Соломенные доспехи

Дима. Оглушительные щелчки выстрелов, проходя сквозь полушария наушников, сливались в нестройный, но бодрящий хор. Дима вновь поднял руку с пистолетом, одновременно гипнотизируя мишень, и выпустил оставшиеся две пули. Огорчённо вздохнул: и так ясно, что результат сегодня хуже обычного. Правильно его наставляли: чтобы поразить цель, эта цель должна быть для тебя на данный момент единственной. Но сегодня Дима нарушил это правило. Его группа в тире сменяла ту, в которой училась Князева, и Дима надеялся хотя бы на мимолётную встречу и вежливый приветственный кивок. И опять напрасно, её в тире не оказалось, а случившееся от такого облома разочарование, видимо, оказалось слишком сильным, озаботило мысли, отяготило руку с оружием. Теперь ещё и незачёт свалился заодно! Прошло уже почти три недели после того, как в затишливом уголке общежития произошёл разговор, добротно распахавший в Диме то, что называют внутренним миром. Распахал, проборонил, разбередил, чуть ли не по кусочку просеял… А вот ждать ли урожая, неизвестно. Неужели не понимала Дара, что и он готов был благодарить её за это доверие, за встрепенувшуюся душу, за невольную надежду на перемены к лучшему? Конечно, к лучшему, как же иначе? Но никаких особых перемен в дальнейшей его жизни не произошло. Кроме одной: он действительно почти перестал видеть высокую рыжую девушку с бесстрастным лицом и выразительным, говорящим взглядом. Как-то удавалось Дарке ускользать от их встреч и в коридорах общежития, и в переходах академии. И от этой на первый взгляд незначительной потери поселилось в парне стойкое ощущение какой-то внутренней некомплектности. Диме муторно было сознавать, что, оказывается, появились в нём дополнительные пустоты, требующие заполнения. Выходит, что за те четверть часа, что длилось их общение, она успела ему что-то дать, что-то такое, без чего сейчас стало жить заметно скучнее и холоднее? Он ловил себя на том, что придумывает способы, как можно пересечься с неуловимой амазонкой. Что он изыскивает официальные причины для разговора со старостой. И каждый раз Димка обрывал эти свои намерения. Нет, бегать за Князевой он не станет, много чести! На какое-то время всё возвращалось на старые, порядком поржавевшие рельсы. Но стоило в очередной раз обознаться, приняв в толпе курсантов чью-то вихрастую золотистую макушку за даркину, как нервы начинали дребезжать расстроенной арфой, самолюбие оскорблённо требовало от памяти выборочной амнезии, а сердечно-сосудистая система изыскивала способы автономной работы, не зависящей от всех пяти органов чувств. Эта ситуация начинала напоминать какое-то дурацкое, бессмысленное противоборство. Никому не видное, никому не понятное, никому не нужное, но почему-то Дима воспринимал даркину индифферентность как некий вызов: мол, смотри, как мне легко без тебя обойтись, попробуй ты так же! И подойти первому — как проиграть необъявленный спор, расписаться в собственной слабости, признаться, что и на вольного жеребчика Туманова может найтись надёжная узда. Диму чуть ли не до морской болезни мотало на этих психологических качелях. Что лучше — оставить всё, как есть, и забыть Дару, как, очевидно, она его забыла? Или, наступив на собственную гордость, подойти самому и признаться, что скучает? Ух, если бы об этом узнали его друзья-приятели, сочли бы лучшим анекдотом пятилетия. Полный абзац, глухой тупик, в который он загнал себя сам. И будь проклят тот день, когда Дима решил разгадать загадку «Узнай, что о тебе думает Князева»! Дара. — Да пошла ты! — шумно выдохнула Кузнецова. Побагровевшая, всклокоченная, разъярённая, была б она драконьего роду-племени — изо рта непременно бы огненной струей пыхнула. — Много на себя берёшь, смотри, не надорвись! По сравнению с ней Дарка смотрелась бледным умертвием: неподвижная, и лицо как гипсовая маска. Скандал заставил её тоже вскипеть эмоциями, только в отличие от Ритки она их старалась не показывать. И эта чужая невозмутимость ярила «дракониху» больше всего, до полного забвения приличий: — Лучше бы мужика себе нашла, а то от недотраха уже бесишься! Трясёшь тут своей девственностью, а охотников на неё всё не находится, да? Среди собравшихся на шум зрителей (в основном девушек) поднялся возмущённый галдёж. На лицо Дарки наконец-то пробился румянец, а в сузившихся глазах вспыхнули угрожающие огоньки. Она на один маленький шаг приблизилась к Рите, и та, сама не заметив, отшатнулась назад. — По твоей милости два нижних этажа затопило, — в тихом, напряжённом голосе Дарки, казалось, гудели убийственные мегавольты. — Если тебе насрать на место, где ты живёшь… На людей, которые рядом живут… Так тебе лучше свалить из общаги. Давай, снимай квартиру. Заодно и твои трахальщики не будут ночами по коридору скакать, криками своими всех будить. А рапорт о выселении мне написать совсем не трудно. Дара с высоты своего роста ещё раз придавила тяжёлым взглядом умолкнувшую наконец оппонентку: — И ещё, Кузнецова. Чужая девственность — не твоя забота. Ты, похоже, собственную выкинула за ненадобностью ещё в детстве, так что на мою нечего слюнями брызгать… И тихо-тихо, так, чтоб услышала только Рита, добавила пару слов, которые девственницам по-хорошему и знать-то не положено. Окружающие тоже пусть пока побудут в неведении, каким лексиконом может пользоваться их неразговорчивая староста. Эта базарная разборка задела Дарку гораздо сильнее, чем могло показаться сторонним наблюдателям типичной узкобытовой склоки. Она же долго потом утихомиривала в себе разгулявшуюся обиду и злость. А когда немного успокоилась, то постаралась сама найти честный ответ на заданный Риткой вопрос. Из самого факта своей девичьей невинности она себе нимб над головой сооружать не стремилась, но и стесняться такого уникального в их обществе отличия тоже не собиралась. Просто было обидно: оказывается, и чистой водой при желании обмарать можно так, что непонятно, чем и оттираться. А потом мысли и вовсе пошли в такую сторону, что совсем тошно стало… Ох, Туманов, когда же ты перестанешь уже жизнь чужую дырявить! Ведь совсем уже решила-постановила — стереть начисто, как лишний файл, забыть, уничтожить, по ветру развеять. И опять всё зря, все усилия впустую: стоит только