Соломенные доспехи

Дарка всегда знала, что она некрасивая. С самого что ни на есть малолетства, с осознания себя как мыслящей крупинки в общественной каше, неведомо откуда взялось это знание: с внешностью ей не особенно повезло. Во всяком случае, меньше, чем многим из окружающих. Вроде бы никто не говорил ей ничего неприятного на этот счёт, маленьким такого обычно не высказывают, малыши все прелестны по определению. А как постарше стала, так запомнила бы наверняка, если бы кто покритиковал. Сама она эту тему никогда и ни с кем не обсуждала, потому как молчалива была и застенчива до замкнутости. Вот так и получилось: убеждённость в том, что она дурнушка, с каждым годом врастала в сознание, укоренялась, подпитываясь время от времени незначительными, допускающими двоякое толкование фактами. Незаметные для окружающих, эти нюансы имели огромное значение для маленькой девочки, которой пришлось расти в значительной оторванности от других детей. А ещё Дарка не приучена была лезть к родителям. Вообще, всё равно за чем — за лаской ли, за конфетой, за ответом на какие-нибудь из вечных детских «почему». Им всегда было некогда, слишком мало времени и сил оставалось для ребёнка. Потому что на первом месте у папы с мамой всегда была работа, даже не работа и не служба — служение. Медицина как религия. И только то, что больные и частично медперсонал буквально молились на двух врачей-фанатиков, спасало Дарку от хронической нехватки родительского внимания. Хорошо, что всегда находились сердобольные няньки-волонтёры, чтобы накормить и обиходить малышку, обитающую в детском манежике. Этот потрёпанный активным употреблением, перешедший от кого-то по наследству манежик будто врос в обстановку ординаторской, аккурат между шкафом, битком набитым историями болезней, и пёстрым из-за облупившейся краски сейфом. Иногда Дарке казалось, что стоит только хорошенько сосредоточиться, и она сможет вспомнить расположение ржавых пятен металла на его светло-зелёном боку. Когда она научилась стоять, цепко держась одной ручонкой за сетчатые стенки, то второй настойчиво расколупывала эти проплешины, и острые края засохшей краски в кровь раздирали кожу на крохотных пальчиках. «И никогда при этом не плакала. Пососёшь ручонку, посопишь, и дальше сейф ковырять. Пробовали тебе пальцы обрабатывать, тут же всё сдирала, и бинт, и пластырь», — так рассказывала мама. Дарка тогда сидела у неё на коленях и с замиранием сердца слушала рассказ о себе, нежась в родном, согревающем тело и душу тепле. Такие случаи были редки, чуть чаще солнечных затмений, и каждый из них она помнила вплоть до последней подробности — слова, улыбки, жесты. Она всегда вела себя тихо, беспроблемно для взрослых: послушно рисовала незамысловатые детские картинки на оборотной стороне типовых бланков, молча съедала безвкусную еду с больничной кухни, и могла быстро заснуть где угодно. Даже на жёсткой дерматиновой банкетке в коридоре, когда у отца были поликлинические часы, и он часто не укладывался в установленное время для приёма пациентов. Когда впервые заговорили о школе, она долго думала, хорошо это будет для неё или не очень. Родители немного поспорили, стоит ли отдавать её на учёбу, если ещё не исполнилось семь лет. Дарку сначала тревожило понятие «отдать в школу», но когда узнала, что останется там не насовсем, а на время, успокоилась, и даже позволила себе немного помечтать об этом загадочном месте, а вдруг окажется, что школа интереснее больницы. Она уже давно спокойно оставалась дома на целый день, могла приготовить нехитрый обед, помыть посуду и т.д. На улицу ей выходить одной не разрешали, и поначалу она долго смотрела из окна на играющих во дворе детей. Не все игры казались ей понятными, даже те, в которые играли только девочки. Кукол она почему-то не любила, и парочка подаренных кем-то подделок под «Барби» лежала в обувной коробке в кладовке. Но вот побегать, полазить по железным конструкциям, вкопанным в утоптанную землю детской площадки — этого иногда очень хотелось. Однако стоило Дарке представить, как она появится среди других детей их двора, крикливых, шумных, свободных в своей толкотне и разговорах, знакомых друг с другом уже целую вечность, и как они примутся смотреть на неё и спрашивать о чём-нибудь, а она не будет знать, как ответить так, чтобы им понравиться… А если она им не понравится, они могут её побить. Она иногда видела, как это у них бывает, и не хотела, чтобы у неё так же некрасиво размазывалась по лицу кровь из разбитого носа, а взрослые бы при этом кричали, и ещё раздавался бы непонятно чей визг, от которого хочется заткнуть уши. Боли она не боялась, и йод на изредка содранных коленках переносила стоически, но вот знать, что кому-то ты неприятна так, что хочется ударить — от такой мысли у Дарки непроизвольно всё сжималось, и пальцы в кулачки, и даже что-то внутри в животе. Постепенно желание выйти на улицу появлялось всё реже, и оставалось только бесконечное вечернее ожидание родителей, когда спасает только телевизор, более-менее показывающий три канала, и немногочисленные книжки, читаные-перечитаные до запоминания наизусть.  То, что она умеет читать, в своё время очень удивило родителей, так и не удосужившихся объяснить ей значение букв. Кто это сделал, Дарка сама не помнила, видимо, совсем маленькая была. Тем не менее, факт оставался фактом: в три года она читала бегло, хорошо запоминая прочитанное. Знакомство с цифрами также прошло без проблем, и Дарка легко приняла на веру папины слова: «Ну, за твою учёбу можно не беспокоиться, двоечницей не будешь!» * * * Школа оказалась совсем не страшной, ну разве что поначалу, когда ничего и никого не знаешь, и всё так громко и разноцветно, и скользкий целлофан, в который обёрнут букет, так и норовит выскользнуть из вспотевшей от волнения ладошки. Дарка, стоя в неровной шеренге таких же, как она, первоклашек, всё время оглядывалась, стараясь разглядеть в родительском ряду маму, но каждый раз её внимание переключалось на стоящих рядом с ней сверстников. И она, приоткрыв рот от восхищения, любовалась то белыми бантами, пышными, как хризантемы, то чьим-нибудь ранцем с ярким рисунком. А один мальчик, заметив, как она пристально разглядывает его необычайно красивую стрижку, от которой волосы стояли ёжиком по всей голове, нахмурился в ответ и скорчил ей рожу. Дарка спохватилась и отвела взгляд. А потом их повели в класс, и больше ничего интересного в тот день не было. Учиться было нетрудно, Лилия Каримовна её часто хвалила. А главное, что она начала разговаривать с остальными ребятами. Почти