Соломенные доспехи

Поначалу Москва показалась Димке другой планетой. Яркие урбанистические пейзажи; другое, ускоренное течение времени; казалось, даже люди отличались от прежнего его круга или бьющей в глаза, или не сразу заметной, но всё же инакостью. Задержалось это состояние ненадолго, потому что была в Туманове изначально заложена способность к уравниванию себя с окружающей действительностью, основанная на непоколебимом убеждении «хочу-могу-достоин». Подавляющее большинство знакомых воспринимало это в упрощенном виде как присущую Диме наглость. Ну, не так уж сильно они и ошибались… И всё равно это качество не отвращало от Димки людей, всё перевешивала его харизма и другие неоспоримые достоинства. На новом месте он обжился довольно быстро. Остался в основном доволен и соседями по общаге. Как-никак в московские вузы стекались не самые худшие молодые представители земли русской, и многие из них импонировали Димке своей неординарностью, умом и прочими талантами. С кем-то даже получилось подружиться, со многими другими завязались вполне приятельские отношения. В общаге самым близким приятелем стал Сёма, сосед по комнате, старше его на курс. Общительный, моторный, никогда не унывающий Семен всегда был в курсе последних новостей, являлся неисчерпаемым кладезем полезных сведений и нужных знакомств, поэтому влиться в жизнь академии и общаги, как её филиала, с таким гидом для Димы оказалось легко и просто. Он был заранее настроен на то, что учёба в академии и близко не будет походить на занятия в их шмоньке, поэтому объём и сложность заданий тоже не стали для него неприятным сюрпризом. Дима даже заранее приучал себя к многочасовым бдениям над книгами или компьютером, и это были отнюдь не художественные произведения или игры, а полноценные пособия для абитуриентов. А чем ещё прикажете занять себя, если знаешь, что ни в колледже, ни в маленькой квартирке, ни в городе целиком уже никогда не встретить бывшего преподавателя химии? * * * Мысль о том, что в Москве вероятность такой встречи неизмеримо выше, стимулировала его поступление в академию гораздо лучше всяких угроз и посулов. И, да, такие встречи были. Редкие, не наедине, наполненные совсем другими отношениями, не похожими на те, что у них с Тимом были дома. Диме не то, что пришлось принять выбор Тима, нет. Тимофей, смущаясь и запинаясь через слово, объяснил, что как раз выбора-то у него и не было. По крайней мере, между Димкой и Хазаром. Тимоха извинялся за то, что в своё время не донёс до третьекурсника Туманова всю безнадёжность его увлечения, позволил появиться лишним иллюзиям. Дима воспринял его слова спокойно, он сам себе эту концепцию внушал несколько месяцев подряд, начиная с отъезда Тимофея в Мюнхен. Но почему-то действовала эта установка только в отсутствии Тимохи. А стоило его увидеть, и все умозаключения летели в бездну, сметённые аквамариновым светом его глаз, теплом его искренней улыбки, дрожью от рукопожатия его узкой ладони. Душа не хотела отпускать Тимоху. Он там прижился, пустил корни, и выдирать эти корни, с кровью, со стоном, с мучительной болью Димка не хотел. Не так уж часто они и видятся, не так уж кому и мешает его неафишируемое чувство, кроме его самого. А Хазар перетопчется, не хватало ещё специально успокаивать его ревнивое величество. Наоборот, было приятно показать лишний раз этому мачо, что он, Димка, для Тимохи не просто знакомый, а близкий, многим связанный с ним человек, и бороться с этим фактом Хазар бессилен. * * * После того, как их с Катериной отношения закончились, причём закончились некрасиво, с осложнениями (и себя в этом Дима винить не собирался!), ни с одной из девчонок он так и не свёл близкого знакомства. Причём, понятие «близкое знакомство» в его понимании не исключало совместных посещений кино или кафе, и даже объятия и поцелуи вполне приветствовались. Что делать, гормональный баланс требовал кое-каких однозначных действий, и молодому, здоровому организму приходилось их принимать во внимание. А близким, по мнению Димы, знакомство становилось тогда, когда можно приоткрыть человеку душу, не боясь, что там что-то испортят по незнанию или плюнут туда по злобе. Поэтому, если подворачивался случай сбросить напряжение, он не каждый раз поддавался соблазну. И оставался только с теми из девушек, про которых мог знать наверняка, что дольше одной или двух ночей