глаза закрыть, и опять перед Даркой — Дима. Самый лучший, самый красивый, самый желанный. Он стоит, склонившись к самому даркиному лицу, и нет в серо-голубых глазах привычной насмешливой отдалённости, и от тепла близко придвинувшегося тела у самой начинает нагреваться что-то внутри. И щекочет, заставляет нервно раздуваться ноздри запах, странно будоражащий запах молодого, здорового парня… Когда в крепком захвате димкиной ладони собственная рука казалась чужой, онемевшей, и ноги от избытка ощущений так и норовили отказать, соображать вообще получалось в последнюю очередь. Но Дарке, как по щучьему велению, всё же удалось собраться, не упасть по дороге, не повиснуть на широком плече, сомлев от неожиданной близости. И то, что он говорил, она понимала, каким-то чудом смысл слов не терялся в звуке его голоса, не до конца туманил разум. А уж когда пришлось самой что-то говорить, то её словно окатило изнутри прохладной, очищающей волной. Исчезло вечное мерзкое дрожание от его присутствия, сами собой находились слова. Как будто этот разговор стал финальной ставкой в игре, когда на кону стоит всё без остатка, всё, что у Дарки есть в этой жизни. Она не знала, каков будет результат, выиграет она или останется без ничего, но уверена была в одном: надо доиграть этот раунд достойно. Она смогла, она продержалась до конца, и ушла первая. Чтобы потом, уткнувшись лицом в подушку, с трудом возвращать чувства и мысли, восстанавливать себя по кусочкам, тупо разглядывая каждый осколок и нехотя прилаживая его на старое место. И тоскливо размышляя при этом: а стоит ли, раз уж всё рассыпалось окончательно? Диму она уверила, что ей после этого разговора стало легче. Выходит, обманула: подтверждённая его словами, суть стала яснее, но облегчения всё же не наступило. Дарка действительно заподозрила Диму в том, что он неравнодушен к длинноволосому блондину, когда мельком увидела их троицу на лестнице. До этого она наблюдала много раз, как он общается с девушками. И даже могла бы сказать, кто из них нравится ему больше, а кто меньше. Но никогда при этом у него не было такого взгляда… От этого взгляда, от голоса Димы, от его улыбки плыла к светловолосому собеседнику тщательно скрываемая, но неудержимая нежность; зыбкими, прозрачными осенними паутинками оседала на чужом парне невидимая и неосязаемая димкина ласка. Наблюдала Дарка за ними мимоходом, несколько секунд, но смысл увиденной сцены перетряхнул её до основания. Одним махом Дима словно перенёсся на другой край галактики, и стал вовсе недостижим. Да, она не надеялась на его даже маломальское внимание, но, пока он обнимал девичьи талии, Дарка могла хоть теоретически допускать возможность того, что когда-нибудь и на её талии окажется его рука. Теперь эта возможность оказалась не просто равна нулю, а вообще уходила в минусовую зону. Если он такими глазами смотрит на симпатичного парня, то шансов на димкину любовь нет не то что у Дары Князевой, но и у «Мисс мира». Ну, разве что после операции по изменению пола? Казалось, надо было бы радоваться такой развязке: у Дарки не осталось ни одной иллюзии, ни одной пустопорожней надежды, она даже вслух пообещала Диме вытравить из себя всё, что связано с ним. И теперь надо просто взять и начать жить с чистого листа, навсегда забыв о Туманове. А даркина душа мечется, как посаженный на цепь зверь, и не может оторваться от намертво впаянных воспоминаний, где каждое слово, каждое димкино движение словно скрывает ещё что-то, обещает, манит эфемерной возможностью повториться, продолжиться. Словно Дарка впитала в себя от одного лишь соприкосновения рук какой-то неведомый наркотик, и теперь тянет этот дурман за собой, не даёт покоя не только мыслям, но и телу, в котором поселилось неопределимое словами томление. И от димкиного присутствия оно становится только сильнее, подпитывается теперь вполне озязательными и обонятельными впечатлениями. И от этого Дарке становится неуютно и страшно. Страшно вновь увидеться, страшно обмануться ещё сильнее, было бы куда сбежать, точно бы бросила всё и умчалась, уничтожив напоследок саму возможность вернуться. Ничего, ей осталось продержаться год с небольшим, а потом жизнь сама разведёт их в разные стороны. Настолько дальние, что можно не беспокоиться о случайной встрече. А честнее сказать — не надеяться на такую встречу. Дима. Чем ближе надвигалась сессия, неумолимо делая второстепенными все прочие курсантские проблемы, тем больше Дима мучался пониманием того, что он сам упускает драгоценное время, упускает возможность изменить ситуацию с Дарой. Чтобы свободно общаться с ней, надо было изыскать такой повод, чтобы никто, и она сама в первую очередь, не могли бы заподозрить в нём тайного интереса к девушке, чья устоявшаяся репутация автоматически исключала её из круга обычных интересов Туманова. И как по заказу, нашлась-таки подходящая причина. Торговый центр, в котором продолжал трудиться Дима, набирал на время летних отпусков временных работников, и в списке будущих вакансий особо дефицитными были сотрудники охраны непременно женского пола. Руководство считало, что присутствие в павильонах супермаркета девушек-охранниц, а не двухметровых шкафов с бейджиками будет положительно влиять на покупательский комфорт, увеличивая спрос и отметая, в случае конфликта, большинство претензий cо стороны нарушительниц правопорядка. Дара вписывалась в эти требования идеально, и при первом же подходящем случае Дима постарался выловить старосту на просторах родного общежития. В комнате её не оказалось, и на заинтересованные расспросы любопытной соседки, зачем ему понадобилась Князева, пришлось сурово ответить: «По делу. Государственной важности!» Разочарованная девица нехотя проинформировала, что старосту в качестве группы поддержки увела с собой Ксюха Саламатина. О том, что у Саламатиной через месяц свадьба, знали практически все. Но о том, что в этом мероприятии каким-то боком будет задействована и Дара, Дима не подозревал. Их совместный поход по местам невестиной славы он терпеливо пережидал, не покидая скамейки на подступах к корпусу — не хотелось вновь оказаться на этаже под обстрелом любопытных взглядов и насмешливых замечаний даркиных товарок. Сначала Дима подружек услышал, а