертвой Даниэля в угоду его протеже, то как насчёт всего остального? Разве Анри о том не читал? А может, читал недостаточно внимательно? Желание подсмотреть в рукопись зудело на кончиках пальцев: когда это Дани просил у Жана номер? И когда это он не возводил своего Юнеса на пьедестал и не держал бы данных ему обещаний?       Щелчок — кейс поддался, Анри замер. На него смотрел судебный пристав.       Даниэль то и дело переступал с ноги на ногу. Анри почти ощущал, как тянет у друга в пояснице. Но вопросы не иссякали.       «Расскажите, почему вы бросили преподавательство», — велела председательница, и он рассказывал — он не бросал. В луче судейского прожектора снова обозначился блокнот Юнеса — эфемерный камень преткновения, переломный момент, точка невозврата. Пока обвинение подыскивало вопросы, адвокат защиты встала перед Даниэлем.       — И вы не пытались оправдаться, когда о вашей связи с месье Юнесом стало известно? Вам не хотелось остаться рядом с ним?       — Хотелось. Прошу прощения: по-вашему, как часто общество оправдывало священников, уличённых в связи с детьми? Это противостояние давно проиграно, для меня — отчасти справедливо.       — Когда вы сообщили месье Юнесу об уходе? Какова была его реакция?       — Я не сообщал. Он узнал об этом не от меня.       — Почему так вышло?       — Мне казалось, он не готов это слышать.       — И вы решили, что лучше исчезнуть, ничего не объяснив?       — Лучше, чем плакать над тем, чего не исправить.       — Когда месье Юнес всё-таки узнал, что произошло?       — Он попытался вызвать у меня ревность. Думаю, его целью было вынудить меня признаться, что я ухожу.       — Но вы на его уловки не поддались?       — Нет. Я… Я понимал, что некоторые вещи он делает умышленно. Он целовался с одноклассницей при мне и, если хотите, всячески старался внушить мне идею, будто он перестал мной интересоваться.       — И что вы сделали?       — Ничего. Мне это, пожалуй, было на руку. Я не смог бы начистоту обо всём с ним поговорить, потому… В определённой мере я использовал, как вы сказали, его уловки, чтобы увеличить между нами расстояние.       — Вам не кажется это безответственным по отношению к человеку, который к вам глубоко привязался?       — В тот момент не казалось.       — Тогда зачем вы согласились уехать с ним в Сен-Лис, когда он вам предложил?       — Я не соглашался, я… — Помявшись, Даниэль в который раз обречённо вздохнул. — Я не смог ему отказать.       У Анри прошла дрожь по телу. Ему как Божий день было ясно, что друг нагло сочиняет и нарочно повторяется, будто жонглирует ограниченным набором фраз. И всё же как изобретательно он с этим справлялся: образ ангела-хранителя рассыпался на глазах, лощёный Даниэль блестел теперь оттенком жалкости. На месте Юнеса Анри бы уже воем выл: чёртов лжец!       На это же указал и прокурор. Председательница в свою очередь велела продемонстрировать видеозапись с допросом Юнеса, и в зал вкатили огромный монитор на треноге, разместили так, чтобы всем, кроме Юнеса, было видно. На записи тот, развалившись на стуле перед следователем, называл Даниэля отцом и мудрствовал, что никто в его жизни не заслуживал этого слова так, как Даниэль. Следователь находился за кадром, перспектива камеры искоса охватывала Юнеса в полный рост.       «Что ещё вам рассказать?» — Юнес умаянно дёргал ногой. — «Что угодно. Какой он человек?» — «Хороший». — «Подробней». — «Это обязательно? Он здесь ни при чём». — «Убеди меня».       Юнес потирал шею, разминал её; иногда поглядывал в сторону: Анри решил, то там, кроме следователя, находилась и его адвокат. В нижнем углу экрана мерцала дата: 02.10.2017, в верхнем — длительность до миллисекунд: 02:58:13:563. «Я уже весь зад отсидел», — проворчал он, и кто-то из присяжных едва не прыснул в кулак. «Так встань», — ответил следователь. «Можно закурить?» — «Нет». — «Ну, он типа безупречный». — «Кто?» — «Отец Дюфо. Всегда знал, как правильно, по-человечески правильно. Заботился обо мне, всё мне прощал». — «Ты чудил?» — «Не без этого». — «Что делал?» — «Да всякое. Неважно». — «А что важно?» — «Это вы мне скажите». — «Давай про Даниэля Дюфо, ещё раз: он какой?» — «Непогрешимый». — «Какой?» — «Морально правильный, так что ли? Стихи пишет. Отчитывал меня за то, что давлю муравьёв, ну, знаете… Левша кстати. То есть, амбидекстр». — «Это какое-то извращение?» — «Ха-ха. Смешно». — «Ещё?» — «Не знаю. Красиво говорит». — «Заговаривал тебе зубы?» — «Нет, скорее я ему». — «И как успехи?» — «Никак. Он слишком благороден для этих земных делишек». — «Что за делишки?» — «Разные. Секс там, петтинг…» — «И петтинга не было? Почему?» — «Потому что он не такой». — «Не какой?» — «Непогрешимый».       На этом запись остановили.       — Месье Дюфо, — обратился к нему прокурор, — складывается впечатление, что вы компрометируете себя. Это так?       — Отнюдь.       — Значит, подсудимый на допросе врал? Вы не кажетесь безупречным, по крайней мере, если верить вашим словам.       — Сказанное Элианом говорит больше о его юношеской наивности, чем обо мне.       — Следуя вашей логике, ваши слова о подсудимом — это слова о вас. Как прикажете по ним судить?       — Извините, этого я не знаю. Я не Господь Бог.       Беседа с Фемидой обрела вещественность, когда в зал вынесли складной нож в прозрачном пакете. Узнаёт ли его Даниэль? Он в нерешительности предположил, что это нож Юнеса.       — Вы не уверены?       — Я видел его один раз, было темно.       — Допустим, это он. Подсудимый угрожал вам этим ножом?       — Нет. Он им угрожал себе.       Монитор на треноге зашипел белым шумом. Анри было подумал, это у него в голове.       На новой записи Юнес сидел с локтями на коленях, уткнувшись лбом в по-молитвенному сложенные руки. Пятое октября.       «Плохо спалось?» — «Угу». — «Да уж, не хоромы. Но ты привыкнешь». — «Угу». — «Ну, рассказывай. Жан Обери — не первая твоя жертва?» — «В смысле?»       Показалась линия глаз с отёкшими веками.       «В прямом. В кого ещё ты тыкал своим ножом?» — «Ни в кого». — «А как же Даниэль Дюфо?» — «Я этого не делал». — «Не делал чего?» — «Не ранил его». — «Так его всё-таки кто-то ранил? Что ты об этом знаешь?» — «Слушайте, я не прикидываюсь, говорю как есть. Жана ранил, отца Дюфо — нет. Это вообще не связано, абсолютно». — «Убеди меня».       