со всеми. Правда, никогда первой разговор не начинала, и самый простой вопрос: «Как тебя зовут?» приводил её в замешательство. Она тихо, неразборчиво называла себя, страдая от этой необходимости — представляться кому-то. Имя у неё было таким редким по сравнению с другими, что казалось ей каким-то ненастоящим: Дарина. И ещё плохо было то, что в нём была ужасно неудобная буква «р», которую ни спрятать, ни обойти. Выговаривать эту проклятущую «р» она научилась поздно, а до этого приходилось мучиться и краснеть, всячески избегая новых знакомств, чтобы лишний раз не пришлось называть вслух собственное имя, от которого одна обида. К своим первым в жизни летним каникулам она уже неплохо освоилась в школьном сообществе. Даже играла иногда во дворе, когда её звали одноклассницы, живущие в соседнем доме. Теперь Дарку редко посещало чувство неуверенности, и перспектива поехать на всё лето к бабушке с дедушкой её нисколько не пугала, и даже казалась заманчивой. Но перед самым отъездом выяснилась неприятная подробность: после лета будет ещё осень, когда надо будет пойти в школу, и эту осень она тоже проведёт у дедушки с бабушкой. В другом городе, и в другой школе. Дарка раньше не знала таких слов, как «командировка», «диссертационный материал». Папа с мамой говорили и другие непонятные слова, и по звуку они казались Дарке похожими на пугающие, лязгающие, блестящие железки, которые она видела у зубного врача, куда её привели, чтобы утихомирить разнывшийся зуб. Тогда, в холодном кресле этого жуткого белого кабинета, Дарка предчувствовала, что ей будет больно и плохо. Похожее было и сейчас, и от этого она тихонько плакала перед сном в подушку. Она думала, что ей так несчастно потому, что придётся опять начинать всё сначала: знакомиться с новыми детьми, привыкать к другой учительнице. И ещё неизвестно, будет ли та хвалить её, как Лилия Каримовна. И ребятам она сразу не понравится, Дарка знает. Была бы она красивая, как Эля Джемалова или Верочка Лапина из первого «А», тогда бы все захотели с ней дружить. А так опять надо ждать, пока всё наладится, и с ней тоже начнут постепенно здороваться и спрашивать, как правильно сделать что-то из уроков. Ничего, она умеет терпеть. И, может быть, в новом классе у неё даже появится подружка? С подругой ей так и не повезло, но она не сильно расстраивалась. Просто каждый вечер доставала из ящика стола красивый календарь с цветами, обводила фломастером очередную дату и пересчитывала оставшиеся до декабря дни. В тот день она пришла из школы немного простывшая. Бабушка почему-то лежала на диване, и у неё были покрасневшие глаза, и она часто вытиралась клетчатым носовым платком. Поэтому Дарка решила, что бабушка тоже заболела, простудилась, как и она. А потом дедушка увёл Дарку на кухню и сказал, что она теперь насовсем останется жить у них. Почему-то Дарка подумала, что папа с мамой сделали так, как иногда говорила бабушка: «Им второго ребёнка надо завести, чтоб меньше на работе пропадали». И если у них сейчас другая дочка, они Дарку, получается, бабушке с дедушкой оставили? Но она не успела пропитаться этим ужасом, потому что дедушка стал говорить что-то совсем страшное: что папы с мамой больше нет, они погибли в аварии, и он, дедушка Лёня, теперь вместе с бабушкой Надей вырастят её, и не хуже, чем у других вырастят. А Дарка только непонимающе таращила глаза, и никак не могла перебить его. Голос куда-то делся, она старалась, но не могла сказать, чтобы он перестал, чтобы не обманывал, ведь взрослым нехорошо обманывать детей… С того злого дня и осталась у Дарки одна неудобность: стоило только сильно разволноваться, как горло перехватывало душащим спазмом, челюсти смыкались, как медвежий капкан, и она не то, что говорить, даже промычать ничего не могла. На фоне общей неразговорчивости эти приступы проходили незамеченными, а дед, сам не отличающийся многословием, в шутку называл Дарку партизанкой и говорил, что ей можно доверить даже государственную тайну. * * * Первая подружка у Дарки появилась в пятом классе. Все устойчивые пары, тройки и компании определились ещё до даркиного прихода, поэтому молчаливая, угрюмая одноклассница так никому и не пришлась ко двору. В целом класс был не очень вредный, но промахов тут не прощали, доставалось даже «своим». В основном словесно, за более весомую вину могли и подраться после уроков. Дарка даже в перепалках никогда не была задействована; в школьном сообществе у неё была роль разве что безмолвного наблюдателя. Её давно привыкли считать чем-то вроде фамильного привидения в английском замке — разговаривать с ней не обязательно, можно смотреть сквозь неё, а иногда даже и польза бывает на предмет списывания особо нудной контрольной, например. Во второй четверти в их классе появилась новенькая ученица. Дарка внимательно рассмотрела её, не покидая своей «камчатки». Судя по всему, проблемы, как правильно влиться в коллектив, у девочки возникнуть не должно. Она показалась Дарке похожей на какую-то птичку: вертелась, говорила и смеялась действительно каким-то чирикающим, тонким голоском, и тёмные глаза посверкивали, быстро перебегая с предмета на предмет, без стеснения разглядывая всех вокруг. Худенькая и невысокая, но по сравнению с самой Даркой все девочки в классе были невысокие: она с третьего класса на физкультуре стояла первая в девчоночьей шеренге, и уже даже начинала сутулить плечи, стесняясь своей долговязости. Хорошо, пока не сильно дразнили. В классе было только одно свободное место, и само собой, оно было именно на даркиной парте. За время первого урока Дарка успела узнать, что новую соседку зовут Маша, искоса разглядела её в подробностях, и решила, что она симпатичная. Может, даже красивая. После этого Дарка стала слушать учительницу. А что ещё на уроке делать? Маша щебетала все переменки, могла даже на уроке тихонько хихикать над чем-то своим, недоступным даркиному восприятию. Особенно она не мешала, в классе быстро перезнакомилась со всеми, и могла без труда разговаривать даже с мальчишками. Дарка на неё реагировала скупо, отвечала коротко и неохотно. И тем сильнее было её изумление, когда она поняла, что новенькая не прочь общаться с ней и помимо уроков! Не сразу поверив в такое везение, Дарка ошарашенно дивилась бесконечному любопытству новенькой. Её привычное одиночество Маша отшвырнула, как пустую картонную коробку, и оставила Дарку возле себя. Не спрашивая согласия, легко, по-хозяйски, словно портфель на парте пристроила. А Дарка и не думала возражать. Ей было в новинку общаться так тесно, так много, так интересно. Постепенно она заметила, что своими вопросами Маша стала всё дальше забираться вглубь чужой жизненной территории. Про остальных в классе и во дворе Дарка мало что могла рассказать, а что про себя поведать такого, чтоб заинтересовать, чтоб не потерять эту нечаянную дружбу? В конце концов она сдалась, и стала отвечать, хоть и запинаясь, на многочисленные вопросы подружки.  