потом уже и увидел, и первая волна его удивления была вызвана тем, что звонкому ксюхиному хохоту вторил не столь громкий, но такой же заливистый смех Дарки. Девушки были так поглощены обсуждением каких-то увлекательных тем, что обратили на Диму внимание, только когда он их окликнул. Даркино веселье моментально исчезло, сменившись настороженностью. Девушка стояла молча, глядя на него исподлобья, и Дима никак не мог отделаться от ощущения, что она борется с желанием немедленно развернуться и уйти. Хорошо, что Саламатина не стала затягивать светский разговор о предсвадебных хлопотах, а после диминого заявления о том, что у него есть разговор к старосте, хитро блеснула глазами в даркину сторону и ушла. — Присядешь? — Дима кивнул на обжитую им лавочку. Она хмуро посмотрела на предложенное им место. Похоже, с куда большей охотой Дара осталась бы сейчас стоять, более того, вообще приняла бы оборонительную стойку — это больше соответствовало её настроению. Но она молча уселась рядом с Димой. Прошло некоторое время, прежде чем она искоса бросила недоумевающий взгляд на замолчавшего Туманова: — Так чего ты хотел? А Дима уже и забыл, о чем намеревался поговорить. Он разглядывал девушку, чуть ли не приоткрыв рот от удивления. То, что в ней что-то изменилось, ему показалось ещё в первую минуту. И теперь он продолжал исследовать эти перемены со всё возрастающим интересом: — Князева, ты что, накрасилась, что ли? Дарка тут же, морщась, с силой провела тыльной стороной кисти по глазам, и растерла другой ладонью этот почти незаметный на коже след. — Уже нет. — И с волосами у тебя что-то не то… — Дима продолжал завороженно изучать её облик. В ответ на очередное изобличение даркины руки автоматически потянулись к голове, чтобы устроить там привычный раскардаш, но Дима успел перехватить одну из конечностей, дабы предотвратить этот акт самовандализма: — Зачем?! Нормально же… То есть… хорошо выглядишь. Честное слово! — заверил Дима со всей искренностью, заметив её недоверчиво изогнутые брови. Они так и замерли оба: она, забыв выдернуть у него свою руку, и он, попавший в водоворот янтарного взгляда, бездумно бросившийся в погоню за ускользающими золотыми рыбками… Спохватились тоже одновременно — разняли руки, отвели глаза, постарались незаметно перевести дыхание. — Я… это… спросить хотел: ты летом чем планируешь заняться? — Дима наконец-то вспомнил официальную причину рандеву. Дарка чуть пожала плечами: — Домой поеду, как обычно. — А я вот обычно остаюсь летом здесь на заработках. Ты не хочешь присоединиться? Сейчас для тебя очень выгодный вариант наклёвывается. Переговорами Дима остался доволен. Дарка обещала подумать над его предложением, это раз. Для облегчения деловых контактов они обменялись номерами мобильников, это два. А главное, Димка почувствовал, что ему как-то удалось расшатать ту незримую стену, которой Дара отгородилась от него в последнее время. И, проделав первую брешь в этой стене, он уже не остановится, пока не развалит преграду между ними окончательно. Дима невольно расплылся в улыбке, когда ему на ум пришла ещё одна привлекательная идея. О да, он обязательно постарается осуществить эту задумку в ближайшем будущем. Дара. Ксюша Саламатина всегда была Дарке немного ближе остальных соседок по этажу. Звонкоголосая, смешливая дивчина приехала с Кубани, и даже прилипчивые московские веяния за несколько лет не смогли до конца выкорчевать из неё все станичные привычки. Одной из таких привычек у потомственной казачки Ксюши оказалось стремление непременно выйти замуж за полюбившегося хлопца. И можно было только порадоваться тому, что хлопец уже закончил год назад свое образование, имел хорошие служебные перспективы и комнату не в их, а в семейном общежитии, а главное, что он имел стремление, полностью аналогичное ксюхиному. А ещё у Саламатиной была присущая всем южнороссам бесцеремонная уверенность в том, что для окружающих жизненно полезно участие в решении проблем отдельно взятой симпатичной кубаночки. Плюс ещё упрямство, не уступающее даркиному. И уж если захотелось Ксюше, чтобы Дара составила ей компанию в посещениях таких обязательных для будущей новобрачной мест, как магазины и салон красоты, можно было смело принимать ставки в её пользу. Когда Дарка поняла, что и в третьем по счёту салоне для новобрачных Ксюша не собирается ничего приобретать, а только присматривается к товарам и ценам, она взбунтовалась: — Ксюха, мы так можем неделю по Москве мотаться! Извини, но я так не играю — терять столько времени непонятно на что. Я понимаю, что тебе обязательно нужен кто-то, кто оценит твой вид сзади, но я лучше за это время ещё один зачёт досрочно сдам! — Не, ты точно уже готовый синий чулок! Вернее, синий мундир. Хоть бы посмотрела, как девушки выглядеть должны! — Ксюша с трудом затолкала обратно готовое вырваться ругательство. Тяжело вздохнула, с жалостью смерила взглядом длинную даркину фигуру в «пацанских» шмотках — джинсы, черная трикотажная кофта, китайские кроссовки. Всё остальное — кудлатая голова, сумрачное выражение лица, сжатые кулаки в карманах «кенгурухи» — только подчеркивало в подруге отсутствие женской составляющей. И это безмерно удручало Ксюшу, которая с пятнадцати лет умело пользовалась своим обаянием, щедро подаренным природой. — Дара, пойми, то, что ты носишь — это даже не унисекс. Это кошмар! — Мне плевать. Главное, меня устраивает, а остальные от этого не заболеют, — каменно-невозмутимое даркино лицо демонстрировало полный и безоговорочный пофигизм. — Если у тебя по списку следующий магазин, то я пас. — Ладно, изверг рода человеческого. Магазины, так и быть, в следующий раз. Но вот в салон красоты ты со мной обязательно сейчас зайдёшь! — Ксюшенька, свадьба вроде бы не завтра, какая красота? — подозрительно прищурилась Дарка. — Успокойся, сегодня мы только на запись придём. Это тебе не привокзальная парикмахерская, а очень даже дорогой салон, куда люди записываются заранее…  То, что салон красоты был для избранных, становилось понятно сразу. Не успевала ещё мягко закрыться зеркальная дверь за клиентами, переступившими порог, а они уже попадали в атмосферу изысканного комфорта и стремления к собственному совершенству. Даже даркина имиджеустойчивость претерпела существенный удар, когда она оказалась окружена со всех сторон яркими примерами того, как должна выглядеть истинная леди. Дабы не являть собой столь явный и вопиющий вызов духу салона, где действительно творили красоту, Дара уселась в самом дальнем углу и загородилась глянцевым журналом, пережидая ксюхины переговоры с мастером. Ждать, к счастью, пришлось недолго. Увидев, как подружка направляется к ней, не отрываясь от беседы с галантно провожающим её блондином, поднялась с облегченным вздохом и Дарка.  