их интерес к нему вряд ли продлится. Не нужны ему были более тесные и продолжительные связи, и даже не потому, что себя обременять ими не хотел, а ещё и затем, чтоб не было лишней боли привязавшейся к нему девчонке. Всё-таки любовные истории, связанные с ним самим, кое-чему Диму научили, и нельзя сказать, что научили только плохому. И вообще знакомство с Тимом и Хазаром дало ему полезный для провинциала опыт общения с коренными, во многом искушенными москвичами. Необходимая прививка от некоторой опасливой зажатости, вполне естественной для тех, кто обитал за границами МКАДа. А уж то, что Диме довелось испытать романтическое чувство, окрашенное в нежно-голубой цвет, и вовсе духовно ассимилировало его с пёстрым, равнодушно-толерантным столичным обществом. * * * К концу первого курса Димке посчастливилось найти работу. Вернее, это была не работа, а подработка, без официального бумажного оформления. Но когда ему выдавали в конце недели очень приятную сумму наличными, вспоминать о том, что он учится в вузе, исповедующем законопослушность, совсем не тянуло. Крупный гипермаркет, чьи торговые площади были заняты в том числе и мебелью, радушно принял в свои подсобные помещения горящего трудовым энтузиазмом крепкого парня. После недолгого тренинга Дима начал вместе с остальными двумя коллегами участвовать в процессе сборки этой самой мебели. График работы был удобным, гибким; работники торгового центра в целом оказались весьма доброжелательными и даже приятными людьми. А некоторые из них — даже более чем… Артём, менеджер торгового зала, был старше Димки на несколько лет, но выглядел как минимум ровесником: невысокий, субтильный, довольно симпатичный блондин оказался закоснелым метросексуалом. Он постепенно, но настойчиво прибивался к Димке с разнообразными предложениями по улучшению и совершенствованию его природных данных. Дима не понимал, какой смысл в шлифовке его облика: его самого вполне устраивал собственный естественный вид. Сначала он всячески отбрыкивался от поползновений Артёма, пока не понял, что белобрысому прилипале просто нужен доступ к его телу — не по годам развитому, полностью сформировавшемуся, и, очевидно, весьма привлекательному не только для девушек, но и для лиц нетрадиционной ориентации. Колебался Дима недолго, и однажды поздним майским вечером они устроили испытательную нагрузку одному из кожаных диванов, вверенных димкиному попечению. Зачем Дима это сделал? Наверно, он и сам не смог бы объяснить этот свой поступок. Хуже или лучше ему стало, после того, как удовлетворившийся им Артём переключился на нового начальника отдела кредитов? Дима полностью не мог разобраться в этом, да и разбираться особо не тянуло. Но он не жалел о сделанном, это точно.  Да, Артём не вызывал в нём особого желания пристроиться к его вертлявой поджарой попке. Да, телесное удовольствие перемежалось некоторыми неприятными физиологическими аспектами. Да, новый сексуальный опыт не вошёл в категорию ощущений под заголовком «Класс!!! Хочу ещё!» Но когда худенькое бледное тело вьюнком оплетало его, Диме был не просто приятен льнущий к нему парень. Он был благодарен Артёму за то, как уверенно, без лишних слов тот провёл его между Сциллой и Харибдой первого раза. Немного стесняющегося, боящегося причинить боль новичка подбадривали негромкие и уж точно не наигранные стоны. И хрипло, на судорожном выдохе произнесённое Димой имя, то, что вырвалось у него на пике, Тёма, наверно, принял на свой счёт. Подумаешь, в одной букве разница! Но Дима-то знал, что разница была. Существенная такая, практически непреодолимая, и заключалась она не в именах — в людях… Поэтому и не стал Дима искать новых возможностей для однополого секса, ограничивался случайными, одноразовыми подружками. Разумеется, об этом гомосексуальном эксперименте в академии никто не узнал. Знающие Диму оставались в полной уверенности насчёт его самой натуральной натуральности. И только однажды в разговоре с Семеном затронулась эта животрепещущая тема. Разговор возник после очередной димкиной встречи с Тимом и Хазаром. Эта парочка была слишком колоритной на фоне одетой в приглушенно-сизые тона курсантской братии; классный внедорожник Хазара, сменивший «мерседес», тоже неизменно привлекал внимание парней, знающих в этом толк. Так что ничего удивительного, что Сёма заинтересовался, откуда у скромного парня из российской глубинки взялись такие продвинутые столичные знакомые. Дима ответил без излишних подробностей, но Сёме для выводов хватило информации. — Ты даёшь, с преподами дружиться! Мне бы и в голову не пришло. Слушай, а мне показалось, или они… того… — Чего «того»? — Дима не собирался раскрывать «семейные» секреты никому, даже Семену, и поэтому приготовился грубить. — Ну, в смысле… голубые? — Они — пара, — отрезал Дима. — И вместе уже много лет.  