Неверлендский дневник Реджины

И Спаситель со Злой Королевой воздели руки к небу, и тьма опустилась на землю. И посмотрели они на дело рук своих, и удовлетворило их увиденное. Ха, да просто шучу, дневник. То есть, конечно, это было на самом деле, но у нас как-то не было времени, чтобы осмыслить произошедшее. Как только наши тени были низвергнуты в небытие, мы метнулись наверх по выбитым в камне ступеням Скалы Черепа. У меня не было времени, чтобы поразмыслить над своим полным и абсолютным возбуждением от богоподобной магии, сотворенной Эммой и мной в присутствии неловко подглядывавшего Белфайера. У меня даже не было достаточно времени на то, чтобы остановиться и слиться в пылком (и абсолютно заслуженном) соитии глазами с моей Свон. А всё этот дебил Пэн и его подлые планы разжиться сердцем за счет моего драгоценного сыночка. Я была сильно удивлена, когда, поднявшись наверх, меня ждало новое открытие: Скала Черепа была не просто еще одним маленьким уютненьким бунгало/убежищем Пэна и его неполовозрелой команды. Нет, это гораздо больше напоминало гигантскую игровую площадку с огромными песочными часами в центре. Видимо, именно об этом постоянно распинался маленький ублюдок, все время выдавая какое-то дерьмо, типа: «Давайте сыграем». *закатываю глаза, дневник* Нет, Питер. Мы не будем играть с тобой в Pictionary*. Могу представить эти жалкие каракули, которые Пэн оставил бы в качестве подсказок. Да, неважно. Я сыграю. Переворачивай песочные часы. Начали! (Собака? Собака, пожирающая радугу? Стоп, это ты, что ли? Это ты жрёшь радугу? Ох, нет, постой-ка! Это сердце! Радужное сердце? Чёрт, время вышло). Я не играю в Pictionary, дневник. Мне почти во всем видится радуга. Очевидно, находясь в Неверленде, я получила слишком высокую дозу облучения всеми этими милостями и приятностями, которые просто бьют фонтаном из Белоснежки. Я в них просто потонула. В любом случае… Я была также удивлена, что странным образом Румпель куда-то запропал. О боги, дневник. Что если Румпеля загипнотизировала и обманула очередная странная Пэновская версия тени-извращенки, и он смылся, чтобы снова пошалить в зарослях с фальшивой версией его дражайшей Белль? Отлично, мне придется снова спасать его чёртову задницу. Что действительно до чёртиков меня шокировало, дневник, так это то, что когда мы прибыли, мой драгоценный сынок стоял буквально в миллиметре от лица Пэна, и это выглядело так, будто он вот-вот засосёт этого повелителя теней, а в руках он держал свое прекрасное, отливающее золотом сердце. Какого хрена, Генри? Мамочку не пугает, если ты гей, дорогой. Пэн, конечно, весьма лихой парень, даже несмотря на его странную любовь к трико, да и его акцент можно пережить, но он точно не тот, кем ты его считаешь! (А даже если бы и был, сынок, ты не обязан в буквальном смысле отдавать кому-то свое сердце в качестве доказательства своей любви. Это метафора, дорогой. Метафоры – дело хорошее). Я знаю, что кровь Чармингов ударила в голову и не дает видеть ничего, кроме радужных возможностей и всех этих геройских штучек, но восстань же против этой чёртовой биологии, сын, и узри, что происходит вокруг. Просто скажи нет, Генри! Просто. Скажи. НЕТ!