Да, если клиентам перепадает хотя бы частичка, хотя бы бледное отражение, хотя бы намёк на то, как выглядят здешние сотрудники, сюда не зарастёт народная тропа… Дарка помимо воли засмотрелась на красавца-парикмахера. С некоторых пор длинноволосые блондины вызывали в ней болезненный интерес, и каждого она оценивала по одному критерию — понравился бы он Туманову или не очень. «Этот бы точно понравился… Надо же, коса почти по пояс! А как ему идёт, просто сказка. Красивый какой… В глаза даже смотреть страшно, смертельно голубые…» Занятая незаметным разглядыванием мастера, Дарка не замечала, что он делает то же самое. И когда уже готовилась вежливо попрощаться, блондин неожиданно обратился к ней, обворожительно улыбаясь: — Прошу меня простить, но позвольте вопрос. Скажите, милая девушка, кто вас стрижет? Пока Дарка раздумывала, не обидеться ли ей на неуместное употребление эпитета «милая», Ксюха уже отвечала: — Ой, да она в первую попавшуюся парикмахерскую заходит, лишь бы обкорнали. Даже у нас в общежитии и то девчонки её пару раз стригли. Видно было, что стилист оскорблен до глубины души таким пренебрежением Дарки к собственной куафюре: — Как же так? Вам всё равно, как вы выглядите? Такое впечатление, что вас не достригли и бросили на полдороге, потому что надоело! — Просто у меня волосы такие, — вмешалась наконец Дарка. — Они никак не укладываются. Можно, конечно, побриться налысо… — Ага, под солдата Джейн, — фыркнула всегда готовая к веселью Ксюха. — А я бы всё-таки попробовал, — не унимался апологет красоты. — У вас есть полчаса свободных? Если бы Дарка была одна, она бы попросту сбежала, и дело с концом. Но Саламатина встала грудью, перекрыв выход, чуть ли не силой затолкала её в элегантное крутящееся кресло, и горящими глазами принялась наблюдать за процессом соскабливания с гадкого утёнка лишнего перьевого покрова. — Как вас зовут, милая девушка? Ради того, чтобы её так больше не называли, Дарка готова была принять любой псевдоним, вплоть до Фаины Каплан и Вупи Голдберг, но её собственное имя вызвало у парикмахера лишь дополнительный дифирамб: — Дара? А у вас и имя необычное, как и вы сама. И такое же таинственное. А я Игорь, приятно познакомиться. Будем на ты, хорошо? Я ведь надеюсь, что наше знакомство сегодня не закончится. У тебя действительно немного проблемные волосы, им надо чуть-чуть больше внимания… Значит, сегодня я стрижку поправлю, придам нужную форму и уложу, а потом уже ты сама… Гель, пожалуй, использовать не стоит, я тебе неплохой мусс предложу, у него хорошая фиксация… Дарка, как загипнотизированная, подставлялась под ловкие руки Игоря. До сознания, почти убаюканного его мягким голосом, с трудом доходили отдельные куски информации: бальзам, круглая расчёска, яично-коньячные маски, тени… Стоп, какие ещё тени?! Оказывается, Игорь успел одолжить у кого-то из коллег макияжный набор и измазюкать её безвольно прикрытые глаза: — Вот, я же говорил — тебе очень идёт бронзовый оттенок! Окончательно прийти в себя Дарке помогла мысль о материальной стороне дела: — Извини, Игорь, я не рассчитывала сегодня потратиться на такой дорогой салон красоты. Не надо на меня косметику переводить! Игорь и не скрывал, что он огорчён: — Я же только показать хотел… И платить за это не надо. Я даже за стрижку с тебя половину стоимости возьму, если пообещаешь в дальнейшем стричься только у меня. Договорились? Вот и отлично, давай ещё капельку тона добавлю… И быть бы Дарке окончательно и бесповоротно намакияженной (от такой перспективы у Ксюхи уже буквально руки чесались поучаствовать!), но тут у Игоря замурлыкал телефон. — Да, солнце… Прости, заработался, очень интересная клиентка попалась, — Игорь поймал в зеркале даркино недоверчивое удивление и задорно ей подмигнул. — Юльчонку я уже подарок присмотрел, можем завтра вместе заехать купить. …Конечно, посоветовался. Алинка одобрила, да. …Всё, встречай, еду! …И я тебя… На обратном пути, уже не в силах воспринимать ксюхин безостановочный монолог, Дарка мысленно отключилась. Она попыталась представить, кто бы мог звонить Игорю, какой девушке было адресовано то признание в любви, прозвучавшее в конце разговора. Это было именно оно, Дарка могла бы поклясться чем угодно. Уж кто-кто, а она хорошо разглядела, каким сиянием наполнились небесно-голубые глаза, когда Игорь пригасил голос на словах, предназначенных только для одного человека: «И я тебя…» Ясно, что такие размышления ни к чему бы хорошему не привели, и поэтому Дарка вновь вернулась на грешную землю. Вспоминая по дороге в общагу все детали сегодняшних мероприятий, они с Ксюшей заранее веселились, придумывая для девчонок особо романтичные подробности. И в этот момент для Дары как гром с ясного вечернего неба прозвучал димкин голос. Господи, ну за что?! Она же выворачивалась, как змея из собственной шкуры, пытаясь всяческими способами уберечься от таких вот нечаянных встреч, она старалась лишний раз носа не высовывать из комнаты. Чтобы перекроить свой предсессионный график, даже посдавала кое-что досрочно. И на тебе — он сам подошёл! Интересно, что же ему нужно? Вот именно, только вечное, неистребимое женское любопытство удерживало Дарку на неудобной скамейке. Можно было бы отбояриться надуманным недосугом, но надо же было узнать, какая причина подтолкнула Туманова искать встречи с ней? Так оправдывался внутренний даркин голос, пока она сама всеми силами удерживала себя от желания повернуть к нему лицо, чтобы ещё хотя бы раз посмотреть с близкого расстояния, убедиться, что ничего в нём не изменилось. А заодно уже убедиться, что ничего не изменилось и в ней самой, всё так же тянет и выворачивает… Чёрт, а ведь изменения-то действительно произошли! Дарка от