То, что в отношениях Руслана и Тимохи был долговременный разрыв, для Димы никакого значения не имело. Важен был лишь настоящий момент. — Да ладно тебе, я же ничего такого не имел в виду, — успокаивающе махнул на него рукой приятель. Он сидел боком на подоконнике и курил в приоткрытое окно. Не прерывая этого важного занятия, Семён продолжил: — Ты, конечно, парень нормальный и ничего такого себе не позволяешь, но должен тебя всё равно предупредить: у нас в академии такие вещи и не поймут, и не одобрят. Я имею в виду руководство, конечно. Случилась пару лет назад здесь одна некрасивая история… На криминалке учился парень, Валька Маслов. Вроде обыкновенный, и глазом не за что особо зацепиться. А потом — трах-бах! Короче, застали его в аудитории с Романом Анатольевичем. И тот тоже, прикинь, препод! Информатика там, программирование… Нет, он, конечно, вполне молодой — лет на шесть Вальки старше. Чем уж там конкретно они занимались, мне в подробностях не рассказали, но Рома вылетел с работы аки птичка. Наверное, ещё и с волчьим билетом. — А Валентин? Семён после очередной затяжки отрешенно проводил глазами синеватую дымку: — А что Валентин? Тоже вскоре исчез. Говорили, в армию загремел. Вроде бы в горячей точке пропал… Они помолчали, словно отдавая дань двум поломанным жизням. Когда окурок полетел за окно на встречу с предыдущими, Сёма сказал, старательно затирая шутливым тоном неприятный осадок от их разговора: — Так что будь осторожен, Туманов, говорят, гомосексуализьм передаётся даже воздушно-капельным путём! Дима с облегчением улыбнулся: — Это через воздушные поцелуи, что ли? Больше разговоров на эту тему у Димы ни разу и ни с кем не случалось: и сам он в двусмысленные ситуации не попадал, да и Тим с Русланом появлялись в его районе очень редко… Зато однажды всё тот же Семён на полусерьёзе подковырнул Диму: — Тебе не кажется, что наша Жанна Д`Арк в тебя влюбилась? — С чего ты взял? — А с чего ей вчера отпускать нас с миром? Запалились мы конкретно, как говорится — суду всё ясно. Обычно от неё так просто не отделаться. Да вроде бы и посматривает она на тебя… Жанной Д`Арк в общаге именовали старосту Дарку Князеву, с димкиного же факультета, но на курс старше. В своё время всезнающий Сёма знакомил заочно Диму с другими, наиболее значительными персонами нового социума. И при озвучке такого изысканного прозвища Дима вопросительно поднял брови. Семён охотно пояснил, похихикивая: — Иначе никак, именно что Орлеанская дева. Первая девственница академии! Или лучше сказать, последняя? Короче, единственная, хотя я, конечно, всех не проверял. К сожалению… Отношение к старосте у курсантов было неоднородным, и, пожалуй, что преобладал негатив. Особенно у тех, кому посчастливилось испытать на себе её «аргументы» — рука у вечно хмурой, немногословной, рослой девицы была на редкость тяжёлой. Знатоки (те, кто занимался вместе с ней в спортзале) поговаривали, что уж лучше пострадать от руки, так как удар ногой вообще приравнивался к удару бейсбольной битой. Дима сожалеюще хмыкал в ответ: обидно, ноги у неё как раз очень даже ничего… Дима уже видел эту девушку в первый день пребывания в общежитии. Но вот по поводу её внешности в памяти осталось мало подробностей, за исключением громадного фингала под глазом. Тогда ему пришлось даже дать подзатыльник кому-то из тех остряков-самоучек, что вздумали развить тему этого синяка. Вообще в тот день вся эта жизнерадостная, неуправляемая толпа ровесников сильно напоминала ему щенячью свору, возбуждённо повизгивающую от новизны и полноты ощущений. Не то, чтобы Дима не разделял их радостного подъёма, но на их фоне он самому себе казался более взрослым, умудрённым жизненным опытом, и чужая несдержанность раздражала очень. Так что девушка запомнилась несколько хуже парня, которому достался его подзатыльник. Позже у него появилась возможность разглядеть её как следует, всё-таки приходилось сталкиваться более-менее регулярно. Надо сказать, их староста производила впечатление. Ну, во-первых, своим гренадерским ростом. Если б водилась у старосты обувь на высоких каблуках, то, наверно, с Димой высотой бы сравнялась. Конечно, большинство моделей и манекенщиц тоже довольно высокие, но у Дары, к счастью, не было их пугающей худобы, когда кости грозятся прорваться наружу. Фигура у девушки была довольно привлекательная, на взгляд Димы: стройная, с развитыми, в меру рельефными мышцами. Эта фигура не вполне укладывалась в каноны женственности, т.