То, что вокруг неё происходит что-то неладное, Дарка поняла не сразу. Неизвестно, сколько времени уже на неё смотрели именно так — блестящими от насмешки глазами, пряча в ладонях хихикающие рты. Просто не замечала, пока однажды к ней не подошёл Валера Усовский, который был в их классе самый-самый. Кажется, такое случилось впервые за всё время, и Дарка, конечно, обрадовалась, но всё равно больше удивилась. Поэтому сперва и не обратила внимания, какая у него кривая при этом была улыбка и прищуренные не по-доброму глаза. То, что он попросил написать за него сочинение, было не очень особенным делом, иногда к ней обращались с чем-нибудь подобным. Но потом, когда она растерянно протянула: «Ну, хорошо…», Усовский разулыбался совсем широко, оглянулся на одноклассников, убедился, что все жадно прислушиваются к их разговору, и вот тогда сказал громко, всё ещё чему-то радуясь: — Конечно, напишешь. Я же тебе нравлюсь, Князева. А что ещё ты для меня сделаешь, а? Сильно влюбилась-то? Ночами, наверное, не спишь, обо мне мечтаешь? Вокруг уже все хохотали и кривлялись, тыкали пальцами в бледную, оцепеневшую Дарку, смакуя чужое унижение. А на неё, конечно, тут же навалилась обычная в таких случаях тяжкая немота, больно распирал горло непроходимый комок, и в пустой голове гулко бухало одно: «Я же никому не говорила… Только Маше…» В тот раз долго дразнить неподвижную статую в даркином лице у них не получилось. Прозвенел звонок на урок, и все быстро разбежались, подстёгнутые окриком учительницы. Цепляясь негнущимися ногами за вдруг ставший неровным пол, Дарка кое-как добралась до своего места. Оставшееся время она просидела неподвижно, уставившись перед собой в стол, не в силах даже повернуть голову и посмотреть соседке в глаза. А когда она всё-таки сделала это, Маша как ни в чём ни бывало захлопала ресницами: — Да-а-арочка, я никому, правда-правда! Он сам как-то догадался, ну бывает же так… А ты могла ещё кому-нибудь… ещё кто-то мог услышать… Под даркиным неподвижным взглядом она говорила всё тише и быстрее. Потом так же тихо и быстро выскочила за дверь. А уже на следующий день пересела на место болеющей Лены Шамко, и с тех пор Дарка опять сидела за своей последней партой одна. * * * Почти каждый день кто-нибудь да прохаживался на тему её влюблённости в Усовского. Дарка каменела, не умея быстро найти достойный ответ на издёвки, но одноклассникам хватало и её подавленного молчания, поэтому в покое её не оставляли. Прошло почти два месяца, и каждый школьный день добавлял Дарке новую вмятину на измученной душе. А когда в классе вслух прочитали открытку-валентинку, якобы написанную Валере от её имени, Дарка не выдержала. Выбрав момент, когда дед, поужинав, устроился на диване с газетой, она села рядом. — Чего тебе, Дарунь? Она прилепилась к твёрдой угловатости его плеча, повозила носом по выцветшей синей ткани (дед донашивал дома свои форменные рубашки, шутил, что всегда на посту), и глухо спросила: — Деда, а вот если… сказать не получается, а надо, чтобы поняли… Дедушка зашуршал газетным листом: — Да, внуча, мы с тобой оба не очень того… насчёт «сказать». Ну, если разговора не получается… иногда можно и без лишних слов что-то сделать. Сам мужчина так и поступил: молча погладил внучку по рыжеватой макушке, пребывая в уверенности, что она и без слов поймёт, что именно он хотел ей объяснить. Правильно ли Дарка поняла его совет? Что имел в виду пожилой человек, по роду службы вынужденный решать проблемы силовыми методами? Дарка считала, что она всё поняла правильно, что получила его разрешение на нарушение неписаных правил. На следующий день она ждала традиционных подначек с нетерпением, а не с обычной тоскливой обречённостью. Даже ссутуленные плечи распрямились, и по мышцам прокатывали волны предвкушающего напряжения, боевая готовность тела подстёгивалась точечными нервными разрядами азарта. Видимо, это не осталось незамеченным, и одноклассники наперебой стали бросать комментарии в её адрес, стараясь переплюнуть друг друга в плоском остроумии. На девочек Дарка внимания не обращала, она заранее не брала их в расчёт, а вот на Усовского с двумя его особо приближенными приятелями смотрела в упор, вызывающе. Это сработало, и когда она специально после уроков задержалась в пустой школьной рекреации, они тоже остались, обступив её с трёх сторон. И вот тогда, уже не слушая очередной пошлости, Дарка бросила свою сумку прямо в лицо Усовскому. Она давно забыла о том, что это лицо когда-то казалось ей красивым, и сейчас больше всего на свете ей хотелось убрать с него надоевшую до тошноты ухмылку. Валера живописно плюхнулся на пятую точку, сразу подняться с пола у него не получилось, и пока его подпевалы столбенели от неожиданности, даркино тело автоматически приняло нужную стойку. В грудь того, что стоял слева, стремительно полетела её нога, а второй согнулся пополам от точного удара в солнечное сплетение… Разбирательство этого вопиющего случая — девочка избила троих одноклассников! — происходило на самом высоком уровне, в директорском кабинете. Намертво стиснутые даркины губы исключали всякую возможность объяснений, оправданий и извинений с её стороны, и это ещё больше подогревало пыл обвинителей. Их набралось довольно много для одной пятиклассницы: сам директор, завуч, их классная, и кто-то из родителей «пострадавших». Бабушка Надя, тоже вызванная в школу, могла бы легко составить конкуренцию их коллективному словоизвержению (в их семье она одна отличалась красноречием), но в этот раз она больше охала и сокрушенно качала головой. Все их попытки вызвать в Дарке стыд за учинённое безобразие были заранее обречены на провал, однако всколыхнули-таки в ней некоторые опасения. Терпеливо переминаясь с ноги на ногу в окружении возмущённых воспитателей, словно пойманный во вражеском тылу диверсант, Дарка безразлично слушала, как ей пророчат кошмарное будущее. Её радостный боевой запал постепенно угас, победа теперь горчила сомнениями: вернувшись домой с работы, дед узнает о её поединке, и как он отреагирует, Дарка не знала. А вдруг она всё-таки неправильно его поняла? Теперь он тоже может рассердиться, и тоже решит её наказать. А если наказанием будет