неожиданности встречи напрочь позабыла о том, что успел сотворить с ней Игорь, а Дима, оказывается, заметил результаты этих усилий. И оценил перемены в её облике, от чего Дарка совсем растерялась и не знала, как себя вести — сроду комплиментов не получала. Стало полегче, когда речь зашла о вполне прозаических вещах: каникулах, работе, деньгах. Конечно, Дарка согласилась на подработку. Она бы согласилась на что угодно, лишь бы не терять ниточку, способную связать её с Димой. И только потом, еле отделавшись от девчонок, сбежавшихся поглазеть на невиданные новации в её внешности, она смогла обдумать, чем же на самом деле может обернуться её согласие. Подумала, представила и ужаснулась. Ну и какой был смысл в этих уворачиваниях от Туманова? Если она собиралась плавно отучать себя от него, постепенно забыть о его существовании, то все усилия ухнули в тартарары, стоило только услышать: «Князева, можно тебя на минуту?» Рассудок отчалил на форсаже, сменившись желанием упасть в обморок, когда он опять взял её за руку. Всего лишь взял за руку! Дара, ты — дура! На какие ниточки ты рассчитываешь? Всё, что исходит от Димы — да один только взгляд! — опутывает тебя корабельными канатами, а ты надеешься потом при желании вновь разорвать эти цепи? Внутренний голос противоречил сам себе. А может, их у Дарки несколько? Перебивая истерику одного, другой внутренний голос-искуситель тут же успокоительно нашёптывает ей: вы же можете быть с ним друзьями, вместе учиться, вместе работать… он не отворачивается от тебя… это же так здорово — иметь повод общаться с ним! И Дарка сдалась. Успокоила себя тем, что передумать и рвануть назад никогда не поздно, а выпавший ей шанс упускать нельзя. Ну и пусть она не станет для Туманова никем большим, чем… Да пусть никем не станет! Но и бегать от него Дарка больше не будет. Дима. Целых два дня, периодически выныривая из пучины предсессионных хлопот и забот, Дима только смотрел на телефонный дисплей с высвеченным именем «Дара», поглаживая пальцем кнопку вызова, но не нажимая её. По только что налаженным мосткам личного общения следовало бегать с осторожностью, и повод для следующей встречи должен быть так же нейтрально-официален. Кажется, Дара не заподозрила ничего личного в просьбе поделиться конспектами за предыдущий год. Договорившись о встрече, Дима уже воодушевлённо продумывал детали будущего разговора: следовало заранее наметить как можно больше общих для них точек соприкосновения. Особо напрягаться Диме не пришлось: Дарка будто сбросила невидимую броню своей постоянной замкнутости. И с каждой новой встречей она открывалась для Димки новой, интересной стороной. С радостным удивлением он убеждался, что у девушек, оказывается, бывает и ум, и незаурядная память (на несколько вопросов, связанных с прошлогодним курсом, Дарка ответила слёту и много). Осторожно и ненавязчиво он подсовывал всё новые и новые темы для бесед, и почти по каждой у Дарки находилось не только понимание предмета разговора, но и собственное, оригинальное мнение. А ещё это мнение часто подавалось в остроумной, приправленной иронией форме, и тогда Диму даже немного кривило от сознания собственной ортодоксальности. Отдельное удовольствие Диме доставляло то, что у Князевой не было чисто девчачьих интересов, которые помотали ему нервы ещё тогда, когда его локоть цепко держала Катерина. Не по всем параметрам димины увлечения совпадали с даркиными, но уже за то, что девушка предпочитала слушать не Диму Билана, а «Пикник», ей можно было простить многое. Поэтому Дима от каждой новой встречи с Дарой ждал новых приятных открытий, и жалел только о том, что эти встречи довольно редкие и короткие — уж очень неудачное время выпало для их дружеских посиделок, сессия набирала разгон, и Туманов с удвоенным нетерпением предвкушал совместные каникулы. Но однажды выдалась короткая передышка, и Дима рискнул назначить Дарке практически свидание. До этого всё их общение происходило на территории кампуса, а эта встреча должна была быть вдали от всех, в парке, где вполне можно было бы уединиться от чужих глаз. Нет, он понимал, конечно, что со стороны это действительно выглядит как полноценное свидание. И он помнил, что Дара признавалась ему в своей… ммм… в своей симпатии. Но ведь она больше не говорит ни о чём подобном, и все их разговоры, переглядывания, искренний смех — всё это без всякой романтическо-эротической подоплёки! Им просто обоим интересно общаться друг с другом, вот и всё. Так Туманов объяснял сам себе желание увидеться с Даркой в какой-нибудь другой, отличающейся от атмосферы общаги, обстановке. Именно эта девушка поймёт всё как надо, не возомнит ничего лишнего. Она же в самом деле не похожа на остальных барышень, которые способны в преподнесённом им цветке, сорванном с клумбы, увидеть чуть ли не свадебный букет. Нет, они с Князевой просто друзья, и всё! Кажется, из факта этой очередной встречи Дара действительно не собиралась творить поворотного момента их отношений. Когда Дима увидел, как навстречу ему целеустремлённо, но не торопясь, направляется высокая фигура в неизменных джинсах и простой бело-голубой футболке, он испытал довольно противоречивые чувства. То, что девушка не приложила никаких усилий, чтобы хоть как-то приукрасить себя перед свиданием, вроде бы должно успокоить: пользоваться типичными девичьими уловками Дара не собирается, значит, можно не бояться попыток обольщения, и да здравствует крепкая «мужская» дружба? А с другой стороны подбиралась непрошеная досада: а ведь говорила, что он ей нравится, неужели обманывала? Ну не может так вести себя девушка с нравящимся ей парнем, хоть что-то да должно проскользнуть! Да хотя бы юбку покороче можно было надеть вместо этих вытертых штанов! Неужели Дара до сих пор не в курсе, что такие ноги, как у неё, скрывать грех? Вот с таким настроением и приступил Туманов к выполнению своего замысла, возникшего сразу после возобновления их с Дарой «отношений». Дело в том, что он так и не простил ей уклонения от спарринга в спортзале. И намеревался устроить во что бы то ни стало несостоявшийся тогда «по техническим причинам» поединок. Почему-то Дима был уверен, что от этого многое зависит, и что-то обязательно должно измениться после