***

Что ж, дневник, полагаю, ты догадываешься, что произошло дальше. Генри, в общем-то, не сказал НЕТ. Несмотря на то, как сильно мы (я имею в виду только себя и Эмму, дневник, потому что я отказываюсь признавать отцовство этого тёмного слизняка Белфайера с его смехотворными попытками узурпировать роль родителя в жизни Генри) старались убедить сына и объяснить ему, что Пэн лгал, а мы были на его, Генри, стороне, что мы верили в него и любили больше всего на свете, он просто не слушал. Он находился в слишком сильной зависимости от жуткого влияния Пэна. Так, я смотрела, как мой малыш повернулся и движением истинного рыцаря поразил грудь Пэна, поместив туда свое золотое сердце. Жаль, что эта была рука, а не копьё. Не самые удачные время, место и обстоятельства, чтобы упражняться в развлечениях высшего общества, дорогой. В мозгу тотчас всплыли воспоминания о вечерах, когда мне приходилось терпеть этот мультфильм про Геркулеса, на котором одно время был помешан Генри. Всё, что я могла слышать, – это как мойры, включив режим «дива», пели «Zero to Hero», и все, что я видела, – это как Генри прыгал вверх-вниз на диване, подпевая, и аплодировал худосочному парнишке, ставшему накачанным героем. Чёрт бы побрал эти Диснеевские мультики и их подтексты: – ДЕТИШКИ, ИДИТЕ И ПРИНЕСИТЕ СЕБЯ В ЖЕРТВУ! Как только сердце Генри очутилось в груди Пэна, дневник, все окончательно и бесповоротно скатилось в полное дерьмище. Мой дорогой мальчик повалился наземь, как будто Тинк, появившаяся из ниоткуда, дунула маковую пыльцу ему прямо в лицо. Белфайер бесцельно ковылял вокруг (почему я не удивлена, дневник?). Пэн, однако, парил вокруг с маниакальной улыбкой и наслаждался своей победой, поигрывая в руках Ящиком Пандоры (Угадай, где был Румпель, дневник? Ага, он был в Ящике). Серьёзно… что за детский сад?! Эмма неодобрительно зарычала и при помощи игрушечного меча Белфайера наградила этого мелкого засранца чем-то похожим на порез от бумаги. Затем это демоническое отродье улетело прочь – зловеще выпорхнуло из гигантской каменной глазницы в массивной окаменелости сомнительной конструкции, в которой мы зависли. Я оплакивала своего сына, одновременно накладывая заклятие, чтобы сохранить его тело до тех пор, пока мы не вернём сердце на его законное место. Я не уверена, что это было, дневник, но что-то во мне оборвалось, когда я смотрела на недвижно лежавшего Генри. Страх, ужас, гнев, печаль разрывали мою грудь и терзали сердце в тот момент, и в то же мгновение я поняла, что ору на Эмму. Я не хотела. Это произошло само собой. Я даже не помню, что она говорила в ответ. Я только помню наполненный болью взгляд, когда я прокричала: – Мой сын умирает! Выражение её лица в тот момент, дневник, было просто душераздирающим, и она надломлено произнесла: – Наш сын. Мне так хотелось поддержать её в тот момент. Очень хотелось. Я хотела сказать: – Ты права. Это наш сын. Мы справимся со всем вместе. – Но тогда все ощущалось иначе, дневник; тогда я не могла. В тот момент я чувствовала лишь собственное