запрет ходить на тренировки, то ей придётся плохо в этой жизни. Совсем-совсем плохо. …Тогда, три года назад, мысль о том, что родителей больше нет, Дарка не пропускала в себя, сколько могла. Она сопротивлялась этому факту изо всех своих слабых дитячьих силёнок. Не понимала, что избавиться от этого можно, разве только сойдя с ума. Это было так, как если бы ей в незнакомом помещении, заполненном громоздкими предметами, завязали глаза и приказали «Беги!» Как бы ты не хотела, как бы не уберегалась, но снова и снова будешь биться до синяков о невидимые углы, и будут всё больше кровить раны, нанесённые тебе сбывшейся, жестокой, неисчезающей реальностью. Не увернуться, не спрятаться. И оставалось только сдёрнуть с глаз ненужную повязку, и посмотреть вокруг, запоминая новое расположение предметов бытия. Поэтому, когда однажды дедушка предложил ей пойти с ним и посмотреть, как занимаются чем-то, заковыристое название чего она сразу и не запомнила, Дарка в ответ на это только вяло пожала плечами. Она не испытывала никакого желания покидать комнату, и могла целыми сутками сидеть там, даже ничем не занимаясь. Дед же такого бездействия не понимал, и по наитию решил сломать её апатию двигательной активностью. Секция восточных единоборств быстро стала Дарке чуть ли не вторым домом. Тренер очень редко хвалил своих воспитанников, чаще всего ей доставалось сухое поощрение: «Неплохо, но можешь лучше». И только дед, время от времени справляясь о её успехах, получал от сенсея похвалы её упорству, умению держать удар и прочим талантам, и тоже не передавал ей слов тренера, чтоб не зазнавалась. Использовать полученные навыки вне спортзала Дарке и в голову не приходило: она всегда нерушимо блюла постулаты учения. И вот теперь, с запозданием, перед Даркой встал вопрос — оправдывала ли эта многонедельная травля применение ею освоенных костоломных приёмов? Деду она рассказала всё, как было, даже про первопричину драмы, Валеру Усовского. Страх быть отлучённой от дальнейших занятий пересилил девчоночье стеснение. И какой же камень свалился у неё с души, когда тяжёлая рука деда опять ласково погладила по непослушным волосам: «Не переживай, маленькая, что ж теперь делать, коли рыцари перевелись. Выходит, что дамам нынче самим приходится сражаться… за свою честь». Последние слова он тихо сказал, но Дарка расслышала. Она читала «Айвенго» и «Квентина Дорварда», поэтому представила себя на коне и в латах, и заулыбалась. Напряжение последних месяцев окончательно её отпустило. После этого инцидента в школе Дарку стали опасливо обходить стороной, по самой крутой траектории. Шептались, конечно, но не задевали. Кажется, в воображаемом английском замке она приобрела новый статус: вместо привидения стала парадными рыцарскими доспехами, воинственным украшением фамильной оружейной залы, и это ярко начищенное великолепие отпугивало всех желающих подойти ближе и потрогать. До самого выпускного такое положение дел не поменялось. Школу Дарка закончила хорошо, куда поступать, они с дедом обговорили уже давно, не обращая внимания на бабушкины причитания. А то, что в этой академии девушек мало, давало Дарке некоторые робкие надежды на дополнительные перемены в жизни. Не век же ей быть замурованной, как принцесса в башне, может, и по её душу какой-нибудь рыцарь отыщется. Москва большая… * * * Академия ей понравилась, Москва понравилась ещё больше. В первые же месяцы Дарка посетила в свободное от учёбы время многие из тех достопримечательностей, что положено осматривать гостям столицы, побывала в ряде музеев, на выставках, даже в театры несколько раз ходила, хоть и не особенно тяготела к современному искусству. Поддерживать такой напряжённый культурный график было не особенно трудно: на эти мероприятия высвобождалось достаточно времени, потому что не было у неё, как у других сокурсниц, главного отвлекающего фактора — личной жизни. Течение жизни на потоке стало и стабильным, и более интересным, когда схлынула общая первоначальная шероховатость в обмене взглядов и фраз, когда общение окрепло уже до чьего-то приятельства, когда состыковались во времени, пространстве и восприятии учебные процессы. Среди курсантов быстро выявились не только наиболее экстравагантные экземпляры, но и определились явные аутсайдеры. Вот тогда дошла очередь и до даркиной более чем скромной персоны. Сама она своих не столь многочисленных товарок изучила раньше и пристальнее, чем сокурсников. Ещё летом, при вселении в общежитие, Дарка придирчиво перебирала кандидатуры, гадая, с кем из этих девушек она смогла бы жить бок о бок в одной комнате. Она понимала, что несколько лет нежеланного совместного проживания могут довести до желания придушить соседа ночью подушкой. Да и неудачный опыт её предыдущей «дружбы» с Машей не внушал ей наивного оптимизма по поводу особой ценности себя в качестве подруги-наперсницы. Не выработалось у неё для этого необходимых качеств, даже элементарная общительность отсутствовала. На фоне остальных представительниц прекрасного пола в их негустой девичьей диаспоре Дарка выделялась разве что ростом. И ещё редкостной, с уклоном в патологию, молчаливостью. Но и на эти сомнительные достоинства однажды нашёлся ценитель. Так, по крайней мере, выглядело со стороны, когда к Дарке подкатился с целью более близкого знакомства один из сокурсников. Парень представился Славиком, а её сразу начал называть Дашенькой. А ведь она чётко сказала — Дара. Глухой или невнимательный? В любом случае Дарка настороженно отнеслась к первому в своей жизни «ухажёру». Уж кем-кем, а доверчивой дурочкой её жизнь не сделала. Вспоминая потом этот единственный и, увы, неудачный опыт построения своей личной жизни, Дарка непроизвольно морщилась. И бесполезно ругать себя за тупость, когда поезд уже ушёл. И не просто ушёл, а ещё и утащил, кажется, с собой все пустые вагоны потенциальных романтических знакомств. Почему получилось именно так, Дарка не знала, но никакого внутреннего протеста по поводу этого облома у неё не возникало. Ведь она по-прежнему была уверена в собственной непривлекательности, а, следовательно, и малопригодности в этой сфере. Она и раньше отмечала этого разбитного, говорливого парня. Трудно было не заметить такой источник жизненной энергии и интереса к противоположному полу. Обкатанные многократным употреблением фразы были для Славика-пикапера как «Отче наш» для семинариста, для Дарки же — почти откровением. За всё время их первого (и оставшегося единственным) разговора Славик не выказал никакого недовольства её сдержанной реакцией на свои ослепительные