того, как их захлестнёт азарт боя, когда переплетутся эмоции и столкнутся между собой тела. Начал он издалека. Постарался логично подвести разговор к тому, чтобы задать вроде бы не вызывающий особых подозрений вопрос: — А правда, что ты на втором курсе Хиросиме чуть руку не сломала? Хиросима — такая кликуха была у Вадика Герасимова. Причём основывалась она не только на определенном созвучии с фамилией. Там ассоциативным рядом проходил ещё один подтекст — устойчивое в народе высказывание «страшнее атомной войны», которое носитель вышеупомянутой кликухи успешно подтверждал. Дарка слегка нахмурилась при упоминании её славного боевого прошлого, но потом улыбнулась: — «Чуть» не считается… — А за что, интересно? Приставал? — Диму опять раздирали противоречивые чувства по поводу того, что кто-то мог претендовать на Жанну Д`Арк. И дело вовсе не в ревности! Это просто досада на придурка, не умеющего вести себя с девушками, и ничего больше. — Если бы просто приставал, ушёл бы целым, — по даркиному лицу промелькнула тень неприятных воспоминаний. — А что он сделал? — Дима насторожился. — Да ничего он не сделал. Да и сделать-то особо не смог бы, я имею в виду — физически. Однако объяснил, что… как бы это поприличнее выразиться… что с моими данными мне в жизни ничего сексуальнее клизмы не светит, и не надо нос задирать. Вернее, не нос надо кверху задирать, а ноги. И вновь Диму накрыло двойственными эмоциями: разбирал и смех, и желание помчаться доломать Хиросиме руку и чего-нибудь ещё для комплекта. Он всё же позволил себе деликатный смешок, видя и у Дары лёгкую улыбку. А вот то, что в глазах девушки сургучной печатью застыла горечь, Дима не заметил. Но потом он вспомнил, с какой целью затеял этот разговор, и поспешил задать вопрос, пока нужная тема не увильнула в сторону: — Дар, я, конечно, знаю, что ты в драке крута, но один бой ты мне всё-таки задолжала, помнишь? Может, сейчас и замутим? За неспешной беседой они успели забрести вглубь парка, и при желании вполне можно было бы выбрать подходящую полянку — с ровным травянистым покрытием и без досужих зрителей. Услышав это предложение, Дарка сразу же споткнулась и застыла столбом. И Дима без слов почувствовал, что и на этот раз ему откажут в праве получить по рёбрам. Так и есть. — Нет. — Ну, почему? — тут же завёлся Димка. — Чего ты боишься-то? Я тебе обещаю, я сильно не буду… — Да причём здесь ты! — Дарка всё-таки повысила голос. Она смотрела на Димку так, как ему нравилось: в упор, не отводя широко распахнутых глаз, даже не моргая, предоставляя ему возможность донырнуть до самого дна, усеянного мерцающими золотыми монетками. — Я не могу с тобой драться. И не спрашивай, почему. Её губы заметно дрожали и кривились, между бровями залегла гневная складка, но больше она ничего не сказала, только молча, не отрывая от него взгляда, отступила на пару шагов и развернулась, чтобы пуститься в бегство. А вот с таким поворотом дел Дима никак не мог согласиться! Уже ни о чём не думая, он догнал беглянку и крепко обхватил поперек туловища, прижимая к себе. Дарка ещё дёрнулась несколько раз, пытаясь вырваться, но вскоре замерла, будто натянутая до предела сил тетива, удерживающая смертоносный полёт стрелы. Она, кажется, даже дышать перестала, и у Димы было полное ощущение, что он держит в своих объятиях статую: до того напряжено, неподатливо было даркино тело. И сами собой у Туманова включились нужные навыки — слегка погладить, шепнуть в ухо что-то успокаивающее, провести губами чуть ниже… Он уже не удерживал Дарку, ведь она и так не шевелилась. Он просто увлечённо исследовал доступные ему области, с каждой секундой всё больше отдаваясь этому процессу.  То, что Дарка не красилась, имело свои преимущества — хорошо, когда можно прикасаться к лицу девушки без опаски угодить губами во что-нибудь липкое, или вымазаться при этом во все цвета радуги. И никакого удушливо-приторного парфюма. Она пахла собой — молодостью, свежестью, здоровьем, и эта смесь кружила мужскую голову круче любого алкоголя. Дима зарывался лицом в её волосы, и ему нравилась их непокорная жёсткость. Он прижимал губы к шее, и наслаждался шелковистостью кожи. Он осторожно гладил даркину талию, твёрдый, как у парня, живот, потом положил ладони на плечи, стараясь успокоить, размягчить сжавшиеся в тугой комок мыщцы, предвкушая, что вот-вот под его руками расслабится, «поплывёт» закаменевшее тело. Но вместо ожидаемого томного вздоха Дима услышал холодный, язвительный, чуть хрипловатый даркин голос: — А ты ничего не перепутал, Туманов? По этой части у нас другие есть, например, Ритку Кузнецову мог бы пригласить. А я, извини, на должности огородного пугала числюсь. Пусти… И опять Дима смотрел в спину удаляющейся Князевой. Уходит, опять как тогда! Но теперь клокочущая внутри обида гораздо сильнее, и оскорблённое самолюбие грозит прорваться наружу исключительно нецензурными выражениями, и от злости просто руки чешутся расколотить что-нибудь до щепок, и растоптать что-нибудь до мелкодисперсного состояния. Да что она вообще о себе думает! Подумаешь, недотрога какая нашлась! Принцесса! Значит, рылом Туманов не вышел, чтобы к ней прикасаться, да? За штатного ебаря его приняла! И какого тогда хрена в любви признавалась, поприкалываться захотелось, поиздеваться? Всё, хватит, финита ля комедия, и драма заодно! Пусть живёт, как хочет, а он в её сторону больше и не глянет, от одного напоминания о старосте нервы теперь узлом будут завязываться. * * * Приказав самому себе выбросить из головы все мысли о Князевой, Дима не успел осознать одну очень важную вещь. Не услышал тихого щелчка вставшего на своё место предпоследнего паззла. За волной приятных ощущений от близости Дарки прошла незамеченной странная удовлетворенность от собственной реакции на эту близость. Димкин организм словно получил положительный результат на какой-то важный тест, и однозначно был рад этому. Не имея привычки дотошно анализировать собственное сознание, Дима не понял, что он просто инстинктивно искал ответа на интересующий его вопрос: а способен ли он увидеть в Князевой тщательно упрятанное женское начало? С первого взгляда их суровая староста действительно не вызывала сексуального отклика в достаточно требовательной