е. гитару напоминала весьма отдалённо — плечи немного шире, чем надо, а бедра, наоборот, уже. Один раз при взгляде на Дарку в топике и новых, не растянутых спортивных штанах Диме пришло на ум: девушку будто создавал талантливый, но нетерпеливый художник. Не выписывал тщательно детали, не увлекался доведением до идеала, а уверенно, чётко, споро обрисовал силуэт плавными, но без особых изгибов, линиями, и точно так же поступил и с лицом. Пара прямых, с сильным нажимом, росчерков — брови. Тоже прямая, чуть раньше, чем надо, оборвавшаяся линия – нос, пикантно, едва уловимо вздёрнутый. Красивый, крупный рот, больше всего выражающий характер: неулыбчивый, упрямый, уголки губ надменно изгибаются вниз. Широкие скулы, по-мужски твёрдый подбородок. И ещё: при полном отсутствии девичьей хрупкости и миловидности, на этом своеобразном, запоминающемся лице совершенно убойное впечатление производила россыпь трогательных золотистых веснушек, окончательно закрепляя уникальность её облика. Но что шло по особой статье — так это даркины глаза, светло-карие, с экзотичной восточной раскосинкой. Очень похожие на рысьи. В последнюю очередь Димке удалось рассмотреть у Князевой именно глаза. Во время их коротких диалогов она всегда старалась по непонятной причине побыстрее увести взгляд в сторону. Но однажды ему удалось-таки поймать этот взгляд, причём в тот момент, когда она этого явно не ожидала. Просто однажды Дара неожиданно повернулась на ходу и едва не столкнулась с Тумановым, идущим за ней следом. Это было, как вспышка катофота, отразившего свет фар на ночном шоссе. Резко, ярко, слепяще. Даркины глаза сначала пустили в себя его взгляд, и вдруг распахнулись, наполняясь какими-то сильными, но нечитаемыми эмоциями, взорвались снопом янтарного огня. Секунда-другая, и девушка быстро обогнула Диму, а он только обернулся ей вслед, да и то не сразу, застопорился в попытке понять: а что это только что было? * * * С тех пор, встречая Дару, Дима всегда старался заглянуть ей в глаза, ища там подтверждения первому, самому сильному впечатлению. Когда получалось, когда нет. Специально он эти исследования не проводил, пока Сёма не сказал ему о возможной даркиной склонности к его скромной персоне. Тогда Дима от этого предположения попросту отмахнулся, но кое-какие мысли в голове всё же остались. Поэтому время от времени, чисто с научными целями, он пытался провоцировать Князеву на проявление этого гипотетического к нему интереса. Эксперимент затянулся, и даже не на месяцы. Исчислять этот вялотекущий опыт уже можно было годами, а однозначного результата Туманов так и не получил. Дима прекрасно знал, по каким признакам у девушки можно определить, нравишься ты ей или не очень. Но в отношении Дары эти реакции практически всегда давали сбой, и оставляли кучу сомнений, иногда даже в собственной привлекательности для противоположного пола. Пока очередная красотка, не тратящая драгоценное время на ненужный флирт, не убеждала Димку в том, что его харизма никуда не делась. Возможность сближения с Дарой он категорически отметал. Да, он был ею в какой-то степени заинтригован, но чтобы представить её в качестве подружки на одну ночь — у Димы даже фантазия на эту тему отказывала. Да и не у одного Димы: во всей академии не нашлось бы свихнувшегося храбреца с суицидными намерениями, кто решил бы посягнуть на её девичью честь.  