отчаяние, свой собственный страх и потребность быть рядом с Генри. Всё, что я видела, – Эммино общение с этой обезьяной, Белфайером, и мой мозг снова и снова возвращался к её поцелую с пиратом, и тогда вдруг она перестала быть женщиной, которую я полюбила. Она была врагом. Она была женщиной, имевшей всё, чего я сама была лишена, женщиной, которая одним щелчком пальцев могла лишить меня всего. Поэтому когда Эмма заявила, что понимает мои чувства, я просто взорвалась, дневник. Я просто не смогла это остановить, потому что, нет… она не понимала. Даже близко не понимала. Генри был ВСЕМ, что у меня было. Он был всем для меня. Он является всем для меня. В наш (мой и Эммы) напряженный и пылкий момент, дневник, Белфайер был так потрясён чистым животным магнетизмом и желанием, вспыхнувшим между Свон и мной (даже в разгар трагедии), что ему пришлось бежать далеко по Скале Черепа, чтобы дать нам необходимое пространство, лишь бы дать нам возможность как следует отдышаться и пристально посмотреть друг другу в глаза. Всё правильно, донор спермы. Освободи помещение. Тебя всё равно никто не звал. Мой гнев (по крайней мере на Эмму) утих тотчас, как она упала на колени рядом со мной, её глаза выражали абсолютное понимание (я не часто вижу подобный взгляд, дневник), и сказала, что я была права. И тут внезапно Эмма Свон – заметь, она из Чармингов – предложила мне взять ситуацию и наши последующие действия в свои руки. Она предложила мне быть главной. Она предложила мне… своё доверие. В этот судьбоносный момент абсолютной правды и доверия, дневник, весь мир замер, и моё сердце дало огромную трещину, из которой излились ангельские звуки R&B в исполнении K-Ci & JoJo**. All my liiiife, I prayed for someone like you, and I thank God that I, that I finally found you. All my liiiife, I prayed for someone like you, and I hope that you feel the same way too. Yes, I pray that you do love me too. Всю свою жизнь я молился(ась), чтобы встретить такую, как ты. Всю свою жизнь я молился(ась), чтобы встретить такую, как ты, и я надеюсь, что мои чувства взаимны. Да, я молюсь о том, чтобы ты тоже по-настоящему любишь меня. К сожалению, дневник, этот прекрасный момент продлился примерно полсекунды, потом эта нелепая заноза в заднице, Белфайер, решила, что гигантский пузырь невысказанной любви и нарастающего сексуального напряжения между мной и его бывшей подружкой пренепременно должен лопнуть. Ну, спасибо, что был таким прочным, бездонным ушатом холодной воды, Бэй. Он такой: – Бла, бла, Пэн слишком силен, бла. Я всего лишь жалкий смертный с пивным брюшком и без капли магической силы. Так люби же меня, Эмма. И в этот момент, дневник, великолепный изумрудный взгляд Эммы отвернулся от обезьяны и встретился с моим, а эти мягкие (по крайней мере, выглядят они именно так) губы спросили, что, по моему мнению, нам следует делать. И, конечно, мой ответ был весьма предсказуем, хотя я бы сказала, что он был чертовски хорош, учитывая обстоятельства. Убьём его (Пэна, не Белфайера. Хотя, опять-таки, дневник…).

