Протеже

      Анри Бенуа не навещал родителей больше полутора лет.       Сегодня он приехал в Париж самым поздним поездом, всего за двенадцать часов до заседания суда, и потом ещё побродил в поисках цветочного магазина. Если бы не суд, визит можно было бы с лёгким сердцем отложить ещё на год. А если бы у Анри спросили — мать имела привычку спрашивать, зная ответ наперёд, — чем это он был занят, он бы уклончиво сослался на приходские хлопоты.       Действительно, и в ухоженном кладбище, окружающем церковь, и в разровненной гравийной дорожке без единой травинки пырея, и в аккуратно подстриженном винограднике, и в белоснежных алтарных покровах — во всём, он мог поклясться, прослеживается эстетизм.       Но нет в этой безупречности дыхания жизни. Её изнанка — это свечи, сгоревшие с лета всего на треть; это недописанная проповедь, которую Анри за ненадобностью бросил отсыревать на столе в ризнице. Он, даже если постарается, не вспомнит, когда в последний раз крестил новорождённого или служил мессу не для себя. Тщетность его церкви как на ладони. Однако, кроме него самого, свидетелей этому нет.       В его памяти деревня всегда была живой и шумливой. Кто бы мог подумать, что ручей жизни, питавший это место, необратимо захиреет.       Вот так и вышло, что, вернувшись в деревню, в плохо отреставрированную церковь, Анри преуспел в роли садовника и экономки куда больше, чем в, собственно, пресвитерском долге. Тем не менее, отчитываться в этом перед родителями он не собирался: они, к его постыдному удовлетворению, не отличат викария, которым Анри числится, от кюре.       Этим вечером он нарочно заявился — или, скорее, проник — в родительскую квартиру затемно, перед закрытием метро, и теперь осторожно вращал ключом в замке, боясь потревожить чужой сон.       За утренним кофе он всё-таки с ними столкнётся — с любопытными взглядами матери, с неоднозначными паузами в репликах отца. Потому, чтобы отвлечь от себя внимание, он купил на вокзале букет линялых на вид гортензий: цветы-символ, цветы-намёк — на незримое присутствие его друга, ради которого и пришлось покинуть свой приход.       Всем своим появлением хотелось выразить без слов, что он тут, в Париже, не по своей воле, а по делу, по важному, серьёзному делу. «Ну и ну, бедный Дани, — сочувственно сказал отец по телефону, когда узнал, что на самом деле случилось. Тогда же Анри решил, что, вместо мотеля, остановится у родителей — всего на одну ночь. Заодно и деньги сэкономит. — Надо же, угодить в такую историю!»       Какую? Печальную, ироничную, но — и он отмечал это отстранённо, без злорадства или высокомерия — справедливую. И, пожалуй, интересную. Кощунство — говорить так. Но он не говорил, а только думал и совсем не раскаивался в этом. Господу и без того известно, как в нём порой проклёвывается некое чувство, не то чтобы зависть, а, возможно, лёгкое предвкушение: вдруг и его заденет волной Даниэлевой судьбы? По крайней мере, он бы сам не отказался однажды написать книгу.       Приоткрыв входную дверь, он, привыкший к сумраку лестничной площадки, зажмурился — не столько от едкого жёлтого сияния в прихожей, сколько от мгновенного осознания, что дома кто-то не спит. Он даже покачнулся на пороге, борясь с желанием захлопнуть дверь и броситься по лестнице вверх, туда, где матери бы не вздумалось его искать. Пересидел бы, если нужно, до рассвета.       Впрочем, вот же букет, как щит, как спина друга, прячась за которой, Анри нырнул в сияние.       Из кухни выглянула мать. Вместо домашнего халата на ней было платье из поплина с леопардовым принтом и лента, повязанная бантом на шее. Так мать прячет возраст — под лентами, под шарфами.       Она тут же шёпотом оправдалась, развязывая бант, видимо догадавшись, почему Анри без приветствий рассматривает её: сегодня у их главреда день рождения, праздновали всем отделом, она набила желудок креветками в кляре и вот, только недавно добралась домой.       Выслушав, он ничего не сказал. Молчать получалось тяжко, упрямо — этому он научился в безмолвии пустой церкви.       — Ты налегке, — вновь шёпотом заметила мать.       Значит, отец спит.       