Нет, Димка предпочитал иметь дело с девушками, которые хорошо знали правила игры. И проигрыш в ней — осложнения из-за неправильного выбора партнёра. Дара же явно об этой игре не имела представления. Посвящать её в правила подобных легковесных взаимоотношений охотников не находилось. Однако, если бы Дима узнал, что Дара Князева стала, подобно прочим, встречаться с кем-то, ему стало бы точно неприятно. Почему? Да шут его знает, но вот хотелось, чтобы не нарушался канон Жанны Д`Арк. Хотелось просто знать, что есть на свете девушки, не гоняющиеся за сиюминутными наслаждениями. И если представления Димы о Дарке были правильными, она была как раз из таких, исключительных. Один раз у Димы всё же появился шанс втянуть Дарку в ситуацию, которая могла бы как-то приблизить их друг к другу: дело было на очередной тренировке, и он подгадал, чтобы тренер поставил его против Дары в тренировочном поединке. В бою человек раскрывается, и Дима был намерен прояснить для себя кое-какие аспекты исключительного характера Князевой. Димке редко удавалось наблюдать за ней в спортзале, но то, что видел, ему очень нравилось. Стиль боя у девицы был по-мужски агрессивный, жёсткий, требующий от партнёра полной сосредоточенности и внимания. И тугая пружина спортивного, драчливого азарта закручивалась до предела от одной мысли об их возможной дуэли. Тем сильнее оказалось разочарование: бой не состоялся, Дара ушла из зала, прихрамывая. А Дима остался наедине со своим разочарованием и смутной обидой не на судьбу, а именно на Князеву — ему упорно, хоть и бездоказательно казалось, что она пренебрегла возможностью их контакта. Может быть, со временем Туманов и потерял бы к Даре всякий интерес: расстояние между ними не сокращалось, а игра в гляделки не давала существенных, весомых для Димы результатов. Вечно так длиться не могло, максимум до окончания вуза. Исчез бы димин интерес к непонятной, необщительной девушке гораздо раньше, если бы не именно её непонятность. Оставить за спиной этот секрет Дима не хотел, а удовлетворить своё любопытство всё как-то не находилось удобных поводов и условий. Сколько раз уже за эти два с лишним года пересекались их маршруты по коридорам, лестницам, аудиториям? Можно было бы давно привыкнуть к скудости и лаконичности их общения, не ждать лишней фразы, сказанной её звучным, низким, хоть и негромким голосом. И всё равно Дима чувствовал, как что-то неопределимое, неуловимое, как нити тумана, связывает их. Он чувствовал на себе её взгляд, как наброшенную сеть — секундная тяжесть, мягко гнущая позвоночник, и пугающее чувство несвободы. Потом выдох, обернуться всегда точно в нужную сторону, чтобы увидеть неизменно лохматый рыжий затылок и прямую спину удаляющейся Князевой. И опять в сотый раз задать себе вопрос: неужели она так никогда и не подойдёт сама? * * * Приезд Чука с Ватрушкой очень поднял Диме настроение, придавленное временными неурядицами в учёбе. Было здорово отбросить эти проблемы, радуясь общению с теми, кто стал ближе, чем просто земляки, больше, чем просто друзья. Они практически не изменились: уравновешенный, основательный Ванька, продолжающий по-прежнему опекать импульсивного, жизнерадостного, мальчишески любопытного Андрея. Было приятно наблюдать за искренностью и теплом их отношений, не угасших от неумолимого течения времени. И чего греха таить, завидовал им Дима, будем считать, белой завистью, видя, какой заботой Ватрушка продолжает окружать непоседу Чука, и как Чук сам спохватывается и останавливает себя, в неосознанном стремлении прижаться к Ватрушке на людях. Особо процарапал душу вопрос Чука о том, есть ли кто-то у Димы. Что Туманов мог ответить на это непосредственное, искреннее, почти детское любопытство Андрея? Ну да, он же интересуется из лучших побуждений. Они сами не понимают, насколько им повезло найти друг друга, и молодцы, что берегут своё счастье, но не у всех всё так же безоблачно… Ладно, незачем им сейчас настроение портить. И Дима, можно сказать, соврал. Глядя в ясные, голубые, как весеннее небо, глаза Андрея, он утвердительно кивнул в ответ на его ждущий взгляд. И продолжал улыбаться, видя, как искренне радуется Чук за него, обманщика. Наказание за это двуличие последовало незамедлительно. Проводив друзей на вокзал, Дима возвращался в общежитие ещё более мрачным и раздраженным, чем был до их визита. Эта встреча и разговоры всколыхнули в нём все тщательно подавляемые им до этого чувства. Всё, чего хотел Дима Туманов, к чему стремился и никогда бы не смог получить, всё это вновь предстало перед ним, как мираж в пустыне. Собственное одиночество, как будто не особо доставляющее неудобств, теперь виделось как признак какой-то ущербности, личностной неполноценности. И воспринималось это одиночество как извращённое наказание за