***

Обратный путь к хибаре Пэна, казалось, длился вечность. Я пыталась изо всех сил игнорировать то, что мой сын умирал, и старалась сохранять позитивный настрой (не самая моя сильная сторона, дневник). Однако помогало то, что Эмма была рядом и отвлекала меня. Думаю, Эмма почувствовала, что нужно меня отвлечь, потому что она, казалось, была совсем не прочь отправить в игнор своего бывшего и вместо этого завести разговор со мной. Пока мы шли по джунглям, я заставила тело Генри левитировать впереди нас, потому что мне совсем не хотелось, чтобы обезьяна везде таскала его на своих плечах. Меня мало заботило то, что Белфайер мог слышать каждое наше слово, потому что это не давало мне расслабиться и подпустить её ближе, да и к тому же, к несчастью, я не могла ничего с этим поделать. Ну, хорошо, вообще-то я много чего могла сделать, чтобы уладить эту проблему, но всё это лишь унизило бы меня в глазах моего сына и его биологической матери. – Кстати, я создала магию, – прошептала Эмма, бросив на меня взгляд, как будто ища одобрения, – я имею в виду, сама. Я вообще не понимала, о чём она, дневник, но грудь раздувалась от гордости. У меня вдруг возникла непреодолимая потребность захлопать в ладоши подобно маленькому ребёнку, а затем у меня возникла ещё более неожиданная непреодолимая потребность схватить лицо Эммы и впиться в него губами. Я могла бы так поступить, если бы не Белфайер, эта вездесущая затычка во все щели, прервавший наш особый момент. Клянусь, дневник… постоянное присутствие этого идиотского отпрыска Румпеля, бровастого пирата и Чармингов просто не даёт вдохнуть полной грудью. – Когда? – спросила я её. – Когда мы поймали тень Пэна, – ответила она. – Нам надо было зажечь этот дурацкий кокосовый ночник, а Крюк с Нилом потеряли зажигалку, тогда тень, появившаяся из ниоткуда, напала на нас, и я просто… к-а-а-а-к маханула рукой, тут свеча и загорелась. Я не смогла сдержать смех в ответ на выражение Эммы. – Ты маханула рукой? – спросила я, не в силах сдержать растягивающуюся на лице улыбку. – Ага, прямо как ты учила, – сказала она и подмигнула мне. Если бы возбуждение было вулканом, дневник, тогда моё тело просто расплавилось бы и было на грани извержения. Эта улыбка и это подмигивание… моё тело просто порхало, а сердце молотом стучало в груди. Всемогущие боги, Белоснежкино чадо просто убивало меня, а ведь я до сих пор её даже не поцеловала. – Это чудесно, Эмма, – сказала я, потому что больше не знала, что сказать. Похоже, что фраза: – Ты создала магию? Снимай свои труселя и дай мне вознаградить тебя за труды, – была бы небольшим перебором в тот момент, дневник, и, возможно, слишком стремительным развитием наших отношений. Поэтому я сдержалась. – Да, – тихо сказала она, даря мне мягкую улыбку. – А ты… – Что я? – она казалась такой уязвимой, дневник, как будто хотела спросить меня о чём-то очень важном для неё, но ей не хотелось говорить при Белфайере, или, возможно, она боялась моей ответной реакции. Она просто тряхнула головой и пробормотала быстрое «Не бери в голову». Взяв себя в руки, я тихо сказала: – Не знаю, значит ли это что-то для тебя, Эмма, но я горжусь тобой. Ооо, дневник… Ооох. Слов не достаточно, чтобы передать масштаб смешанного эмоционального восторга и сексуального желания, когда такая невероятная улыбка озарила её лицо, а щёки заалели, и она кивнула. – Да, это очень много значит, – сказала она. Позволь мне просто повторить для тебя, дневник. Она сказала, что моя гордость за неё «очень много значит». Неужели я сплю, дневник? Неужели мне приснились все эти маленькие моменты влечения и почти что романтики с единственным и неповторимым Спасителем? НЕТ. Нет, не приснились. Всё это дерьмо было взаправду. По-настоящему. Все мои чувства взорвались, дневник. ВЗОР-ВА-ЛИСЬ. До сих пор взрываются. Я знаю, что за сердце Эммы сражаются этот её эмо-пират и бывший донор спермы, но если это не слишком эгоистично, могу я просто сказать, что я смело и без малейших колебаний ставлю на КОМАНДУ РЕДЖИНЫ. Осмелюсь сказать, дневник… я думаю, что у меня есть реальный шанс. ПОБЕДУ КОМАНДЕ РЕДЖИНЫ! ХХ-РМ