Запись поставили на паузу.       — Что скажете, месье Дюфо? — спросил прокурор. — Была ли у вас рана? Нина Обери утверждает, что делала вам перевязку.       — Это был лёгкий порез, исключительно по моей вине.       — Вот как? Если подсудимый этого не делал, почему, по-вашему, он не хотел об этом говорить?       — Думаю, он меня защищал.       — Опять защищал?       — Да, наверное. Не самый мой дальновидный поступок.       — Этот порез был нанесён ножом месье Юнеса? — спросила председательница. — Расскажите об этом.       Анри снова различил нечто знакомое, что уже слышал: Элиан был расстроен, обманут, с лезвием у горла; Даниэль своими руками направил остриё в себя. «Понимаете ли, — ясно произносил друг, и Анри слышал улыбку, — сопротивляться обстоятельствам сложно. Если в замкнутом пространстве есть нож, он обязательно кого-нибудь ранит».       По лицам присяжных пробежала тень. Они, догадался Анри, тоже запутались в гордиевом узле историй. Прежде чем судить — кому верить?       Председательница сняла очки и покачала ими, держа за ушко. По мнению Анри, вылитая Лафонтен.       — Верно ли сказать, что месье Юнес шантажировал вас?       — Нет. Шантаж — это поиск выгоды. Отчаянные люди не ищут выгоду, они хотят закончить свои страдания.       — Мне кажется, мы вас не понимаем. Зачем вы ранили себя?       — Если вы когда-нибудь имели дело с потенциальными самоубийцами, то наверняка знаете, что правильных решений нет. С зацикленным на собственных страданиях разумом нужно быть очень деликатным, нужно уметь его удивить. Лучше уж мой порез, чем…       Репетировал, догадался Анри, точно репетировал.       — Это сработало?       — По-моему, сработал поцелуй.       — Вы ранили себя и поцеловали месье Юнеса? Или сначала поцеловали, а потом…       — Не совсем. Я сделал это одновременно.       «Что за цирк!» — вскричала Нина. Судья рядом с председательницей хмурился, будто его разбила мигрень; присяжные чесали в затылке и оглядывались, точно зрители после затянувшегося спектакля, когда сияние театральных ламп снова опускается на зал.       «Мы не затем собрались, — верещала Нина, — чтобы слушать бредни мазохиста!» Адвокат обнял её за плечи и постарался усадить.       «Прошу прощения», — председательница — Даниэлю. — «Всё в порядке», — заверил он.       В нём отозвалась изощрённая нечувствительность. По крайней мере, Анри знал, что, к счастью или сожалению, друг в самом деле пропустил чистоплюйство Нины мимо ушей. За два года в школе он отрастил дополнительный слой кожи.       — Перейдём ко дню, когда месье Юнес встретил Жана Обери.       Анри больше не смотрел: бесполезно. Он свесил голову, скорчился от собственной неуместности. И зачем он только приехал в Париж?       — Восхищён? — голос председательницы. — В чём это проявлялось?       — Заинтересовался книгами Жана, даже вслух читал, — голос Даниэля.       Анри понял, что упустил какую-то часть.       — По-вашему, можно ли восхищаться и при этом ревновать?       — По-моему, только так и можно. Вы не станете ревновать к тому, чьих достоинств не признали.       — Всё-таки вернусь к вашей логике, — голос прокурора. — Подсудимый лично говорил вам о своём отношении к Жану Обери или вы спекулируете? Если первое, то что помешало вам пресечь ревность на корню? Если второе, не значит ли это, что вы проецируете ваше собственное восхищение Жаном на подсудимого?       — Слабый аргумент в суде, но за два года я научился различать, как Элиан выражает восхищение.       — Так значит, при вашем глубоком понимании механизмов ревности, вы сознательно позволили подсудимому ревновать?       — Месье, — голос председательницы, — пожалуйста. Что вы хотите сказать?       — Я хочу сказать, что этот свидетель противоречит себе и ничего не понимает в чувствах подсудимого.       Когда наступила очередь обнажить чувства Жана, Даниэль стряхнул с них последний покров и рассказал, что Жан, подбив Карла на самоубийство из-за украденной цепочки с крестиком, после и сам страдал так, что готов был умереть. Затеялся хаос.       Нина едва не взобралась на стол, доказывая, что её брат — не суицидник и в петлю никого не толкал, и что золотую цепочку с крестиком Жану подарил именно Карл, она своими глазами видела, а Юнес её бессовестно прикарманил.       С противоположной стороны вдруг закричал Юнес: «Он сам мне её всунул!»       Даниэль тоже мог бы что-нибудь сказать, ему бы это далось проще, и его речь, усиленная микрофоном, словом Всевышнего снизошла бы на толпу. Но он молчал. Анри поднял взгляд: друг с философским спокойствием, сгладившим его профиль, наблюдал за беснующимся Юнесом. Анри бы сказал «любовался», но больше не льстил себе мыслью, будто разбирается в том, что испытывает друг.       — Она у вас? — всё же шепнул Даниэль, и динамики под потолком донесли этот томный вздох до каждого. Из-за царившего гвалта Анри не расслышал ответ. Как только судейский молоток дробью вынудил зал к тишине, друг попросил: — Нельзя ли вернуть цепочку Элиану?       — Это улика, месье.       — Это улика другого преступления. Её у меня украли.       — Вы же сказали, что восьмого июля подарили её Жану?       — Если бы у меня был выбор, я бы подарил не ему.       — Если бы у меня был выбор, — взвизгнула Нина, — я бы выгнала тебя из бара взашей! Чтобы никогда, слышишь, ни-ко-гда…       — Ой, да завались ты! — Юнес, насколько Анри видел, даже покраснел. — Он хотел сдохнуть, понятно? Умолял меня! И тебя, дуру, он ненавидел!       Председательница опять постучала молотком.       — Месье Юнес, вам микрофон не включали.       — Она его гомиком звала, — завершил он и плюхнулся на скамью.       Следующую запись на экране Анри, как и все в зале, смотрел затаив дыхание и боясь моргать. Юнес же, улучив момент, таращился на Даниэля.       «Расскажи мне про тот вечер, десятого июля», — предложил голос следователя, и Юнес закатил глаза. — «Уже рассказывал». — «Расскажи ещё раз. Я забыл».       Тогда Юнес взялся чеканить, как чеканил Анри заученные лекции по каноническому праву: пережёвывая каноны, дисциплины и права до той степени, что они теряли смысл.       «Я решил забрать свои деньги и поехать к бабушке в Сен-Лис. Оттуда — в Лурд, чтобы найти отца Дюфо». — «Передумал дуться?» — «Передумал». — «Почему?» — «Переосмыслил». — «Почему?» — «Ну, потому что очухался, успокоился и пожалел». — «Дальше. Когда приехал в Лош?» — «Около шести. Жан был дома один. Он отдал мне деньги и позвал выпить с ним. Я не особо хотел, но это вроде как был шанс». — «Шанс?» — «Шанс узнать что-нибудь о том, что у них там с отцом Дюфо. И мы пили, пили, всё было окей, и тут я спросил…» — «Где вы пили?» — «В гостиной». — «Подробней. Где вы сидели?» — «Ну, я в кресле. Он на диване». — «Рядом с тобой?» — «Не рядом. В другом конце дивана». — «Почему?» — «Откуда я, блин, знаю». — «Может, ты не очень-то нравился ему?» — «Может быть. Зачем тогда было меня звать». — «О чём говорили?» — «О разном. В основном о книгах Жене. Он предложил мне одну, просил начитывать и отправлять ему голосовыми сообщениями». — «Любишь читать?» — «Иногда. Если советуют. Комиксы раньше брал у друзей». — «Раньше?» — «Ага». — «А потом?» — «Потом друзей не стало». — «Куда делись?» — «Никуда. Посчитали, что я педик». — «Ну, а ты?» — «Частично. Не знаю». — «Общался с такими, как сам?» — «С какими? Запавшими на священников? Покажите хоть одного». — «Ровесники не интересны?» — «Мне так-то девушки интересны. Просто не доходило до, ну, серьёзного». — «Ладно. К Обери. И ты спросил…» — «Спросил, что между ними было, ним и отцом Дюфо». — «Он тебе в прошлый раз рассказал, нет?» — «Ну, по факту — ничего конкретного. Только про цепочку и крестик. Но то я и сам видел, как отец её отдал, они на кухне шушукались… И ещё намекал на всякое, что было между ними, но ничего прямо не сказал». — «Это я слышал. Ты спросил — и?» — «И ничего. Он опять увильнул. Спросил типа «а что мне будет за то, что я скажу?», а я такой: «Могу показать, что тебе будет, если ты не скажешь», — и достал нож. Это была шутка. Я всегда его с собой ношу, ну, вне школы. В школе держал под матрасом. Память о брате. Он сказал: «Ну, показывай», я сказал, чтобы он не переводил стрелки, он — ну так заставь меня». — «И ты заставил?» — «Нет. Он провоцировал меня». — «Как?» — «Говорил, мол, мне есть что рассказать, ты только добейся. Но мне уже стало не до того. Думал, уйти, не терять время, всё равно он по-хорошему не скажет». — «А по-плохому?» — «Да нечего ему было сказать. Я это уже понял, может, не тогда, но сейчас». — «Почему же не ушёл?» — «Потому что он начал бесить меня, называть, э-эм, ссыклом, мне это не нравилось, он это видел и продолжал. Ты что, спрашивал, когда дрочишь, тоже не кончаешь? Мол, доводи до конца. Я уже встал, и тут он сказал: «А может, я хочу, чтобы ты меня убил?» Я назвал его сумасшедшим, ну, нецензурно, и сказал — это твои проблемы. Он ответил — теперь и твои, и закинул ноги на стол, не дал мне пройти. А потом… Потом он сказал, что не хочет жить, потому что человек, которого он любит, умер». — «Так и сказал?» — «Не совсем. Сказал: а ты бы не тронулся умом, если бы твой любимый Даниэль откинулся из-за тебя?» — «И ты его пырнул». — «Нет. Я его пырнул после того, как он сначала, в прямом смысле нарыдавшись, зарядил мне, мол, ты не достоин Даниэля, раз не способен понять меня, ты не умеешь любить». — «Ты, конечно, другого мнения о себе?» — «Нет, почему? Он был прав, я не достоин». — «И за это ты его пырнул?» — «Нет. За то, что он напросился». — «Как?» — «Он полез ко мне. Он…»       Юнес издал недоверчивый смешок.       «Он прикинулся, что собирается, не знаю, изнасиловать меня?» — «Что он делал?» — «За руки хватал, за шорты, пытался повалить на диван. Херь всякая». — «Ты испугался?» — «Э-э, нет. Я… Меня это сбило с толку. Я был пьян. Он говорил при этом — я сделаю с тобой то, что сделал со мной твой Даниэль». — «Так вот за что ты его пырнул?» — «Да нет. Даниэль бы не… Он врал. Он имел в виду, либо я его, либо он меня. В общем, я разозлился. Ну, и мне его стало жаль. Я оттолкнул его, придавил коленом к дивану — прямо в живот, — он не сопротивлялся, он даже щерился мне, как маньяк». — «И ты наконец пырнул его». — «Да». — «Куда?» — «Не знаю. Куда попал». — «В печень». — «Я не специально». — «Как ты бил?» — «Вот так».       Он согнул правую руку в локте, поднося кулак к левому плечу, и сымитировал удар от себя.       «Так удобнее». — «Ты хотел его убить?» — «Нет, хотел, чтобы он заткнулся и прекратил выделываться». — «Он прекратил?» — «Нет, он ещё сильнее заорал. Потом попросил провернуть. Ну, лезвие в нём. Просил вынуть и добить». — «Но ты решил только вынуть?» — «Нет. То есть я бы не оставил свой нож торчать в нём. Я вообще не то имел в виду, я… Он очень старался и в итоге вывел меня». — «Ты уже знал, что Жан Обери был другом твоего брата?» — «Нет. Нет, блин. Я… Если бы я знал, я, думаете, стал бы вот так с ним? Если он был за моего брата…» — «А откуда ты знаешь, что он был за твоего брата?» — «Ну, вы же сами сказали — друг». — «Так, давай дальше. Ты вынул из него нож — что было потом?» — «Потом он сказал забрать цепочку, она типа ему больше не нужна была. Сказал — Бог послал мне тебя, больше мне ничего не надо». — «Что насчёт книги?» — «Нотр-Дам-де-Флёр? Ничего. Я ещё до того положил её в рюкзак. И забыл о ней». — «Что ты чувствовал?» — «Пока не вынул нож из него, ничего. Когда увидел кровь, много крови, осознал. Ну, хотелось блевать. Спросил, может, «скорую»? Он сказал, что заявит на меня, если вызову. Тогда я вымыл руки, стёр пятна с кроссовок и ушёл. Он сказал мне вслед «спасибо, мой Нотр-Дам». — «И потом ты собрался ехать в Сен-Лис?» — «Нет, я поехал домой. Потратился на такси». — «Почему?» — «А вы бы поехали после такого?» — «Значит, ты знал, что смертельно ранил Жана?» — «Нет!»       Юнес шлёпнул ладонями по коленям, глаза сверкнули.       «Я думал, его сестра скоро вернётся и… Я никогда никого так не ранил. Дрался, ломал стулья, разбивал окна. Но чтобы вот так, ножом… Нет. Мне просто было гадко, вот и всё».       «Вот и всё», — повторил про себя Анри.       Зал зашевелился, Юнес на экране — застыл. В позе незавершённости, с приоткрытым ртом, он смотрел в камеру, словно обнаружил своих надзирателей.       Послышались всхлипы, и Анри заметил, как дама в шерстяном платье, сидящая далеко впереди, ближе к скамье подсудимых, сотрясает плечами. Настоящий Юнес только скосил в её сторону взгляд и сейчас же отвёл его: не как стыдно было.       — Что скажете?       Даниэль ничего не сказал. Затем всё-таки предположил, что Юнес был не полностью правдив: он испугался угроз Жана и поэтому поддался фатальному «либо-либо». Прокурор с раздражением бросил ручку на стол.       — По-моему, подсудимый чётко ответил, что это не так. И не похоже было, чтобы он лгал.       — Я не утверждаю, что он лгал. — Даниэль выдерживал ровный тон. — Но человек не всегда способен контролировать страх унижения. Иногда может показаться, что признать этот страх — почти то же, что унизиться. Четырнадцать раз я исповедовал жертв изнасилований. Четверо из них были юношами, трое из четырёх — гетеросексуалами. Все трое теми или иными словами говорили одно: это случилось не потому, что они не могли постоять за себя, а потому, что не верили, будто с ними может такое случиться. Они были уверены, что насилуют только женщин. Именно это повергло их в ступор и…       — Не клоните ли вы к тому, что подсудимый недостаточно осведомлён об опасности? Мы ознакомились со школьной программой Сен-Дени, нужные предметы — в списке.       — Наоборот, думаю, он слишком хорошо осведомлён, потому и…       — Значит, после увиденного вы считаете, что подсудимый не собирался убивать Жана Обери?       — Я считаю, что всё было так, как Элиан сказал: он ранил Жана под эмоциональным давлением.       — Вынесите, пожалуйста, книгу.       По указанию прокурора книгу положили на кафедру перед Юнесом, поручили ему открыть на определённой странице и прочесть. Юнес откашлялся, но его голос всё равно осип.       — Убить тебя, Жан, убить. Не в том ли всё дело, что я хочу знать, как буду себя вести, глядя, как ты умираешь от моей руки? — Распорядились, чтобы он перелистнул несколько страниц и читал дальше. — Я говорю об убийце сознательном, читай — циничном, который осмеливается взять на себя право нести смерть, не взывая ни к каким другим силам; ибо солдат, убивая, не несёт ответственности, равно и сумасшедший или ревнивец, или тот, кто знает, что будет оправдан. — И дальше: — Нотр-Дам-де-Флёр совершенно не похож на тех убийц, о которых, я говорил. Он был — можно так сказать — убийца невинный.       — Что это? — спросил Даниэль, повернувшись к прокурору.       — Это, месье Дюфо и господа присяжные, версия, в которую вцепилась защита и пытается нам продать: маска невинного убийцы.       — Нет-нет, простите, — Даниэль скромно поднял руку, — имею в виду, почему именно эти цитаты?       — Потому, месье Дюфо, что именно их подсудимый подчеркнул.       — Это не я, — фыркнул Юнес.       — Выключите ему микрофон.       — А комментарии на полях к этим цитатам есть? — Даниэль оглянулся на Юнеса, и тот мотнул головой. — Значит, это не он. Послушайте, это было бы крайне глупо — выдавать себя вот так. Это не более, чем совпадение.       Адвокату Нины тоже нашлось чем поделиться.       — По словам Нины Обери, её брат всегда был верующим, а с некоторых пор стал весьма религиозен и даже начал посещать церковь. Месье Дюфо, по-вашему, мог ли христианин переложить божественное бремя вершить человеческой судьбой на другого человека?       — Быть христианином — не значит быть безгрешным, увы, — тон Даниэля звучал всё уверенней.       Если Анри не почудилось, прокурор хмыкнул с вежливым пренебрежением:       — А то, что подсудимый ранил Жана Обери в печень — напомню: от такой же раны скончался Франсис Юнес, — вам тоже кажется обыкновенным совпадением?       — Жан, насколько мне известно, никак не был связан с Франсисом. Или следователь, — и Даниэль указал рукой в экран, — не блефовал?       — Нет, не блефовал, месье Дюфо. Жан Обери и Франсис Юнес принадлежали к одной уличной группировке. Франсиса ранили на глазах у Жана. Что скажете теперь?       — Что ж, это… Новость. Элиан, по-моему, ничего мне об этом не говорил. — По интонации Анри догадался, что Даниэль и впрямь удивлён. — Тем не менее, я не нахожу в этом скрытый подтекст. Если Элиан знал, что они были друзьями, я задам тот же вопрос: зачем он поступил так с другом брата? Он в Франсисе души не чает.       — Подтекст можно не искать. Достаточно знать, что от подобных ран умирают, если вовремя не оказать помощь. Подсудимый это знал.       — Не отрицаю. Но руководствовался ли он этим знанием, — Даниэль развёл руками, — одному Господу известно.       Действительно, прокурор обладал досадной — для Даниэля и Юнеса — проницательностью. Словосочетание «невинный убийца», и теперь Анри это ясно видел, как нельзя точнее вскрывало тактику защиты. С другой стороны, все ли присяжные были настолько же сообразительны, уловили ли они суть цитат? Анри сомневался.       Когда адвокат Юнеса в который раз намеревалась вспомнить ссору между Даниэлем и Юнесом у Жана дома, Анри полуосозанно закивал. Так кивают в поддержку слаженной теории, излечивающей сумятицу мира, утешающей, ублажающей ум. Не то чтобы Анри безоговорочно верил — он, скорее, наконец поверил, что бороться за эту версию — правильней всего. Всему своё место: Жану — в могиле, истине — в кейсе для документов, деформированным историям и спектаклям — в театре и в суде.       Под виртуозным натиском — Анри так и не понял, повезло ли Юнесу с государственным адвокатом или у его семьи чудом нашлись деньги на частного — Даниэль утрачивал важность и рыцарство, с которыми вступался за своего протеже. Стоило адвокату спросить: «Что вы испытывали к Жану Обери в тот вечер?», как Даниэль сделался каким-то маленьким.       — Некоторую симпатию… Да, симпатию, — голос нежнел, — как при первой встрече. И благодарность за то, что он нас приютил.       — По-вашему, вы проявляли что-то, что могло вызвать ревность месье Юнеса?       — Сложно сказать. Элиан был единственным близким мне человеком, за два года естественно привыкнуть к этому. А непосредственность Жана — это контраст всему одинокому и изолированному, я бы так это назвал.       — Уточните ещё раз: в прошлом связывало ли вас с Жаном что-то большее?       — Кроме духовной симпатии, ничего.       — Объяснили ли вы это месье Юнесу до того, как…       — Нет.       — Почему?       Даниэль как будто отмахивался от назойливого комара. Анри воображал его страдальческую гримасу: ни прогнать, ни прихлопнуть.       — Примирение могло бы привести нас — по крайней мере, меня — в морально неприемлемое для священника положение.       — Какое положение вы имеете в виду?       — Допустим, любого рода сексуальный контакт.       — То есть вы не отрицаете, что были склонны к контакту, поэтому решили не рисковать?       — Я был склонен не отказывать и знал об этом.       — Почему же тогда вы сказали месье Юнесу, что хотите его? Или такого не было?       — Мне нужно было его задержать.       — Значит, вы ему солгали?       — Не полностью. Я… меня влекло. При этом я боялся последствий.       — Последствий чего, месье?       — Наверное, всего: и нашего сближения, и его ухода. Я потому и сказал то, что, как я надеялся, могло его остановить.       — Остановило?       — Нет. Элиан ушёл.       — Позвольте уточнить: вы сказали подростку, ищущему вашего внимания, что хотите его, а он ушёл? Возможно, он неправильно понял ваши слова?       У Анри похолодели ноги. Глянцевые оксфорды, которые он обычно надевает лишь к приезду Ксавье Матисса, как будто увеличились на размер. От предвосхищения помутнело в мозгах.       Не может быть такого, чтобы адвокат спустила Даниэлю с рук тот последний отказ. И покуда сам отказ — признак стойкости и добродетели, волноваться не о чем. Но тактика защиты нуждается не в добродетельном священнике, а в покорном ветхозаветном козле отпущения. И она его, конечно, получит, Анри видел это каким-то пророческим взглядом.       Итак, Юнес тем вечером во мраке бара требовал доказательств — присяжные, судьи и даже прокурор поверили охотно, — которые Даниэль не мог предоставить. «Почему же вы не поцеловали его? — с профессиональным коварством спросила адвокат, как бы предваряя кульминацию. — Однажды это сработало».       Этого было бы мало, сокрушался Даниэль. Анри померещилось, что у друга началась одышка.       Но взыскательность судей к доводам только росла. Вот уже и не взыскательность, а желание хлеба и зрелищ: докажи нам, что не мог доказать ему. Друг не ошибся, назвав страх унижения самим унижением — разве что отсроченным.       Председательница вмешалась:       — Включите микрофон месье Юнесу, пускай прокомментирует. Может, месье Дюфо не знал, чего вы от него хотите?       — Я знал, — бросил Даниэль, урвав момент. — Фелляцию.       Он пытался быть корректным. Кое-кто из присяжных переглянулся, наверняка впервые слыша о таком. Зато дама в изумрудном платье поднялась и устремилась на выход. Анри отметил строгую линию её подбородка, точно она сжимала челюсть.       Из уважения зал умолк. Когда дверь закрылась, председательница снова заговорила, поправив очки:       — Значит, вы не согласились и месье Юнес ушёл, потому что ему не хватило доказательств? Да-да, пожалуйста, — она жестом передала слово адвокату защиты.       Адвокат, заложив руки за спину, принялась расхаживать перед свидетельской ложей.       — Разрешите мне закрыть глаза на ваш сан, месье Дюфо, как сделали это вы, и задать вопрос: почему вы не согласились? Я очерчу обстоятельства, — это адресовалось присяжным. — Месье Дюфо признался месье Юнесу в любви, испытывал влечение, целовал его и на момент события больше не являлся его учителем, а месье Юнес достиг возраста согласия. Все эти факты не были для месье Дюфо, человека образованного, тайной. Так почему, — и она опять развернулась к Даниэлю, мантия обвилась вокруг её ног, — вы, побудив месье Юнеса к контакту, вдруг изменили свою позицию?       — Я мог. — Он помолчал, упираясь руками в кафедру ложи. Анри видел, как пальцы друга впились в деревянный край. — Я боялся, что нас застанут… Что Жан… Мы были не одни. Теперь это звучит жалко и стыдно, но…       Рано или поздно приходится встать на колени.       Анри на всякий случай поднёс кулак ко рту, опасаясь горестно вздохнуть. Вдруг Даниэль вовсе не притворялся? Вдруг ему навязали вину? Всё это началось ещё со школьной медсестры.       Анри в какой-то мере выпал из времени и пространства, решив, что прочувствовал суть фрактальности. Тут и Лафонтен-председательница, и ван Дейк, раздвоившийся на адвоката Нины и лысеющего прокурора, и адвокат Юнеса — альтер эго Арно, худая, как щепка, и зелёная, как недоспевшая слива. Остальные — под масками присяжных и судей, в костюмах приставов и родственников Жана, безмолвные чучела. Все они танцуют вокруг трупа, а стало быть, вокруг чего-то не существующего — или хотя бы несущественного. Жану, очевидно, была одна дорога, и Юнес его сопроводил.       Анри уяснил это, но, как и прежде, не имел возможности высказаться. Он в этой истории обретает голос, лишь когда Даниэль взывает к нему.       Адвокат Юнеса осаждала ложу со всех сторон:       — Вы не вступили в контакт. Что произошло потом? Месье Юнес ушёл?       — Да… То есть нет, не сразу. Я попытался его задержать, сказал, что… В общем, сказал то, что Элиану не понравилось. Я рассчитывал, что если его это заденет, он останется, хотя бы ради выяснений, но…       — Что вы сказали?       — Что Жан меня испортил, а Элиан, так я говорил, видно, зол, что ему, в отличие от Жана, не удалось… Это была неправда, конечно.       — Что вы подразумевали под «испортил»?       — Что-то вроде «склонил меня к близости». Я… Я, безусловно, не имел ничего конкретного в виду, это было просто слово, которое, я знал, Элиан интерпретирует именно так.       — И что было потом?       — Элиан ушёл.       — Ваши слова не подействовали?       — Очевидно, нет.       — Когда вы это поняли?       — Сразу, как только… Он открыл дверь и вышел.       — Вы не пошли за ним?       — Нет. Я не успел, не знал как и что сказать, и…       — Ещё раз, месье Дюфо. — Она продолжила медленно, в придирчивости сузив глаза: — Правильно ли мы понимаем, что, после всего сказанного и сделанного вами, вы, осознавая серьёзность влечения месье Юнеса к вам, зная о его склонности к самоповреждениям и о том, что у него с собой нож, позволили ему, в нетрезвом состоянии, в неведении о ваших настоящих отношениях с Жаном, покинуть дом?       — Да.       — Вы, значит, предоставили влюблённому подростку под воздействием алкоголя разбираться с его чувствами в одиночку?       — Выходит, что так.       — Хорошо, — с преувеличенным недовольством кивнула она, будто ответ её разочаровал. — Если бы вы могли что-нибудь изменить, что бы это было?       — Я бы, наверное, никогда не приехал в Сен-Дени.       Юнес схватился за книгу и запустил ею ребром вперёд. Вращаясь, как бы мог вращаться нож в полёте, она миновала голову Даниэля в сантиметрах — так показалось Анри с его дальнего места — и упала к ногам Нины.       — Наручники, — скомандовала председательница.       — Это всё, что у меня было! — завопил Юнес, оттопыривая руки к приставу. — Ничего не осталось!       Адвокат прошла к своему столу, рассекая линию взгляда между Даниэлем и Юнесом, как марафонец срывает финишную ленту.       — Вопросов к свидетелю больше нет.       Когда Даниэль спустился с ложи, Юнес всё ещё плевался ему в спину: «Жалеешь, да? Ну и катись!»       К удивлению многих, Даниэль не покинул зал, а сел в первом ряду галереи. Это тем более задело Анри: не мог сесть поближе? Вместе с тем это означало, что друг неплохо держится.       Первой о наказании просила сторона обвинения.       Прокурор снова ловко перетасовал факты и домыслы, и его легенда наконец обрела ясность в представлении Анри: и бить в печень правше-Юнесу было не с руки, и алкоголь — отягчающий фактор, и, в конце концов, «посмотрите, как он швырнул книгой, а ведь он сейчас даже не пьян». Кейс обжигал сквозь плотную штанину.       Прокурор вытащил Нину на середину зала, чтобы присяжные посмотрели на её скорбное лицо. Анри вообразить не мог, что та на такое способна.       — Мы никогда не узнаем, что на самом деле сказал Жан Обери, прежде чем подсудимый проткнул ножом ему печень. Но мы можем сделать вывод, что Жан был человеком компанейским и не ждущим подвоха. Когда он признался месье Дюфо, что довёл своего любовника до суицида, он не хвастался этим, о нет, — макушка, похожая на скорлупку яйца, поколебалась в центре зала. — Он раскаивался. Действительно ли Жан довёл того, кого любил, до трагедии — загадка. Но он взял на себя вину, ведь чувствовал ответственность за происходящее. Если бы он был жив, он, вполне вероятно, принял бы версию подсудимого. Почему? Потому что таким он был человеком: защищал младших, сомневался в себе и ужасно, невыносимо убивался после смерти своего друга, Франсиса Юнеса. Я задам вам один вопрос, господа присяжные: даже если такой человек — ранимый и мягкий, утративший свою любовь, — выпив лишнего, и попросил подсудимого о чём-то страшном, было ли это поводом исполнять? Пускай каждый из вас ответит на это сам. Хотел ли этого Жан с чистым разумом и сердцем, он нам уже не расскажет, а его трём сёстрам, в частности Нине Обери, друзьям и близким придётся жить в этом неведении до конца. Он не расскажет, почему не сопротивлялся. Может быть, он принял на себя вину и за смерть Франсиса Юнеса? Может, он принял на себя боль Элиана Юнеса, потерявшего брата и решившего отомстить, потому что сочувствовал ему? Но позвольте мне предположить вот что: он и вправду был не в себе в тот вечер, он страдал. Он был слабым, и никто из нас не имеет права его в этом упрекать. И пусть мы все поверили, что подсудимый стал для Жана невольным избавителем, а не посланником возмездия; но давайте ответим себе: хотели бы ли мы жить в обществе, в котором от слабого, душевно разбитого человека избавляются, вместо того чтобы помочь ему? В вашем вердикте, господа, будьте гуманны настолько, насколько гуманным был бы такой мир.       Анри встал.       Он не знал, закончил ли прокурор. За ним наверняка ещё отзовётся адвокат Нины, чтобы озвучить размер финансовой компенсации за моральный ущерб. Но терпение исчерпалось.       Басни про гуманность и несчастного Жана — это, безусловно, хорошо; размышляя об этом отвлечённо, Анри бы отдал должное мастерству прокурора. Но портрет жертвы получился фальшивым, печально-смешным.       Играть в справедливость — легко, если причислять к великомученикам каждого мертвеца лишь потому, что в сравнении с живыми он, очевидно, менее удачлив.       Адвоката защиты он тоже слушать не хотел. При всём уважении к личности Юнеса, Анри в первую очередь думал о Даниэле. Мальчишка стал неотъемлемой частью друга, но от тюрьмы ему не отвертеться, это должны были понимать все. А вот без унижений и пятен на репутации священника можно было обойтись. Теперь же Анри обязан пронести рукопись Даниэля, вздымая её высоко, как флаг, и водрузить на судейский стол.       Все уже обернулись. Анри предстояло лишь двинуться быстрее, не заставлять присутствующих ждать.       Даниэль тоже смотрел на него. Смотрел, будто его душу не потрошили за кафедрой, будто он, вернувшись оттуда, превратился в ещё одного безымянного зрителя. А затем — он посмотрел на наручные часы.       — Месье? — у ряда, где стоял Анри, образовалась фигура пристава.       Всё-таки они слишком разные, Даниэль и Анри.       Извинившись, Анри не сел обратно — было бы нелепо.       Он выбрался в узкий проход между рядами скамеек, обнимая кейс, и зашагал к дверям. Нелепо стучали его каблуки.       Через полчаса, когда он сидел у зала с пресным кофе из автомата, раздался судейский удар молотком. Дверь отворилась, кто-то устремился наружу, а он, поравнявшись с дамой в шерстяном платье, наоборот, протиснулся в зал. Присяжные отправились обсуждать приговор.       Даниэль околачивался у кафедры для подсудимых. Его простёртые руки не дотягивались до Юнеса: удерживая на расстоянии, пристав никак не мог вытолкать последнего через таинственную боковую дверь.       Анри выбрал бы не видеть, как друг прикасается к своему протеже. Было в этом, после всего, нечто чрезмерное, почти пошлое. Между тем отщипнуть обрывок диалога хотелось. Что там лепечет Юнес? Опять всем недоволен? Анри выхлебал противный кофе, заранее поджал губы и приготовился лить бальзам на раны Даниэля, когда тот к нему подойдёт.       Юнеса всё же уволокли, и женщина в шерстяном платье, сминая в кулаке салфетку, опять расплакалась. Даниэль погладил её по плечу. А когда шепнул ей что-то на ухо и оглянулся, Анри разобрал в его глазах влажную искристость. Вместо исступлённых слёз там поселились звёзды.       — Я так рад, что ты здесь, друг мой. Принёс? Ну, пойдём. Выйдем на свежий воздух, голова уже не варит.       В здании суда был гардероб. Утром Анри в спешке миновал его и теперь уж точно не собирался снимать пальто: на рубашке под руками, наверное, образовались мокрые круги. Он наблюдал за тем, как Даниэль у зеркала методично проводит пальцами по волосам.       — Ты помолодел.       — Я ведь и старым не был.       Анри размышлял, с чего бы начать волнующую беседу. Пока брёл за другом, выяснял про родителей Юнеса (следствие не допустило их к материалам дела в целях защиты интересов несовершеннолетнего, только мать свидетельствовала без права остаться в зале суда) и про даму в шерстяном платье (бабуля Аньес!) — лишь бы заглушить тук-тук оксфордской подошвы. На улице они встали за колонной в тени фасада, прямо на лестнице, широкой до того, что тройку работников суда у противоположного парапета было не расслышать.       Даниэль покопался сначала в одном кармане, затем в другом. На нём тоже было пальто: серое, доходящее до середины бедра, с серебристыми выпуклыми пуговицами, пахнущее, наверное, неизвестным бутиком. Невзрачные туфли с кругловатым носком смотрелись не хуже, а то и лучше оксфордов, потому что не рябило в глазах от несоответствия. Всё в образе друга было в меру, хоть и в совершенно новую меру, на взгляд Анри.       Из кармана Даниэль вынул пачку сигарет.       Анри успел выдумать целое приключение, пока друг не открыл её: вот они с Юнесом после заседания встречаются по обе стороны кафедры, Даниэль спрашивает, не найдётся ли у того сигаретка, и Юнес, гремя наручниками, подставляет стражнику свой карман: «Не будете ли так любезны?»; стражник проверяет, чтобы в пачке не оказалось ничего лишнего, и с чистой совестью передаёт её Даниэлю, её — шкатулку посланий, по одному в каждой сигарете вместо табака.       В пачке и впрямь были сигареты. Даниэль взял одну, короткую, будто выкуренную на две трети, но не собирался выскребать из неё табак или послания. Анри с неверием проследил, как друг прикусил фильтр, щёлкнул зажигалкой и улыбнулся.       — Прости, что не угощаю. — Он заглянул в пачку и, шевеля губами, пересчитал.       — С каких пор, Дани?       — Пожалуй, с месяц. Мадам Ковальски отдала. В СИЗО, вообрази себе, такое запрещено.       Даниэль развернулся и облокотился на парапет. Анри поднялся на пару ступенек, чтобы не провоняться дымом. И кто такая мадам Ковальски?       Тройка работников напротив исчезла, теперь там курила председательница, накинув ветровку поверх мантии. Даниэль едва ей кивнул и добавил:       — Я с тех пор даже не пью.       — Оно и видно.       Анри догадывался, отчего он так неприветлив с другом, но справиться с этим не мог. Дожидаясь конца заседания, он планировал обо всём подробно расспросить Даниэля, как только они уединятся. А сейчас — чувствовал себя выброшенным за борт, уж тем более потому, что Даниэль, кажется, не замечал его злого недоумения. Ещё бы: щегольская маска заслонила весь обзор.       Анри положил кейс на парапет, уголком проехавшись по рукаву Даниэлевого пальто. Извиняться не стал, хотя в иной раз так бы и сделал. Друг и бровью не повёл.       — Давно я не видел такой осени, — произнёс Даниэль, запрокинув голову к небу. От сигареты ничего не осталось, между пальцев торчал один фильтр. — Как будто синева повисла на оранжевых ветках. Великолепные цвета. А это, кстати, зажигалка Франсиса.       Он раскрыл ладонь, показывая предмет Анри.       На металлическом корпусе серели затёртые, явно инородные островки бумаги — мультяшная наклейка в далёком прошлом, объяснил Даниэль, Элиан прилепил, когда был помладше, а повзрослев, весь извёлся — так старался содрать.       — Откуда ты это знаешь?       — Элиан рассказал.       — Ты не писал об этом.       — О, друг мой, я много о чём не писал. Она здесь?       Даниэль подтянул кейс к себе, вытащил тетрадь и взвесил её в руках. Да, грузная вещица, Анри убедился в этом за полдня.       — Что в итоге светит твоему протеже?       — Ничего обнадёживающего. — Друг веером перелистывал страницы тетради, снова и снова, не глядя: глаза блуждали между оранжевых веток. — Если без отягчающих обстоятельств, то срок можно сократить в два раза. Но, боюсь, не меньше семи лет. Повезло, что успели до его совершеннолетия. И с Парижем повезло. В Туре, может, было бы и не хуже, но я не представляю, как бы там приняли известие о… об этом всём. А здесь, знаешь, чего только не повидали. Ты, кстати, почему ушёл? Мадам Ковальски эффектно выступила, даже прокурор был впечатлён.       Анри соврал что-то про боль в желудке, уверенный, что другу сейчас на это всё равно плевать.       — Что ты намерен делать дальше?       — Дальше?       — Ну, посадят его, Дани, ты сам сказал.       — Переведусь викарием в Лавор, там есть место. Бабуля Аньес похлопотала, чтобы Элиана определили туда — ближайшая тюрьма к Сен-Лис. Я, наконец, понял, друг мой: деревни, как и мегаполисы, не по мне. А вот городки, вроде Лош или Лавор…       — Хорошо. Перебьётся он там год-другой, а потом? Сколько ему, семнадцать?       — Переведусь.       — Ты же не сам по себе. Что скажет архи…       — Не сам, — перебил Даниэль без всякого недовольства. — Со мной Бог.       Анри знать не знал, каково это, когда Бог с тобой. Очевидно, всё потому, что Бог предпочёл Даниэля.       — Он мой крестник. Архиепископ поймёт. Ему придётся.       Даниэль снова обнажил серебристый, как пуговица, циферблат из-под отворота рукава. Ремешок широкий, с мелким тиснёным узором из завитков. Никогда прежде Анри не замечал, чтобы друг носил ни эти, ни какие-либо другие часы.       «Ну ты и разоделся». — «Спасибо, друг».       Это был не комплимент — теперь уж точно. Анри брезжил желанием увидеть друга в сутане, этаким дутым фундаменталистом — в общем привычным и родным.       — А где браслет?       — Дома. Подумают ещё что-то.       Идеальная поверхность Даниэля треснула. Анри хотелось её подковырнуть.       — И не надоела тебе эта комедия? Что ты там устроил?       Помолчав, Даниэль оттолкнулся от парапета, зажал тетрадь под мышкой и стал спускаться по лестнице. Нечего было обманываться, будто он не расслышал вопрос.       — Пойдём. Я обещал бабуле Аньес помолиться за Элиана.       Анри последовал нехотя, болтая, как дурак, лёгким кейсом в руке.       Даниэль рассчитывал на компанию, но Анри отказался под предлогом вполне неподдельным: заглянуть бы в кафе — с утра ничего не ел. Да и что, тащиться в людный Нотр-Дам? Почему тогда не в Сент-Шапель, она же ближе? В любом случае, хватит с него похождений.       — Ты прав, — кивнул Даниэль. — Я тоже проголодался.       Они дошли до угла бульвара, где расположилась закусочная, в которой подавали, кроме прочего, ещё и пиво с самого утра. В такую раннюю пору она светила пустотой и унылостью сквозь вымытые окна.       Сев за круглый столик, с которого даже локти свисали, они сделали заказ. Анри выбрал луковый суп, чем удивил Даниэля. А затем — Даниэль и сам заказал себе пасту болоньезе таким тоном, каким обычно говорят «будь что будет». Официант пару мгновений порассматривал их, будто ожидал, что всё это окажется шуткой, а не чьим-то завтраком — но нет. Что ж.       Суп подали еле тёплым, с огромными кусками лука и твёрдым сыром, будто он не был частью блюда, а угодил в тарелку по ошибке.       Тем не менее, Даниэль, по-видимому, наслаждался едой. Белые макароны, красная подлива и свежий зелёный базилик сверху — почти что флаг Италии. А если бы у Ватикана была собственная кухня, из чего бы она состояла?       Нет, луковый суп был ошибкой. Это выдернуло Анри из бредовых фантазий.       Даниэль же ел вилкой, расторопно держа её в левой руке, и помогал ножом: накручивал длинные макаронины в клубок, отправлял его в рот, жевал энергично. Можно было подумать, у друга вообще ничего не случилось.       — Как самочувствие? — вдруг спросил он.       — Что?       — Желудок не болит?       Анри думал, что на фоне Даниэлевых выкрутасов в судейском зале его собственная невинная ложь пройдёт даром. Абсолютная мелочь, никаких возвышенных мотивов — от этого ещё более неудобно. И он, уже по инерции, соврал дважды: всё прошло.       Чтобы развеять лицемерную смуту, он завёл беседу о романе. Друг начал упираться: «Пожалуйста, не надо публиковать, — говорил он. — Будь другом, останови их. Я возмещу убытки, вышли мне чек».       Возместит? Даниэль понятия не имел, какая это будет сумма, иначе бы поосторожничал со словами. Откуда у священника такие деньги? Но, глядя на его новомодный стиль, Анри решил, что всё-таки чего-то о друге не знает. Может, пошёл по отцовским стопам и торгует церковной утварью? А может, просто взял одежду на прокат. Вариантов было достаточно, и Анри обрадовался, найдясь с последним.       — Я думал, ты хочешь рассказать историю — своему Элиану и остальным.       — Уже рассказал, — ответил Даниэль. Он закончил с пастой и, расстегнув верхние пуговицы пальто, откинулся на спинку. — Только что, в зале суда.       — Ты рассказал неправду.       — По-твоему, история и правда равны? У правды, в отличие от истории, нет читателя и цели.       — Не прибедняйся. Издательству понравился твой роман.       — А Библия что? Не роман ли о любви Господа к людям? Но зачем его только взялись писать…       Анри покоробило. Для него всё было куда проще и к Библии не относилось: разве друг не обещал рассказать и о нём, о самом Анри? И если не он расскажет, то кто?       — Меня однажды прихожанин в Люйер застал за чтением твоего манускрипта, я в ризнице сидел, — припомнил Анри. — Месье Ротвейлер. Не смейся, — добавил он, только заметив тень улыбки на чужих губах. — Спросил, неужели мне жизни не хватает, что я сбегаю в выдумку. Я ему, видишь ли, не сказал, что…       Это была одна из самых странных бесед Анри, и не в последнюю очередь потому, что одна из немногих в его вымирающем приходе.       Он ответил месье Ротвейлеру, что в жизни люди смотрят на происходящее изнутри, и потому общая картина ускользает. То ли дело в романах: ты всегда можешь остановиться и поразмыслить, пока условный Даниэль Дюфо или Элиан Юнес творят что-то несусветное. Месье Ротвейлер несогласно цокнул языком: «Жизнь ведь в слаженную историю не уместишь. А вот это всё, — и он указал на рукопись Даниэля в руках у Анри, — убежище для души, исполненной страхом смерти. Знаете, кто боится её? На кого она наводит ужас? Не на грешника, отец, нет — на того, кто не верует. Безбожники иной раз не против, чтобы ад существовал. Вот уж кто будет приятно, кхем, удивлён». И он засмеялся.       Анри, в общем-то, и сам не понимал, зачем поделился этим с Даниэлем. Но другу, кажется, всё было предельно ясно: эта ясность на его лице слепила Анри.       — Тебе стоило бы пригласить месье Ротвейлера на проповедь.       Это ли не сарказм? Анри и с этим не мог разобраться, потому сказал, что, конечно же, приглашал, а тот всегда, когда был в деревне, приходил.       — Я к тому, друг мой, что невозможно быть священником и не рассказывать историй. — Даниэль попивал кофе и поглядывал в окно за спиной Анри. — Тётя Мартина звонила в сентябре. Сказала, что нашла мою мать.       Анри не знал, как реагировать на эту весть.       — И где сейчас твоя мать?       — Без понятия. — Он вздохнул. — Я, как ты представляешь, был не в состоянии думать об этом. Грешным делом и мысли всякие проскочили… Суд на носу, Элиан упёрся, даже мадам Ковальски не могла его переубедить. И я подумал: ну вот, этого мне ещё не хватало — моей матери. — Он допил кофе и с отчётливым стуком опустил чашку на стол. — Я был не готов. Но теперь… Перезвоню тёте и всё узнаю. Прямо сегодня. Так ты со мной в Нотр-Дам?       — Пожалуй, нет.       Оплатив счёт, они поднялись из-за стола. На улице у закусочной их пути должны были разойтись.       — А с этим ты что собрался делать? — Анри ткнул пальцем на манускрипт, всё ещё зажатый у Даниэля под мышкой. — Допишешь?       — О, нет, — друг рассмеялся, как если бы это действительно было смешно. — Я его сожгу. Придёшь послушать вердикт?       — Нет, извини. У меня дела.       Семь лет, десять, пятнадцать — значения не имело. Анри беспокоило другое: это ведь он вбил другу в голову чушь про безраздельность страсти. И только посмотрите, во что его идея, ферментированная в чужих мыслях, превратилась! Хотелось бы ему иметь смелость и о себе так свободно говорить. Вместо этого всё, чего он добился — исчезновения картины, первого и последнего, что напоминало о молодом Ксавье, по которому Анри годами сох до той степени, что — вот, надо же, и высох. Ни страсти, ни сочувствия.       Даниэль пожал плечами, поцеловал его в щёки и растворился в ноябрьских лучах.       Анри этого не видел. Он думал о книге и об отвратительном луковом супе.