несовершённые им грехи. От таких мыслей накатывала мутная обида, и вскипающую непонятно на кого злость хотелось сорвать хоть на ком-нибудь, чтоб не ему одному загибаться от этой издевательской, несправедливой боли. Очень бы пригодился вариант просто с кем-нибудь подраться, но для этого не было подходящих условий. И время раннее, и район не тот, где потенциальные противники встречаются на каждом шагу. Поэтому Дима решил, что, вернувшись домой, он просто найдёт возможность напиться. Однако и этому не суждено было сбыться. В комнате, кроме непьющего татарина Равиля, никого не оказалось. Промчавшись, подобно смерчу, через половину общаги в попытках найти подходящего собутыльника, Дима наткнулся в коридоре на старосту. Князева еле успела откачнуться в сторону, чтобы не оказаться сметенной: в своём неистовом стремлении Дима уже почти перешёл на бег. Увернулась ловко, не задев парня, и как обычно, сразу отвернулась. Только пробурчала: — Смотри, куда несёшься, Туманов… Взбудораженный донельзя Дима обрадовался её появлению так, как будто умирающему от жажды в Сахаре сунули под нос запотевшую бутылку кока-колы. Она-то ему сейчас и нужна! Нет, конечно, не в качестве собутыльницы; о том, что в комнате его дожидается едва начатая «Пять озёр», неподкупной старосте знать вовсе необязательно. Просто именно сейчас Дима в таком состоянии, чтобы лезть на баррикады, взрывать плотины, сносить ко всем чертям преграды, и извлекать на свет божий всяческие нервомотные таинственности и надоевшие неразгаданности. И он больше не собирается терзаться сомнениями относительно даркиного к нему отношения. Он заставит её сказать правду! Недолго думая, Дима схватил Дарку за руку и потащил слабо упирающуюся жертву в малопосещаемый коридорчик общежития, туда, где вряд ли помешают их разговору по душам. Шёл, тянул за собой девушку и приговаривал по дороге: — Всё, Князева, надоело мне уже в молчанку играть. Разговаривать ты со мной не желаешь… Шарахаешься, как от зачумлённого… Тебе даже подраться со мной и то западло… Спотыкающаяся через каждые два шага Дарка молчала, но вырвать из димкиного захвата руку не пыталась. Достигнув нужного закутка, Дима рывком развернул девушку к себе и впился взглядом в её побледневшее лицо: — Дар, может, уже хватит отмалчиваться? Давай, скажи что-нибудь! В лице у Дарки ни один мускул не дрогнул. Зато в светло-ореховых глазах нервно пульсируют зрачки, и искрят, мечутся, не могут сразу погаснуть рыжие огоньки, как будто костёр порывами ветра раздувает: — Что ты услышать хочешь?  Нет, нельзя допустить, чтоб эти огненные язычки в её глазах исчезли. Наоборот, надо, чтобы поярче засветились, чтобы прожгли почувствительнее от невысказанных, задушенных эмоций. И Дима спрашивает, невольно придвигаясь чуть ближе, чтобы не упустить ни один бликующий тёмным золотом залп: — Я тебе нравлюсь? В костёр словно бензином плеснули, полыхнуло знатно. Но не от смущения, а будто прорвалась наружу какая-то затаённая боль. Впрочем, Дима мог и ошибиться, потому что Дарка почти сразу отвернулась. Он уже думал, какими словами начать извиняться за свою бесцеремонность, но тут Дарка, продолжая глядеть куда-то в окно, заговорила. Негромко, будто сама с собой, и в то же время твёрдо, не раздумывая, без пауз, словно это давно сложилось у неё в голове, и вот теперь наконец-то эти выстраданные мысли она облекала в слова: — Мне нравятся мои новые джинсы. Мне нравится пирожное тирамису. Мне нравится кататься на коньках. Мне много чего нравится. Но если кто-то из девчонок попросит поносить эти джинсы, я отдам без особых сожалений. Если тренер скажет, что у меня лишний вес, я в тот же день откажусь от сладкого. И если больше ни разу не встану на коньки, без этого я тоже легко обойдусь. Она снова повернулась к немного растерявшемуся Диме, и с горечью выдохнула: — Но без тебя я почему-то не могу обойтись. И какой из этого следует вывод? Что ты мне не нравишься… Она чуть-чуть помедлила, опустив глаза, и всё-таки решилась: — Ты мне очень нравишься, Туманов. Ты мне слишком нравишься. И я не знаю, что мне с этим делать. Теперь была очередь Димы отводить глаза. Ох, если бы можно было просто извиниться и уйти! Он почти жалел, что не поступил так минуту назад. Что же сказать ей теперь? Какие слова найти в ответ на её признание? Есть ли в нём самом та же честность и искренность, способен ли он для