улыбки и прочие знаки внимания, и Дарка несмело допустила до себя мысль о возможном продолжении знакомства. Ожидание следующего раза, когда Славик подойдёт к ней снова, затянулось. Дарка даже решила пересмотреть некоторые из своих незыблемых принципов общения с молодыми людьми, в частности — попробовать заговорить с ним первой. И вот однажды такая возможность вроде бы представилась: в столовой она увидела Славика с каким-то незнакомым ей курсантом. Сидели они через два стола от неё, причём так, что у Славика она могла рассматривать только коротко стриженый затылок, а его приятель поначалу демонстрировал Дарке профиль. Видимо, парень почувствовал её внимание, повернул голову и несколько секунд рассматривал её, причём довольно заинтересованно. Потом что-то спросил у Славика. Тот обернулся назад, быстро скользнул по Дарке равнодушным взглядом, как будто не узнавая, и отвернулся. А дальше не надо было и слышать их разговора, всё было понятно без слов: после реплики Славика в глазах его знакомого появилось вполне различимое разочарование и, наверное, даже пренебрежение. Дарка подробно уже не рассматривала: есть вдруг резко расхотелось, и из столовой она тогда ушла. После этого случая определённо не стоило рассчитывать на то, что она будет объектом интереса кого-то из молодых людей. У Славика знакомых было чуть ли не пол-Москвы, общительный парень был на короткой ноге даже со старшекурсниками, и если он аттестовал Дарку не лучшим образом, то опровергнуть его мнение было некому. А тут ещё и она сама невольно посодействовала созданию неудобной для себя репутации. * * * На занятия по рукопашке она всегда ходила с особым воодушевлением, но свой истинный уровень не выпячивала, на спаррингах подстраивалась под партнёрш. Скоро преподаватель всё чаще стал ставить её против парней, и это не всем показалось хорошей идеей. Как-то на тренировке один из таких шовинистов решил показать ей на деле, что её место в группе для начинающих. Агрессивная атака была начата неожиданно, но даркино тело в ответ сработало на условных рефлексах, и в итоге молодой человек испытал прочность ближайшей стены собственной спиной. После этого короткого, но показательного шоу некоторые из парней даже уважительно похлопали её по плечу, но… стали в дальнейшем, как и в школе, обходить стороной, оберегая, видимо, собственное эго. А Дарке пришлось, как и раньше, проглотить обиду, притоптать почву на месте пробивающихся надежд заиметь личную жизнь, и попробовать реализовать себя хотя бы в общественной. Как ни странно, это осуществилось довольно легко, несмотря на её нелюдимость. Ещё более удивительно, что, выдвинув её на пост старосты, народ даже продолжал в целом слушаться и выполнять её полупросьбы-полураспоряжения. Это как-то примиряло с действительностью, и Дарка уже не с досадой, а с улыбкой отмахивалась от девчонок, великодушно предлагающих стать её проводницами в мире моды и косметики. Увы, журнал «Космополитен» так и не стал библией, в обсуждении чьих-либо мужских достоинств Дарка не участвовала, а вопросы контрацепции оставались для неё проблемами внеземных цивилизаций. С того злополучного дня, когда Дарка отметелила Усовского с компанией и вынужденно вывалила перед дедом содержимое своей наглухо закрытой до этого души, она уже без боязни делилась с ним всеми своими небогатыми секретами. Дед Лёня хранил их наравне со служебными тайнами, не передоверяя даже жене. Бабушка Надя, бывало, тоже интересовалась жизнью внучки, но, получив в ответ от Дарки только скупое, сдобренное улыбкой: «Да всё нормально, бабуля», легко переключалась на что-то другое. Это другое было в основном стремлением накормить внучку, или заставить потеплее одеться зимой, не задерживаться долго на тренировках и т.п. Дарка благодарно принимала её суетливую заботу, не спеша, впрочем, исполнять особо неудобные для себя наказы. А вот со всякими «признательными показаниями» неизменно шла к деду. Одолев первый курс, она проводила каникулы дома, со всем доступным размахом — по случаю её приезда дед взял отпуск. Одним из запланированных мероприятий была двухдневная рыбалка, и именно там, на берегу у вечернего костра, состоялся их очередной «разговор по душам». Что там ни говори, а волновался Леонид Иванович за внучку не на шутку. То, что физически девушка вполне может себя защитить, дарило ему чувство законной гордости, но полностью не успокаивало. Да, в обиду Дарка себя не даст, но вот только обида-то бывает разная… Даркина скрытность и отчуждённость, неумение идти на контакт — всё это с каждым годом беспокоило деда всё больше. Взрослея, внучка стала сильнее напоминать ему погибшего сына, и не только внешностью, а ещё и характером, образом жизни. Замкнутый в своём упорстве, зацикленный на одной цели, Князев-младший не разменивался на «мелочи», и они с матерью даже думали, что он так и останется бобылем, для которого в жизни главное — его работа. Но нашлась родственная сыну душа, такая же фанатично преданная медицине, и оказалось, что всё-таки можно с грехом пополам совместить работу и семью. Воспоминания о погибших сыне и невестке уже не причиняли такой ранящей боли, как раньше. Да, ноет что-то в груди, мозжит, как старые огнестрелы к непогоде, и только. О живых надо заботиться… И вот сейчас, глядя на Дарку, подкладывающую очередную сухую ветку в огонь, Леонид Иванович задумчиво сказал: — Выросла ты, внука. И на отца ещё больше походить стала. Дарка не ответила. В отличие от деда, упоминания о родителях ей отзывались куда больнее, и разговоры о них она не поддерживала. Леонид Иванович сконфуженно крякнул и продолжил уже шутливо, с чуть наигранной укоризной: — А ты мне так ничего и не рассказала, что у вас там и как, какие ребята учатся. Ведь наверняка с кем-то познакомилась, подружилась… Дарка фыркнула, как кошка: — Ну да, познакомилась со многими. А вот насчёт подружиться, тут сложнее, — Дарка прекрасно поняла, что имелся в виду вовсе не девичий контингент, и после недолгой паузы рассказала о Славике и эпизоде в столовой. — Так что вряд ли я вам с бабулей молодого человека привезу для знакомства. А так даже и лучше, меньше проблем. Ну правда же, деда? Леонид Иванович молчал так долго, что даркина улыбка успела увянуть. Тяжело вздохнув, он попытался донести до Дарки то, что ему самому не давало покоя: — Эх, Даруня, если бы так было проще… Ты что думаешь, вот так сказала себе — никто мне не нужен, и всё в порядке? Нет, внуча, это только кажется, что ты таким вот макаром себя в бронежилет одела, щит сверху повесила и от всего белого света себя