курсантской среде, и Диму неосознанно беспокоило то, что в ней на самом деле может не отыскаться даже искорки, от которой мужчины начинают воспламеняться. Вот по наитию и стремился парень к телесному контакту, которым в их случае мог быть разве что рукопашный бой. Контакт состоялся, и его тело дало недвусмысленный ответ. Но Дима в сердцах этот результат отбросил, как смятую, уже ненужную бумажку. Дара. С каждым новым днём Дарка переставала понимать, на каком свете живёт. Когда начинает резко сбываться то, о чём самой себе запрещалось даже мечтать, поневоле приходит на ум вопрос: а, может быть, параллельные миры существуют на самом деле, и в каком-то из них осуществляются сейчас её девичьи грёзы, неисполнимые в родном мире? Она отбросила все свои зароки и запреты, она не сопротивлялась и не изобретала способов прекратить общение с Тумановым. Она просто плыла по течению, наслаждаясь каждой новой встречей, впитывая всё больше новых впечатлений, зная, что когда-нибудь всё оборвётся и ей останутся только эти воспоминания. И каждая новая смс-ка, каждое почти случайное прикосновение и каждая фраза из их разговоров обо всём на свете — это то, чем ей предстояло жить потом. Из очередной встречи вырастал новый виток спирали, поднимающий Дарку всё выше над грешной землей, и она усиленно гнала от себя мысль о том, что с этой высоты ей придётся падать. И чем выше она успеет забраться, тем разрушительнее окажется падение. Это действительно оказалось больно. Казалось, давно бы уже можно было привыкнуть к душащему спазму в горле, к сдавленной боли в груди. Сколько уже было этой боли, но всё равно Дима умудрился причинить ещё более изощрённую. Как могла, последнее время Дарка прятала ото всех свое пугливое счастье, но глаза и уши есть у всех, и у неё активно стали выпытывать подробности её романа — девчонкам для таких выводов хватало их с Тумановым прилюдных разговоров, подкреплённых предварительным писком смс-ки. И в парк она шла, заведенная всякого рода инсинуациями в их адрес, шутливыми и не очень. Не знала Дарка, какая волчья яма поджидает её в этом парке. Сначала всё было замечательно, и она с замиранием сердца ловила каждую димкину улыбку, и сама улыбалась в ответ. Но стоило только ему упомянуть Хиросиму, и словно резко сдёрнули с сияющего вокруг мира радужный флёр. Разом померкли яркие краски прекрасного вечера, и вспомнился противный, как звук работающей дрели, голос Хиросимы: «Запомни, Жанна Д`Арк, целка — это ещё лечится, а уродина — это навсегда!» Дарку словно с размаху окатили холодной водой из грязной лужи. А ведь она успела забыть об этом… Даже в зеркало последнее время смотрела почти с удовольствием. Это всё Димка виноват — заставил думать о самой себе, будто она и в самом деле может кому-то нравиться.  Нет! Зачем он опять про этот спарринг? Зачем он заставляет её? Ну неужели не может этот твердолобый понять, что… Все мысли разом вылетели из головы, когда она оказалась в его руках. Сил хватило только на слабое трепыхание попавшей в силки птички, а потом, как она и предчувствовала, с ней приключился натуральный столбняк. Но и этот ступор ничуть не помешал ощутить опаливший её до кончиков пальцев жар. В висках застучало, и от осторожных димкиных прикосновений в низу живота начало что-то болезненно тянуть. В пересохшем горле зарождался мучительный стон, и Дарка поняла, что надо что-то сделать. Нельзя ей вот так стоять, словно примагниченной к нему! Ещё минута — и она растворится, как брошенный в кипяток кусок рафинада. Останется только горячая, сладкая, медленно растекающаяся лужица. И тот же внутренний голос, захлёбываясь возбуждением, доказывал: «Ты же этого хотела… Твой единственный шанс… Соглашайся, другого не будет!» Вот именно, другого раза не будет — эта мысль ледоколом пробилась сквозь ураган эмоций, и отрезвила, как хлёсткая пощечина, полученная в истерике. Ничего больше не будет, ни псевдосвиданий, ни обворожительных улыбок, ни откровенных разговоров. И того, о чём сейчас упрашивает изголодавшееся, распробовавшее наслаждение тело, тоже не будет. Дарка просто станет ещё одной из тех, с кем переспал Туманов. Все знают, что ему нужна девушка для постели, а не для любви. И не надо было наивно приписывать ему собственные представления о том, как всё должно быть, когда любят по-настоящему. Ладно, пусть Дарка сейчас повернётся лицом к нему и покорно подставит не целованные до сих пор губы, пусть согласится на всё последующее, а что же останется ей потом? Иллюзию их теперешней «дружбы» дальше поддерживать необязательно, а она, как потерявшийся щенок, будет бегать за ним, ловя крохи внимания?  Нет, такого будущего Дарке точно не вынести. Значит, оборвать всё надо сейчас, пока ещё повинуется голос, и ноги могут сделать несколько шагов прочь от дьявольского искушения. Беги, Золушка-неудачница, беги, потому что тебе даже кареты-тыквы не положено. Беги и радуйся, что не успела примерить бальное платье. Беги, не дожидаясь ни феи, ни двенадцатого удара часов. Беги, несчастная, пока никто не увидел твоих слёз. Дима. Обида перегорела быстро, оставив после себя только горький осадок разочарования. Как Дима и предполагал, Дарка снова перестала показываться на глаза, и он даже отчасти был этому рад — чтобы тратить нервные ресурсы, ему вполне хватало сессии. Не мешало бы, конечно, выяснить, намерена ли она выходить летом на работу. Надо же заранее знать, как себя вести, если придётся столкнуться в гипермаркете. Но Дима не мог наскрести сил даже на один деловой телефонный звонок Князевой. И махнул на всё рукой — будь что будет, но раз уж решил больше не знаться с этой цацой, он так и сделает! Кто знает, может быть, так бы и закончилась эта нехитрая история. Но вышло всё же по-другому. — Сёма, твою дивизию, кто опять у меня шампунь брал? Я что, должен один за всех тратиться в этой комнате?! — Диму просто выбешивала чья-то привычка одалживать без спросу средства гигиены. — Ой-ой, разорили тебя пять миллиграммов шампуня! Хочешь, в следующий раз ты чей-нибудь возьми, делов-то, — Семён флегматично перелистнул конспект. В эту сессию он уже заработал одну пересдачу, и по этому поводу был нетипично усидчив. – А! Вот ещё вариант есть. Радуясь возможности отвлечься, Сёма