практически незнакомого человека на такую же кинжальную откровенность? Димка только и смог, что пробормотать, чуть ли не морщась от неловкости: — Ну, я тем более не знаю… Может, это тебе только так кажется, и вовсе это не любовь… Он не успел вовремя прикусить язык, и от досады втянул голову в плечи: вот идиот, ведь знает же, что это слово для девчонок — всё равно, что ядерную кнопку нажать, последствия бывают самые непредсказуемые и зачастую разрушительные для мужской психики. И вдруг услышал вопрос, заданный ровным, спокойным, в меру заинтересованным тоном: — А ты в этом хорошо разбираешься? — по взгляду Дарки, серьезному, внимательному, лишенному всякой игривости, и дурак бы понял, что девушка имеет в виду вовсе не сексуальный опыт. Немного отойдя от изумления, Дима осторожно ответил: — Ну, думаю, что имею некоторое представление… — Он откинул голову, легонько стукнувшись затылком об стену, и так и сполз по ней. Разговор пошел по какой-то дикой, опасной колее, куда Димку давно не заносило. Да, пожалуй, ни разу с тех самых пор, когда он на тесной тимофеевой кухне пил терпкий китайский чай, мучительно желая прикоснуться не к угощению, а к хозяину… Или когда, в попытке подавить бессильную злость, скрюченными пальцами раздирал кожаное сиденье мерседеса, не отрывая взгляда от медального профиля Руслана за рулём. И сейчас казалось, что от этого нарастающего напряжения желудок начинает крутиться вокруг своей оси, и дугой сгибается спина под невидимой ношей. Очень хотелось сжаться в незаметный, компактный комок, и Дима обхватил себя руками за плечи в попытке удержаться, не расклеиться от внезапной атаки нахлынувших половодьем чувств. Поэтому он и не сразу среагировал, когда Дарка, тоже усевшись на пол рядом с ним, тихо спросила: — Ты его до сих пор любишь, да? Погруженный в себя парень машинально кивнул, и только когда до него дошёл смысл вопроса, потрясённо уставился на собеседницу. Чуть не заикаясь от изумления, еле выдавил: — Ты о чём? .. О ком это ты сейчас? — Ну, тот… длинноволосый. Они ещё вдвоём к тебе на день милиции приезжали. … Действительно, тот приезд Тима с Хазаром в общагу ознаменовался потом запоминающейся попойкой. Парни привезли с собой спиртного и еды, небольшое количество компенсировалось высоким качеством, и избранный круг счастливчиков продолжал наслаждаться нежданными дарами, когда Дима пошёл провожать гостей. Они втроём ещё какое-то время стояли на лестничной площадке, и Димка слушал рассказ об их европейских приключениях. Слушал вполуха, глазел в основном на Тима, борясь с желанием отвести от его лица прядь вновь отросших волос, как всегда не желающую спокойно держаться в хвосте. Чтобы заодно можно было провести по виску кончиками пальцев. Хазар тут же почуял, куда волна пошла, напрягся, несколько раз перебросил колючий взгляд с одного лица на другое, и заторопился домой. Подхватил Тимоху под локоть, спеша увести одного, спасая от соблазна другого. Димка тогда вида не показал, попрощался со всей доступной на той момент дружелюбностью, но потом, как и всегда, горечь короткой, разбередившей душу встречи долго и трудно расходилась в груди. Вот он и дождался хазаровой ревности… Ну да, вырос Дима Туманов, уже не выглядит тем боевитым нахальным подростком, которого Хазар мог бы отодвинуть в сторону одним небрежным движением плеча. А что толку? Разве не видит Руслан, что только на него Тим смотрит по-особенному, только для него эта улыбка уголками губ, улыбка-загадка, улыбка-обещание. Другом ему можно остаться, а на большее лучше и не рассчитывать. Тим давно это объяснил, и умом Дима давно это понял, вот только сердце уговорить всё никак не получается. Но она-то об этом откуда знает?! Дара сидела рядом, обняв руками прижатые к груди колени, и смотрела перед собой. На невысказанный вопрос ответила тем же ровным, спокойным тоном, с чуть уловимой печальной иронией: — Это заметно. Ну, когда знаешь, как это бывает… тогда и у других видишь. А ты давно его любишь? Пауза ровно на столько, чтобы сделать вдох-выдох: — Четвертый год. Каждое слово этого странного до невозможности разговора незаметно втягивало их обоих на новый, сближающий виток взаимопонимания, обнажало глубинную схожесть их безответных чувств, обволакивало теплом добровольной откровенности. Дарка плотнее притянула к себе ноги, и глухо спросила: — И как ты это всё… выдерживаешь? Димка