Поставив к стене кейс, утомивший его руку — с каждым пройденным метром рукопись Даниэля как будто набирала вес, — Анри отдал букет матери и снял пальто.       — Завтра после слушания — сразу домой.       — Да не развалится твоя церковь, — усмехнулась мать.       Он бы за это не ручался.       Холёный образ его прихода — лишь внешнее приличие, созданное человеческими руками, в котором спрятана истинная, нерукотворная честность умирающего: того, который знает, что его жизнь стремительно идёт на спад. Это и отпугивает прихожан от его церкви, от его деревни, которую он, как бы матери ни резало слух, до сих пор называет домом.       Букет недостающей деталью поместился в маминой любимой вазе на кухонном столе — матовой, похожей на запотевшую коньячную бутылку.       Мать предложила рис на молоке, и Анри не отказался — ещё один повод избежать бесед. Кейс молчаливым гостем покоился на соседнем стуле.       Опущенные головки гортензий скрывали половину уставшего, напудренного лица матери. Она подёргивала в ухе серёжку, наблюдая за тем, как Анри ест.       — Хорошо, что ты побрился. Помолодел.       Он видел, а больше того слышал: мать изнемогает от грешного любопытства, жаждет подробней расспросить о том, что ей стало о нём известно, и комментарий её — всего лишь уловка. Иначе зачем снова поднимать эту тему? Борода — пройденный этап, он сбрил её давно и давно сообщил об этом всем причастным (другими словами: Даниэлю, матери и отцу). Даже фото высылал.       В общем, он ничего не ответил.       Теперь мать притаилась, больше не дёргает, а растирает жемчужину между пальцев (пытается оттереть природную желтизну?). А вот поменяла местами солонку и перечницу, цокнув стеклом — подкрадывается. Должно быть, сейчас снова что-нибудь скажет. По крайне мере, лет пятнадцать назад так и произошло, когда он ненароком подглядел сцену между ней и отцом.       В тот день мать, без цели переставив солонку и перечницу, ласково спросила у отца, не завести ли им второго ребёнка. Это было сразу после того, как Анри признался, что его призвал Бог.       Тщательно пережёвывая рис, он тоже наблюдал и, заметив ещё пока не оформившееся намерение в жестах матери, посмотрел ей прямо в глаза, подразумевая этим что-то вроде: «Вопрос закрыт». Ну правда, что ещё тут можно обсуждать?       — Анри…       — Спасибо.       Он встал из-за стола, вцепился в ручку кейса, как в самое драгоценное, что у него есть, и вышел из кухни.       Когда мать впервые прочла рукопись Даниэля, её едва ли взволновала суть истории. Кроме того, её не заботило, как комично Даниэль описал совместный ужин в день их с отцом годовщины: она вовсе и не верила, что всё было именно так, как было — фантазия литератора, говорила она, не больше. Но всему, что было написано о нём, об Анри, она поверила без оглядки.       Это произошло в субботу. Мать, видимо прочитав рукопись за ночь, позвонила в девять тридцать восемь утра. Анри это хорошо запомнил. Он как раз принимал исповедь у лежачей экономки, замену которой потом так и не нашли.       Он держал больную за руку, вбирая в себя тремор её тела, её грехи, её неразборчивые стенанья, а в кармане брюк вибрировал телефон. Звонок, конечно, пришлось отклонить и перезвонить позже.       «Так это, что, правда?» — голос матери дрожал, и Анри не понимал, от потрясения ли, испуга или злости. «А ты как думаешь?» — спросил он так, чтобы было ясно: ему, в общем-то, без разницы, как она думает. «Я знала, я так и знала», — вздыхала она.       Он тогда подумал: какая удача. Рукопись сыграла для него свою роль — послужила ещё одним признанием, ради которого не пришлось ни потеть, ни краснеть, ни прятать напряжённую, скрипящую зубами челюсть в бороде. Он произнёс это единожды, перед Даниэлем — то, говорить и даже думать о чём ненавидел больше, чем об игре на фортепиано. В некоторой степени и то, и другое было одним и тем же.       В гостиной, где ему предстояло ночевать, исчезла картина, подаренная отцом Ксавье Матиссом — кюре, в приходе которого Анри не без мрачного удовольствия теперь прозябает.       Он глянул на прямоугольный след на стене, едва светлее обоев: неестественная пустота.       