уселся по-турецки на кровати. Многострадальный конспект был небрежно отброшен в сторону. — Хочешь, чтоб твои вещи были в целости и сохранности, надо жить одному в комнате. Вот и включись в массовый забег, выиграй себе отдельную жилплощадь! — Всё, перезанимался ты, Сёма, — вынес Дима диагноз приятелю, одновременно пытаясь найти второй носок, подходящий по цвету и степени вытянутости уже выбранному. — Отдельная жилплощадь, как я планирую, у меня появится лет через восемь-десять. — Так ты не в курсе, что ли? — оживился Семён. — У нас же нового старосту выбирают! А старосте вообще-то полагается отдельная комната. По-моему, у тебя есть шансы пробиться в начальство! Судорожно зажав в кулаке наконец-то найденный носок, Дима ошарашенно уставился на штатного ньюсмейкера: — Как это? А как же… а Князева куда? — Ты и этого не знаешь? Ууу, совсем выпал из жизни, а вы вроде бы с ней в последнее время плотно тёрлись… — ехидно прищурился Семён. — Да ладно, ладно! Я в чужие дела не лезу, мне бы со своими разобраться. И притворщик скорбно вздохнул, кося хитрым взором на негодующего соседа. Пообещав самому себе попозже разобраться с этим хитрованом, Дима усилил нажим: — Ты можешь толком сказать, что с Даркой? — Могу. Уезжает она, и по этому поводу складывает свои полномочия. — На каникулы? — с надеждой уточнил Туманов. — Да нет, вроде бы переводится в волгоградскую академию. Мне Анжелка из деканата сказала, что по семейным якобы обстоятельствам — у неё бабушка заболела. — Что?! Бабушка заболела?! Ну, это вообще ни в какие ворота! — окончательно взбеленился Дима. Через двадцать секунд он уже с угрожающим видом ускорял шаг по направлению к даркиной комнате. А по дороге потревоженной коброй шипел себе под нос: — Бабуля, значит, заболела, да? Пирожки, значит, надо носить? Красная шапочка, твою мать! Дарка оказалась на месте. Похоже, Дима успел чуть ли не в последний момент: на стуле стояла раскрытая спортивная сумка, а на кровати ожидал упаковывания одёжно-вещевой холмик. Оглядев красноречивую картину, Дима кивнул на дверь даркиной соседке: — Погуляй немного. И только потом, когда остались одни, посмотрел Дарке в лицо. Отметил и бледность, и синеватые круги под глазами, и упрямо сжатые губы. Но больше всего расстроил её взгляд — потухший, равнодушный, чужой. Таким же чужим, прохладным голосом Дарка спросила: — Ну и зачем ты пришёл? Набычившись, Дима смотрел на неё, собирая в себе остатки праведной злости, что пригнала его сюда. — Ты что, действительно переводишься в Волгоград? Дарка неопределённо пожала плечами: — Заявление я оставила в деканате, но документы ещё не подготовили. Сказали, если не передумаю, потом перешлют. — Так, может, передумаешь? — Димка тут же ухватился за сказанное. — Тебе же последний курс остался, какой может быть перевод? Бабушку какую-то приплела… В глазах у Дарки наконец-то промелькнуло какое-то подобие жизни. Она вздёрнула подбородок и холодно посмотрела на своего несостоявшегося принца: — Что значит — приплела? У меня действительно бабушка заболела. Через несколько дней её должны положить на обследование в больницу, и если подтвердится диагноз… Я должна быть рядом, а не за тысячи километров. — Что-то серьёзное? Дарка нехотя кивнула в ответ. — А почему обязательно ты должна там быть? — Димка не знал, как ей дать понять, что и он не прочь видеть её рядом. Теперь, когда подтвердился факт скорого даркиного отъезда, он понял, что её исчезновение никак не облегчит его будущую жизнь. Наоборот, ему уже сейчас тяжело дышать. А ведь она пока в двух шагах. Может, поэтому и тяжело? Может, подойти ещё ближе? Дарка свернула и уложила в сумку очередную кофту: — Потому что больше некому. У деда всегда много работы. — А… остальные? Выгребая в пакет содержимое ящика в тумбочке, девушка усмехнулась: — Остальные… Ты ведь ничего обо мне не знаешь, Туманов. Нет никого из «остальных». Я со второго класса живу у них. Дед, бабка и внучка. Такая вот репка… Думаешь, я придумала это, чтобы от тебя сбежать? Она разогнулась и теперь опять смотрела прямо, сверкающими насмешкой глазами: — Обломись, Туманов, ты не пуп земли. Может, уйдешь наконец? Мне собираться надо. Дима уже и забыл, что он только что пылал гневной горячкой. Пропало всякое желание ругаться и искать соринки в чужих глазах. Он тоскливо смотрел на Князеву, в голове было пусто, и не находилось ни одного маломальски серьёзного аргумента, чтобы убедить её в необходимости остаться. И тогда он просто сказал, что чувствовал: — Я не хочу, чтобы ты уезжала. От этих слов, сказанных по-детски беспомощным тоном, Дарка враз обмякла и уселась на кровать, прямо на недоуложенную одежду. Локти — на колени, лицо в ладонях. Так и сидела она молча, не пошевелилась даже тогда, когда Туманов сел рядом и несмело обнял за плечи. Только теперь Дима признался самому себе, почему он не хочет отпускать Дарку. «Моё», — подтвердил организм свой окончательный вердикт. Прижимая к себе своенравную гордячку, Туманов уже не сомневался ни в чём. Он не просто хочет быть у неё первым. Он хочет быть единственным. Между лихорадочными поцелуями на перроне Дима еле успел втиснуть важный вопрос: — Дар, если у бабушки ничего страшного не обнаружится, ты вернёшься? Дарка кивнула. Она вообще почти ничего не говорила за эти последние несколько часов, словно боялась разжать бесстыдно-припухшие алые губы, чтобы не вылетела наружу ошалевшая от счастья душа. * * * — Митяй, ты обедать идёшь? — напарник по сборочному цеху скручивал пробку с очередной бутылки минералки. Лето выдалось знойное, и кондиционер в их рабочем помещении дышал на ладан. — Неа, в такую жару и есть-то неохота… — Дима подошёл к вешалке, чтобы переложить в рабочий комбинезон мобильник, забытый в кармане шорт. Автоматически глянул на экранчик, и раскрыл пришедшее сообщение. Он прочитал имя отправителя, он прочитал саму смс-ку. Когда дисплей погас, он нажал клавишу. И снова, в десятый раз, начал перечитывать несколько слов. Какое-то время соратник по труду с интересом рассматривал димкину физиономию, расплывшуюся в идиотско-счастливой улыбке, но потом не выдержал и спросил: — Интересно, и что же там такое написали? Димка наконец-то оторвал сияющий взгляд от телефона: — Дата прибытия и номер вагона.