пожал плечами: — Что ж теперь, вешаться, что ли? Живу… Сейчас уже проще, привык, наверно. Правильно говорят — всё со временем проходит. Они сидели, одинаково глядя перед собой, каждый в своих мыслях. И их схожие позы, их общее молчание было по-своему уютным, и не хотелось шевелиться, чтобы случайно не нарушить это хрупкое единение. Поэтому Дима испытал невольную досаду, когда его «подруга по несчастью» молча встала и отошла от него на пару шагов. Хоть они и сидели, не касаясь друг друга, все равно казалось, что к нему от даркиного плеча тянулась полоса успокаивающего тепла. Но вот девушка отстранилась, и это приятное чувство исчезло. Дима поднял голову, чтобы опять встретить её сосредоточенный, серьёзный взгляд. — Спасибо, что поговорил со мной. Мне теперь легче будет. Ты… если ты сумел с этим как-то справиться, значит, и я смогу. Она ушла быстро, словно не давая самой себе возможности обернуться напоследок. А Дима смотрел ей вслед, растерянно, непонимающе и с какой-то обидой. Вот так просто? Взяла и исчезла, не захотела побыть с ним рядом ещё немного? Именно сейчас, когда Дима, отойдя от первого шока своего разоблачения, почувствовал, что с ней он готов к дальнейшей откровенности. Он столько времени был вынужден прятать ото всех свое чувство к Тиму, молчать об этом даже с друзьями. А Дара одной фразой, легко открыла эту герметично закрытую дверь, за которой истлевала его никому не нужная любовь. Открыла, но не потревожила, не обидела, не заставила напрягаться от угрозы возможной огласки. Дима не мог объяснить, какими душевными рецепторами он безошибочно уловил её уважение к его выбору, и её деликатное, без слов, сочувствие. И ещё ему было удивительно то, что в даркином интересе к Тиму не проскользнуло даже тени ревности. Но Дима же не мог ошибаться — он прекрасно помнил, каким туманом глубоко упрятанного страдания заволакивался её прозрачно-янтарный взгляд, когда он у неё на виду флиртовал с кем-нибудь. Иногда, даже специально пристраивал ладонь на чью-то талию или плечо, стараясь незаметно следить, не изменится ли выражение даркиного каменно-невозмутимого лица, не искривится ли твёрдая линия ненакрашенного рта. Сейчас самое время помучиться за это угрызениями совести. И что-то ещё было в этом разговоре. Что-то конкретно зацепило в её последних словах, и отозвалось непонятной горчинкой глубоко внутри. Не сразу, но дошло: Дара пообещала, что справится. С собой, с собственным влечением к нему. Ха, можно даже не сомневаться, что она это сможет, дева Орлеанская. Такая хоть в монастырь, хоть на костёр. Опять губы сожмёт, на побледневших щеках ярче проступят искорки веснушек, а в глазах шалым калейдоскопом промелькнут все оттенки янтаря, от густой горечи жженого сахара до мерцания солнечных зайчиков. А потом она, опомнившись, резко отвернётся и всё — как будто заслонку на печи закрыли, отсекая жар бушующего огня… И вот тут Дима окончательно понял, почему так беспокойно толкается его подсознание: Дара вроде как пообещала в будущем не смотреть в его сторону. А это значит, что не будет больше этих гипнотических взглядов в упор, и он больше не окунётся в это живое, переливчатое золото. Не почувствует, как радуется кожа ласковым струйкам чужого тепла от близости не по-девичьи крепкого тела. Не будет больше возможности для ещё одного откровенного разговора, пусть короткого, немногословного, но непонятным образом снимающего тяжесть с сердца. По-настоящему ли Дима хотел избавиться от её неудобного, хоть и ненавязчивого внимания к себе, от её любви, не вмещающейся в общепринятые рамки? Может быть, для большинства других парней чувства такой девушки, как Дара, и могли бы показаться непрестижными: чего греха таить, мужское эго тает от удовольствия, если его любит признанная красавица, если завидуют этому выбору друзья. А если в тебя влюбилась амазонка, воительница, у которой безжалостная точность удара спорит с силой и твёрдостью её же собственной воли? У многих ли молодых людей хватит характера и нужных душевных качеств, чтобы соответствовать, не опустить планку собственной значимости рядом с монолитом такой личности? Дима и сам не до конца понимал, чего он ждал от этой странной, диковатой девицы, чего именно хотел. Но теперь, кажется, можно не беспокоиться на её счёт, его пообещали оставить в покое. Тогда почему такое чувство, будто его обокрали?