загородила. Знаешь, как рыцари в доспехи заковывались с головы до ног, чтоб нигде ни щёлочки не осталось? Ну, так вот примерно… А если попадется тебе какой-нибудь парень… и он таким покажется… Ну, не таким, как все. Да улыбнется ещё, да глянет по-особому… И вот тогда поймёшь, что все твои доспехи не стальные вовсе, а… соломенные, скажем. Вспыхнут да и сгорят к чёртовой бабушке за секунду. И ничего тут не поделаешь. Глядя в костёр, где огонь с удовольствием пожирал потрескивающие сучки, Дарка с лёгким сомнением спросила: — Прямо так и сгорят? Это от чего же они сгореть должны? Дед уже заметно смущался своей философской тирады, но закончил на той же ноте: — Ну… от сердца, наверное. Всё главное в этой жизни от сердца происходит. Должно, во всяком случае, так быть… Ладно, давай спать, вставать-то до свету придётся. * * * Каникулы закончились быстро. К себе в общежитие Дарка возвращалась уже второкурсницей с полномочиями старосты. И именно это обстоятельство подогревало её недовольство. Нет, недовольство у Дарки вызывал вовсе не её статус. Бессильная ярость появлялась от собственного внешнего вида, который, к сожалению, не вполне соответствовал её нерядовому положению на иерархической лестнице в академии. Тяжело вздохнув, Дарка ещё раз пристально вгляделась в свой облик, услужливо представленный метровым настенным зеркалом. Мдаа… Красота неописуемая. Распухшая правая скула цвета спелого баклажана старалась закрыть собой глаз чуть не до верхнего века, рассечённая бровь уже не кровила, как в первый день, но этот синячище, гадство! .. И надо же было так лохануться! Ну да, у них не было раньше боев в суженном до минимума пространстве, но всё равно Дарка костерила себя за ненужное в тот момент проявление эмоций. Именно они не дали ей толком скоординировать собственные движения, когда в тесное купе поезда «Астрахань-Москва» забурился какой-то пьяный в зюзю отпускник с ярко и недвусмысленно обозначенным желанием «познакомиться ближе некуда». Дарка ругала себя не за то, что от души приложила ему по наглой небритой роже, ну и ниже — тоже вниманием не обошла. Обидно было, что собственная физиономия пострадала: когда уходила вбок от единственного ответного удара, неслабо впечаталась головой в одну из верхних полок. Вот и привезла в Москву сувенир — фонарь, которым она как пить дать ещё с неделю будет первачков распугивать. Почему только первокурсников? Да потому что со своего потока, да и многие со старших, были в курсе её сверхнормативных занятий рукопашкой, а там, несмотря на все меры защиты, всё же случались и подобные травмы. Дарка ещё раз вздохнула, осторожно потрогала «украшение». Промелькнула мысль попросить у кого-нибудь из девчонок тональный крем, потому как своей косметики у неё отродясь не водилось. Декоративной, во всяком случае, точно, если не считать таковой бальзам для губ, без которого ей трудно было обходиться зимой. Но мысль о тоналке тут же вытеснилась другой, более фундаментальной, давно и прочно вбитой в подкорку мыслью: фингал — это ведь только временный урон для её внешности. А для такого лица, как у неё, изъяном больше, изъяном меньше — особой разницы нет… Дарка в многотысячный раз проверила зеркальный отчёт. Нет, ничего не изменилось: те же непонятного оттенка волосы, между рыжим и каштановым, которые, как ни расчесывай, всё равно лохматятся каждый раз по-другому, и приходится стричься не реже чем раз в два месяца, дабы отбить у окружающих стойкое желание взять в руки садовый секатор. И глаза тоже рыжие, с коричневыми крапинками возле зрачка. Нос вообще обрубок какой-то непонятный, и явно курносый. Рот огромный, как у лягушки, таким ртом улыбаться противопоказано, чтоб не ползло в ширину и без того круглое лицо. А главное, вечное горе — веснушки! И на переносице, и под глазами, даже на плечах есть!!! Глаза бы не видели всё это безобразие, но самой можно и не смотреть, а вот остальным придётся по-любому — в общаге массовое заселение первокурсников, и без даркиного участия не обойтись. Девушек в новом наборе было мало, и с ними проблем было гораздо меньше. С парнями сложнее, они затягивали процедуру своими выкриками и громким смехом; ещё не схлынувший азарт победного поступления заставлял юных, возбуждённых новыми впечатлениями провинциалов выплёскивать свою энергию и бурлящие эмоции, не особо заботясь о мнениях окружающих. Дарка не реагировала на многочисленные подколки, сосредоточившись на деле. Но прозвучала ещё одна, плохо замаскированная скабрёзность, и Дарка поняла, что придётся всё-таки окончательно испортить настроение, как себе, так и этому остроумныму типу. Но она не успела открыть рта, как тот же голос выдал возмущённое: — Ты чё, охренел совсем?! Дарка в один взгляд охватила картину: один из первокурсников, потирая затылок, другой рукой резко толкает в грудь стоящего за ним высокого парня. Но удар не производит никакого впечатления, парень даже не покачнулся, только тихо сказал что-то, и вся ситуация разом сгладилась и разровнялась. Что уж там сказал один другому, Дарка не слышала, но выглядело всё так, будто этот второй за неё заступился. Не часто такое в даркиной жизни случалось, поэтому ничего удивительного, что ей захотелось разглядеть этого уникума. Она постаралась независимо, почти с вызовом посмотреть на вставшего перед ней «защитника». Прямо в серо-голубые, чуть прищуренные глаза. Сердце, будто потеряв опору, стронулось со своего места и зачастило, забилось в поисках выхода из груди. Лицу стало жарко, а вот ладони, наоборот, стали ледяными и мелко дрожали. И, конечно, ни слова, ни хрипа не выдавить из передавленного внезапным волнением горла. Что же такое с ней происходит?! С усилием перевела глаза на протянутый ей бланк и прочитала: Туманов Дмитрий Глебович. Дима… * * * Когда Дарка закончила шестой класс, дед сделал ей роскошный подарок. Почти месяц летних каникул они провели на Чёрном море. Впечатлений у Дарки была масса, правда, не все из них оказались из разряда приятных. А одно вообще осталось на всю жизнь прививкой от излишней самонадеянности. Плавала она неплохо, в бассейне освоила и брасс, и кроль; пересекать, к примеру, Волгу ей в голову, конечно, не приходило, но втайне она лелеяла надежду, что способна справиться и с упругим речным течением. Но вот о коварных особенностях ласковой лишь на первый взгляд морской воды она не подозревала. Равномерно накатывающие на берег полуметровой высоты волны показались ей совсем не опасными, и Дарка воодушевленно начала штурмовать близкие на первый взгляд буйки. Обманчивая ритмичная плавность волн вскоре исчезла, с