***

– Так, – сказала Эмма, – расскажи мне историю. – Прошу прощения, – спросила я, шагая с ней бок о бок позади парящего в воздухе тела Генри, а наши плечи слегка соприкасались. Позади нас Белфайер шаркал ногами, как старый пень, но я старалась изо всех сил притворяться, что его вообще не было рядом; как будто его с чавканьем поглотили зыбучие пески несколько шагов назад. У-у-упс. Девушка может помечтать, так ведь, дневник? – Расскажи мне историю, – снова сказала она. – Я болтала без умолку обо всем, начиная от полосатого свитера Фредди Крюгера до разницы между джемом и желе. У меня такое чувство, что я схожу с ума. Так что, пожалуйста… расскажи мне какую-нибудь историю. Я драматично вздохнула, хотя и чувствовала, как уголки моего рта поползли вверх, поскольку сказанное Эммой было чистой правдой: она без умолку выдавала какую-то чушь, но у меня не хватало смелости или скромности признать, что я не имею ни малейшего понятия, кто вообще такой этот Фредди Крюгер, да и на его полосатый свитер я плевать хотела. – Ну что ж, хорошо, дорогая, – уступила я, потому что, как и сама Эмма, чувствовала, что ей нужно отвлечься от очевидной, в буквальном смысле парящей перед нами трагедии, чем-то помимо своего собственного голоса. – Какую историю ты хочешь услышать? – Можно что-нибудь о том времени, когда ты усыновила Генри? – спросила она, чем немало меня удивила. – Или о том, как он рос? Я улыбнулась, потому что сознание незамедлительно унесло меня в те далекие дни, когда я только-только стала матерью, и меня удивило, что я вообще-то хочу поделиться этими воспоминаниями с Эммой. Однако, дневник, уверена, ты можешь представить моё отвращение от одной только мысли, что поделиться этим с Эммой в данный момент значит разделить воспоминания и с Белфайером тоже, поскольку он был достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Я абсолютно не чувствовала желания делиться этими драгоценными воспоминаниями с ним. Поэтому я отрицательно покачала головой в ответ на просьбу Эммы, и у меня в буквальном смысле заныло сердце от разочарования в её взгляде. И тут меня осенила гениальная идея, дневник, хотя, надо признать, я переживала по поводу того, что собиралась сделать. И тем не менее я шагнула вперед, принуждая себя втянуть в легкие воздух и просто сделать это. Так, я протянула руку в надежде, что Эмма примет её. – Возьми мою… – начала я, но Эмма меня опередила, дневник. Её ладонь опустилась на мою безо всякого сомнения и без принуждения, казалось, что она хочет взять меня за руку. Так, притормози, Реджина. Ты торопишься с выводами. Тороплюсь ли? Нет, серьезно, разве тороплюсь? Я совершенно точно не настолько отчаялась или заблуждаюсь, чтобы попросту надумать все этим маленькие моменты между Эммой и мной – легкие касания рук, полуулыбки, понимание, уверенность и даже доверие. О, и давай не будем забывать о тех гигантских моментах, дневник, – вся та штука со «спасением мира» (ну ладно, не «мира», но по крайней мере Сторибрука); пересечение границ миров; величайшая миссия по спасению нашего сына. Мне продолжить, дневник? Нет, думаю, я не ошиблась. Это точно не плод моего воображения. Боги, мне следует прекратить трепаться с чертовым дневником, да и с самой собой тоже, если уж на то пошло. Этот остров лишает меня рассудка, как Белфайер лишил Эмму счастливого прошлого. Я не фанат ни того, ни другого. Как только рука Эммы оказалась в моей, я на мгновение прикрыла глаза, вызывая в памяти самые дорогие для меня воспоминания о детстве Генри, и затем я, используя магию, направила их прямо Эмме в мозг. Я снова открыла глаза, когда услышала ее слабый изумленный вздох и заметила, как ее глаза закрываются. Я держала ее руку в своей и вела по джунглям Неверленда, пока перед ее глазами разворачивался клубок моих воспоминаний, и мое сердце стучало так сильно, что я была уверена, что оно может просто вырваться из груди и упорхнуть куда-нибудь в джунгли. Я даже не знаю, почему. Полагаю, потому, что я чувствовала себя незащищенной и уязвимой, но как только я увидела нежную улыбку на Эмминых губах, а затем и легкий смех, все мое тело тут же расслабилось. Затем она открыла глаза и взглянула на меня, дневник, и я была шокирована, увидев в них слезы. – Маленький принц, – прошептала она, созерцая мои воспоминания о том, как я называла Генри своим маленьким принцем, и это случилось. А всего-то и требовалось, дневник. Я просто умерла. Растеклась в горячую бурлящую лужицу. Мы смотрели друг другу в глаза как минимум минуты две, дневник, и эти две минуты были в буквальном смысле наполнены влечением; заряжены нашей растущей и, несомненно, эпичной, хотя, к сожалению, невысказанной (и к еще большему сожалению, не перешедшей в практическую плоскость) любовью. Она высвободила свою руку, и я тут же почувствовала, как мне её не хватает. Я смотрела, как ее взгляд на мгновение обратился через плечо к этому ходящему и смердящему недоразумению, а затем вновь ко мне. Мы не сказали друг другу ни слова, дневник, наши глаза сказали все за нас. Должно быть, наши чувства взаимны. Боги, помогите мне.

***

К тому времени, как мы вернулись к лагерю Пэна, защитному заклинанию, которое я наложила, чтобы сохранить тело Генри в отсутствии сердца, оставалось действовать не больше часа, поэтому ты можешь представить мой ужас, дневник. Поэтому внутри я была в полнейшей панике, дневник. И меня это бесило. Я чувствовала дурноту, чувствовала, как липкий холодный пот выступает на спине и под грудью. Ни разу не весело, дневник. Совсем не весело (и совершенно не к месту при попытке соблазнить Спасителя). Моё сердце просто заходилось в груди, пока мы напрягали мозги, чтобы придумать, как найти Пэна, этого скулящего крысеныша, и вернуть Генри сердце. И тогда я увидела потерянного мальчишку с унылой миной, Феликса, сидевшим с самодовольной ухмылкой и чуть ли не ржавшим над нами. И, о, дневник… я просто нахрен вышла из себя.