Мать в это время переминалась у порога, под её ногами скрипел паркет. Анри сделал вид, будто не замечает этого.       Он устроился на диване и приспособил на колени бархатную декоративную подушку, удобную, но не к месту синюю: среди пастельных оттенков она раздражала глаз ярким индиговым пятном — единственное напоминание об их жизни в деревне. Мать со снисхождением терпела это пятно в гостиной, иногда пытаясь прикрыть его скучными, на взгляд Анри, наволочками. Он их незамедлительно снимал, пока ещё жил здесь.       Ему это казалось малодушной выходкой — пытаться отшвырнуть неприглядное провинциальное прошлое. Ведь и его борода матери не нравилась потому, что была неприглядной.       — Я избавилась от неё, — сказала мать, кивнув в сторону голой стены.       — Понятно.       Он вынул из кейса рукопись и помедлил… «Избавилась». Хорошее же словечко. Нарочно неопределённое, чтобы всё-таки втянуть его в разговор, заставить спросить: как? подарила кому-то? выбросила? Нет, его этим не одурачить.       — Это ведь даже не оригинал. Так, репродукция, — продолжала мать. Он снова молчал. — Это каким тщеславным дураком надо быть, чтобы кичиться однофамильцем и раздаривать дешёвые подделки налево и направо.       Нелепость. Анри никак не мог взять в толк, почему мать выставляет себя законченной снобкой — это, безусловно, не о ней, — лишь ради того, чтобы подковырнуть его чувства. Не легче ли оставить всё как есть?       Столько лет кряду мать не беспокоилась о стоимости картины — и вот вдруг, пожалуйста, мадам Бенуа оскорблена. То ли дело ожидать от бедного священника, что он подарит подлинник.       И вовсе не потому отец Матисс отдал им картину, что был тщеславным однофамильцем художника. Это случилось из-за самого Анри: ему посчастливилось стать лучшим учеником в музыкальном классе, который отец Матисс вёл в своё время, разъезжая по окрестным деревням.       «Вы же понимаете, это искусство», — говорил отец Матисс, передавая в руки ему, ещё мальчишке, репродукцию с изображением обнажённой женщины. Да, Анри понимал. Он безразлично смотрел на женщину, а отец Матисс говорил — «по-взрослому». «Он у вас, — говорил он матери с отцом, — знает что к чему».       Вот чего от него добивалась мать — чтобы он встал на защиту Ксавье Матисса, чтобы излил эти маленькие возмущения о прошлом наружу. Маленькие — ведь других у него нет. Он привык умалять масштабы своих переживаний до миниатюрных образов, до коллекции статуэток: испытываешь их форму и текстуру, пока держишь в руках, после — как ничего и не было.       Взгляд упал на рукопись. Поскольку мать всё не уходила, Анри сменил тему: спросил, как в издательстве идут дела с книгой, в которую превратился magnum opus Даниэля.       — Никак. — Мать живо переступила порог, почти впрыгнула в гостиную.— Но терпение главреда на исходе.       Анри это уже слышал. Главреду бы побыстрее закончить с печатью и начать продавать. «Капризы писателей» ему в горле костью встали.       Вздохнув, Анри повторил то же, что и всегда:       — Ничего не поделать.       — А макет-то уже готов.       — Не имеет значения. Даниэль просит подождать.       — При всём уважении к Даниэлю, — громкий шёпот матери надломился до визгливой нотки, — авторские права — у тебя. Что, скажи пожалуйста, случилось?       — Боже, мам, — он покачал головой.       — Что «мам»? Как мне, по-твоему, их убеждать? Спишут. Они просто спишут книгу за твой счёт. Ты этого хочешь?       Он дал матери выговориться, затем ответил:       — Адвокат запретила. Он... Наконец-то она связалась с ним.       И это правда. Прежде Даниэль настаивал на наискорейшей печати. А недавно, без малого месяц назад, позвонил около полуночи и попросил остановить процесс. Анри не сомневался, что, в отличие от предыдущих звонков, в этот раз друг был совершенно трезв. Разве что взбудоражен чуть-чуть.       %Текст опубликован исключительно на фикбуке; если вы читаете это на другом ресурсе, значит, этот текст недобросовестно эксплуатируется администрацией этого ресурса (еще - ваши данные могут быть в опасности)%       В углу комнаты на палисандровом секретере, оставшемся от предыдущих жильцов, вновь выросла коньячная ваза с букетом. Анри не заметил, как мать её принесла. Уж как будто он купил эти цветы себе.       