каждым из водяных валов приходилось бороться всерьёз, и обратный путь малолетней пловчихе показался бесконечным. На берег обессиленную Дарку стихия, можно сказать, презрительно выплюнула: девчонку, вдоволь нахлебавшуюся противной морской воды, мощный прибой волоком протащил последние метры по галечно-булыжному пляжу. Она с трудом тогда встала на дрожащие от слабости ноги. Перед глазами всё расплывалось, носоглотку жгло от горько-солёного морского «коктейля», и венчали пытку многочисленные кровоточащие ссадины и порезы от совсем не мягкого «приземления». Дед её тогда здорово отругал за легкомысленность, и вообще запретил лезть в воду. Но за два дня ветер утих, море успокоилось, дед тоже, и Дарка продолжила свои заплывы. Вот и теперь Дарка вдруг снова почувствовала себя той же оглушенной, беспомощной девчонкой на черноморском берегу: в теле вместо костей и мышц — размягчённый пластилин, в ушах - гул, и сознание пытается скрыться в неизвестном направлении. Она уже не могла толком воспринимать ничего из происходящего вокруг, только из последних сил пыталась оттащить себя от края этого головокружительного омута. Сбежала Дарка в свою комнату при первой же возможности, и только там немного пришла в себя. Рухнула ничком на кровать, отгородившись от мира подушкой над головой. Связно думать она даже не пыталась, всё затмевало одно: случилось что-то такое… большое, после чего быть, как раньше, уже не получится. «Влюбилась», — обреченно поставила себе диагноз Дарка, когда и во второй раз, увидев Диму, не смогла подавить в себе те же симптомы. По шкале её личных переживаний ЭТО не шло ни в какое сравнение с тем, когда она украдкой поглядывала в своё время на Валеру Усовского. Тогда чувствовать себя влюблённой было даже приятно, но детская, чистая, наивная привязанность оказалась никому не нужна. Дарке урок пошёл впрок, и она на всю жизнь уяснила: твои чувства могут легко обернуть против тебя, и не будет оружия убийственнее. Стоило осознать эту простую истину, и её почти влюблённость быстро сменилась почти ненавистью. Взрослея и обзаводясь новыми знакомствами, Дарка всё равно по-детски боялась вновь предстать такой же нелепой, жалкой, осмеянной, раздавленной. Она прекрасно понимала, что новая, неизвестно за какие грехи свалившаяся на неё любовь сделает её уязвимой, как никогда. И пощады не будет ни от кого, а в первую очередь — от самого Димы.  Нет, ни за что! Выход был один — не показывать никому своих чувств, спрятать их как можно глубже, и хранить понадёжнее. Многолетняя привычка «держать лицо» в данных условиях оказалась просто бесценным подспорьем. Но как же это оказалось тяжело! На звук его голоса Дарка готова была идти, как зачарованная; стоило только бросить на него взгляд, и внутри взрывался склад фейерверков. А уж если получалось глаза в глаза – всё, Дарка забывала собственное имя. И как прикажете в таком состоянии контролировать себя, ни словом, ни жестом не выдать волнения от его близости? Хотя Дима притягивал её внимание, словно примадонна толпу папарацци, смотреть на него было больно почти физически. Она довольно долго не могла даже сформировать своё представление о том, как именно выглядит её избранник. Образ плыл в сознании, словно замещаясь компьютерной анимацией, дополнялся воображаемыми деталями. А разглядеть как следует, подойдя поближе, Дарке мешал непроходящий мандраж в его присутствии. Поэтому она инстинктивно старалась держаться от него подальше, преодолевая любовную гравитацию. Но как ни велико было их учебное заведение, как ни густонаселено общежитие, встречи между ними были неизбежны. Сама Дарка этих встреч не искала, наоборот, старалась избегать, потому что они приносили ей не радостное возбуждение, не счастливый трепет от вида возлюбленного, а только угнетающую тяжесть. Один раз Дарка, словно Штирлиц, оказалась на грани провала. Ей «повезло» застать нескольких курсантов за деяниями, однозначно наказуемыми правилами общежития. Свои обязанности старосты она до сих пор исполняла безупречно, принципиальность её была общеизвестна, и в этот раз у парней не было бы никаких шансов улизнуть от возмездия. Если бы не одно «но». Это «но» стояло среди других с подчёркнуто виноватым видом, что означало отсутствие всякого раскаяния. Это «но» щурило смеющиеся светлые глаза, и старательно, но безуспешно прятало нахальную, белозубую, очаровательную улыбку. Это «но» неудержимо притягивало взгляд игрой своей прекрасно развитой мускулатуры, которую не могла скрыть майка-борцовка и штаны-«одно название». Короче, своим присутствием Туманов сводил к нулю все усилия старосты по поддержанию порядка на вверенной ей территории, и всё, на что Дарка оказалась способна, это только махнуть на них рукой: «Чтоб это было в последний раз!» Кажется, кто-то из участников события оказался излишне проницательным, и вскоре по общаге воробьиной стайкой пронеслись слушки о возможных причинах даркиной снисходительности. Но никаких других поводов она больше постаралась не давать, и полновесная сплетня так и не вызрела. Следующий случай подставиться по полному профилю произошёл уже на третьем курсе. В спортзале, как в столовой или бане, все были равны в правах и обязанностях. В том смысле, как наставник сказал, так и делай. До этого дня тренер десятки, если не сотни раз инициировал бои между Даркой и кем-то из курсантов. Проблем, за исключением того ревнителя традиций на первом курсе, никогда не возникало. Пока в очередной раз по команде тренера перед Даркой не встала, поправляя пояс на кимоно, проблема с большой буквы «Д». У Дарки обреченно опустились руки и начали подгибаться колени: Туманов, ну почему именно ты?! О том, чтобы вести поединок с Димой, Дарка даже подумать была не в состоянии. Это просто невозможно! Если она ещё могла более-менее держать себя в руках при виде Туманова как собеседника на расстоянии хотя бы метра, то физический контакт моментально и беспощадно выявит степень даркиной зависимости от него. Достаточно будет одного соприкосновения, и все, кто сейчас находятся в зале, смогут полюбоваться её слабостью. Вместо уверенных, точных и сильных ударов останутся только ступор, паника и дрожь унизительного, рабского, обожающего подчинения. Никогда раньше у Дарки не проявлялось таких качеств, как изворотливость и женская хитрость. Но вот когда припёрло, откуда что и взялось! Она покрутила головой, как бы разминая мышцы шеи перед единоборством, переступила пару раз с ноги на ногу, легко подпрыгнула, и вдруг ойкнула вполне правдоподобно, нагнулась, хватаясь за лодыжку. Да, подвернула, Сергей Петрович, так больно… Ага, я отойду. Нет, не надо помогать… И потихоньку-помаленьку в сторону, в раздевалку, подальше от этого темноволосого соблазна, которому белое кимоно идёт гораздо больше курсантской формы. Показалось или нет, что во взгляде, которым он проводил несостоявшуюся спарринг-партнёршу, было сожаление? * * * Первым о даркином сердечном секрете узнал, конечно, дед. Нет, она не собиралась признаваться в своем несчастье даже ему. Но Леониду Ивановичу хватило двух дней, чтобы заметить перемены в приехавшей на очередные каникулы внучке. — Дара, ты смурная какая-то. Чего случилось-то, внуча? Дарка помотала головой: она и так не представляла, как выживет это лето, лишенная возможности хотя бы изредка видеть Диму. А тут ещё этот допрос! — Ты не влюбилась часом? «Эх, дед, что же ты с такими вопросами-то пристаешь? И без того выть хочется, как собаке на луну…» Тоска навалилась с новой силой, что-то защемило в груди, от чего стало трудно дышать. В глазах начала скапливаться предательская влага, и Дарка с преувеличенным вниманием принялась разглядывать потолок. А дед продолжает спрашивать, как будто не видит, что все его слова сердечные раны только расковыривают: — Неладное что стряслось? Дарунь, ты не молчи, не пугай деда… Дарка вымученно улыбнулась: — Ничего, дедуль, выживу. Знаешь, ты был абсолютно прав: доспехи у меня действительно фиговые оказались. Даже не соломенные, а бумажные какие-то… Хорошо, что в тот момент бабушка позвала их обедать, и разговор прервался. Не смогла бы она спокойно продолжить его. Дарка знала, что дед единственный, кто понимает её по-настоящему, кто всей душой переживает за неё. И что, пожаловаться ему? Нагрузить своими любовными проблемами? Рассказать, каково ей приходится жить вот так, не просто без этих пресловутых доспехов, а с полностью, начисто содранной кожей, и все прикосновения — по живому мясу, по оголённым нервным окончаниям? Нет, не станет она никому ничего рассказывать, это только её боль. А боль она всегда умела терпеть. Только бы выдержать, не сорваться, не сойти с ума, а то ведь уже на улице в каждом высоком широкоплечем шатене Димка чудится… И хоть знает Дарка, что неоткуда ему здесь взяться, а всякий раз сердце ёкает, и приходится всячески отвлекать себя, насильно нагружаться либо простыми и конкретными задачами, либо сложными, требующими полной сосредоточенности делами, лишь бы прогнать из головы красивого парня с серебристо-синими глазами и чумовой улыбкой. Если уж из сердца прогнать не получается. * * * Привыкнув жить сама по себе, сама для себя и сама в себе, Дарка теперь рвалась на куски в попытках как-то приноровиться к этому наваждению, к этому наказанию, к этой новой жизненно-важной, как дыхание, необходимости — Диме Туманову. И постепенно это стало кое-как получаться: Дарка каким-то непостижимым образом приспособилась жить именно так, с раздвоенным сознанием, с надломленной душой. Она с усилием выпихивала себя в каждый новый день, она волочила себя из последних сил, ползла, словно кошка с перебитым хребтом. Надрываясь, тянулась на каких-то звериных инстинктах в нужную, как казалось ей, сторону, туда, где можно было бы найти спасение. А спасения всё не было, и приходилось каждый раз отдавать очередную из несчётных кошачьих жизней, чтобы выдержать следующую встречу, вытерпеть пристальный усмешливый взгляд и изредка — вежливо-холодное приветствие или короткий обязательный диалог. Но если бы терпеть приходилось только это! Сжатые зубы уже не просто скрипели, а грозили выкрошиться при виде того, как он разговаривает и смеётся с другими, уже не обращая внимания на неё… И снова казалось, что этот раз уж точно последний, и больше ей не вынести этой пытки, этой мучительной, выжигающей душу обязанности — видеть, слышать его. И, не надеясь, продолжать ждать. Хотя чего ей ждать, на какое чудо можно рассчитывать? Что он волшебным образом увидит в ней симпатичную девушку и пригласит на свидание? Для этого у него и так есть богатый выбор. Дарка видела не один раз, как Дима легко может приобнять кого-нибудь из курсанток и даже чмокнуть, будто невзначай. И ни одна из них при этом не проявила неудовольствия, ни одна не оттолкнула. Дарка знала, что многие из них были готовы и на что-то большее с этим видным юношей. С ней многие девчонки вели откровенные разговоры, знали, что дальше информация не пойдёт, поэтому она была в курсе многих интересных подробностей из жизни популярных парней в академии. Дима Туманов был из их числа. А один раз она случайно увидела, как Дима целовался на их общажной кухне с Риткой Кузнецовой. Наверно, даже хорошо, что оба были так увлечены этим процессом, и не видели, как вошла случайная свидетельница, а спустя несколько секунд тихо исчезла, деревянно пошатнувшись при развороте… Дарка и не помышляла хоть как-то приукрасить свою невзрачность, добавить сексапильности, в расчёте привлечь внимание парня. Знала, что бесполезно, да и остальные девочки уже давно не предлагали свою помощь в этом деле. Но вот другие темы волновали Дару гораздо больше, и, не показывая своего интереса, она внимательно слушала разговоры окружающих её сокурсниц и соседок по общежитию. Беседы эти она теперь воспринимала совсем по-другому, и смотрела на всё другими глазами. Почти каждая из девушек с кем-нибудь встречалась, многие говорили, что любят. Кто-то даже жаловался, что не взаимно, но ни одна, по мнению Дарки, не переживала от этого так, как она. Она примеряла на себя чужие страдания, как чужую одежду, и ни одно не подходило, рвалось в швах, как дешёвая подделка, потому что через некоторое, не столь уж и долгое время, чья-то бурная и безответная страсть проходила, сменяясь новой симпатией. С Даркой же ничего подобного не происходило, и если можно было говорить о переменах в её чувствах, то только в сторону их усиления. Наверно, в каждой девушке, влюблённой без взаимности, живёт Русалочка, преданная (во всех смыслах этого слова) и безмолвная. И молчание это отчасти из-за страха быть непонятой, отвергнутой. Не стеная, не ожидая ничьей помощи, молча резать острыми лезвиями душу и тело — удел немногих. Дарка не осуждала никого из тех девушек, кто искал для себя лучшего или даже более удобного выбора. Она просто изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, в одиночку продолжала нести неподъёмную тяготу своей тайны; она просто не давала своей безответной и беспросветной страсти победить себя, уничтожить окончательно. Чтоб осталось в ней хоть что-то от той прежней, счастливой, невлюблённой Дарки. Чтоб можно было как-то жить дальше.