Действительно, он перебрал в уме всё, что мать о нём теперь знает — она вполне могла считать, что их с Даниэлем связывает не только дружба.       — Не могут же они так долго ждать, чтобы в итоге свернуть лавочку, — напомнила о себе мать. — Если там, — она кивнула на рукопись, — есть что-то лишнее, нужно просто убрать, переделать. Немного выдумки — и вуаля. Им бы только знать, что именно, понимаешь?       — Хорошо. Я сам заеду в издательство.       Придвинувшись на диване к свету торшера, Анри нарочито положил тетрадь на подушку. Лучше бы он потратил деньги на мотель.       — Когда?       — Завтра после слушания.       — Это примерно во сколько?       Анри, как ему показалось, демонстративно промолчал, и мать, не получив ответа, оправдалась:       — Я бы освободила минутку, чтобы сходить с тобой к главреду…       — Мам, — он оторвался от тетради и поднял взгляд, — ты знаешь, о чём это дело?       — Ну-у…        Она, конечно, знала. Должна была знать. Разве что ей, возможно, не хватило духу заговорить об этом. У Анри, впрочем, тоже не нашлось бы подходящих слов.       — Никто тебе не скажет, сколько продлится заседание суда.       Мать поджала губы и кивнула.       Он снова подождал, прежде чем углубиться в чтение, на случай если она спросит что-нибудь ещё, а не дождавшись, вежливо сказал: «Спокойной ночи, мам».       Запахом бабьего лета и опавших листьев проникал ноябрь через приоткрытую балконную дверь. Анри поёжился и стал читать, вдумываясь и хмурясь. Так он готовился к экзаменам в семинарии, не смыкал глаз по ночам.       Рукопись Даниэля с некоторых пор казалась чем-то вроде Книги Перемен, пророчествующей о прошлом, а значит, и о будущем. За полтора года он перечитывал её трижды, и теперь, когда друг потребовал её отдать, собирался прочесть снова, хотя бы немного, сколько успеет. В такой невинной, неотёсанной форме, с настоящими именами, он больше не увидит её.       Кроме того, из блёклых отпечатков в памяти, оставшихся после прочтения, у Анри сложилась догадка, туманная гипотеза о том, чтó на самом деле произошло в ту ночь, о которой Даниэль не написал — не мог написать. Необходимо было проверить: не обронил ли его друг, сам того не зная, подсказку прежде, где-нибудь между строк?       «Записано в июле, 2017, в Лурде» — такова первая строка, на внутренней стороне обложки.       «Должно быть, это уже третье начало. Вновь и вновь происходило то, что разумно было бы упомянуть, то, что заставляло обрамлять завершённую историю в новые концы и начала. Это непростая затея — рассказать, как всё было, глядя на это глазами, видевшими всему итог. Меня могут обвинить в нечестных играх. Но я игрок честный, — разве что слишком неудачливый и чем более честный, тем менее расторопный, не умеющий юлить.       Впервые я взялся соединять заметки (теперь с долей тщеславия могу назвать их повестью), когда распрощался с надеждой что-либо изменить. Мне оставалось переосмысливать, печалиться и писать. «Писать» дарило мнимое чувство контроля. А затем — июльская ночь.       Такие ночи могут убить, а могут… Нет, они убивают. И лучше им поддаваться, потому что наутро ты совершенно другой. Так, совершенно по-другому я начал и закончил свой рассказ. Но всё ещё ничего не мог в нём исправить: какой толк в исправлениях, когда пишешь от руки?       Сейчас меня должны были бы усадить за стол в домашней библиотеке, в здании из рыжего кирпича. Мне хотелось бы там побывать. Однако же я в Лурде, в беседке совсем не похожей на ту, о которой речь пойдёт ниже, на странице эдак… О, я забыл их пронумеровать. Что ж, я в чужой моему взору беседке правлю, хронологически сортирую вырванные страницы и всяко готовлюсь передать эту повесть другу. Послезавтра он наведается ко мне.       Эта история повторяет себя в себе же, как фрактал. А если тот, кому выпадет шанс или обязанность её читать, не имеет понятия о фракталах, я, увы, ничем не помогу. Для понимания стоит познакомиться с моим протеже».