Coming Out под знаком N. Исповедь натурала. Книга 1

Да, ты можешь пустить в свою комнату Пеструю птицу сомнений. И смотреть, как горячими крыльями Бьет она по лицу, не давая уснуть. Что мне мысли твои? Эта жалкая нить, что связала и душу, и тело. Hет, должно быть моим твое сердце, Твое сердце вернет мне весну.©

      В театре у нас места в середине третьего ряда. Не забалуешь. Постановка по Виктору Гюго. Вольная интерпретация судьбы бедной цыганки. N не читал, я оригинал помню смутно. Спектакль, естественно, на французском. Перевожу по ходу действия основные моменты, склоняясь к любимому ушку. Каждый раз с трудом сдерживаю себя от соблазна лизнуть бриллиантовую мочку. Татуировки наши по-прежнему вместе, энергия перетекает между телами. Словно сообщающиеся сосуды чувствуем друг друга. N большим пальцем гладит меня по тыльной стороне ладони, кожа взрывается мурашками, и хочется, не дожидаясь антракта, затащить его в театральный туалет для совсем не культурного акта. Даже когда он совсем рядом, мне мало. Всё же единожды не выдерживаю и касаюсь губами кожи за правым ухом. Всего пару секунд. Вроде никто не видел. — Веди себя прилично, неугомонный извращенец. Накажу! — Накажи! Здесь и сейчас. Слабо? — спрашиваю, приподнимая бровь. — Наказания, Дим, разные бывают, — устало парирует N. — Я могу оставить тебя без секса до возвращения в Питер, если будешь плохо себя вести. — Гад! Серьезно? — может же все настроение испортить одной фразой. N ехидно улыбается: — Я на умалишенного похож? Мог бы, но кто же от такого откажется? — гладит меня по колену. Переглядываемся и начинаем синхронно смеяться, сгибаясь пополам, и, закрывая лица руками. По окружности соседних кресел раздается дружное шиканье. «Черт возьми! Это же идеально — когда и потрахаться можно, и поржать, и с самим человеком хорошо-уютно. Жаль такого отпускать даже на день!» Страсти кипят на сцене, огонь бушует в моей душе, сжимаю кисть N. После спектакля N спрашивает: — Дим, кто самый отрицательный персонаж произведения? — Священник? — Нет, еще версии? — Остальные вроде положительные все. — А как же Эсмеральда? Из-за нее все беды и несчастья. — Она-то причем? — возмущаюсь я. — Просто красивая девушка. — Значит, чересчур красивая, раз столько мужиков из-за нее пострадало. Не было бы Эсмеральды, не было бы проблем. Знаешь о своих чарах, носи паранджу и не высовывайся. А она танцует полуголая на каждом углу. — Тоже мне защитник нравственности нашелся. — А кто самый тупой? — Феб или страшный горбун. — Не тронь Квазимодо, он умница и душка. Целеустремленная, полноценная личность, единственный из всех достоин уважения. — Сдаюсь, ты вечно видишь что-то свое, не то, что остальные нормальные люди. — Просто я стараюсь проникнуть в самую суть, а не делю людей на красивых и некрасивых, — камень явно в мой огород. — А я люблю все красивое, я эстет и художник. Разве это плохо? — Это мешает воспринимать действительность. Ты идеализируешь людей с приятной внешностью. Держу пари, все твои девушки были настоящими красавицами. — Крокодилиц, точно, не было. N, по какому случаю наезд? — Я уже сказал, старайся воспринимать не только глазами и руками, но и мозгом. Иногда. Сейчас-то ответишь, кто самый глупый? Он мне чем-то тебя прежнего напомнил, всю жизнь под маской жил, не давая себе открыться, а как случился переворот в реальности, нужно было всех казнить, уничтожить, растоптать, чтобы подозрений в свой адрес не вызвать. — Клод? Ты считаешь, что я похож на этого мудака? — Угадал. Нет, ты стал умнее, надеюсь, сумеешь сберечь это после моего отбытия домой. — Ой, а куда я денусь? Я уже весь твой, — вот сейчас последнее умозаключение меня совсем не радует. Вдохновленные инъекцией искусства, возвращаемся в розовый номер. Снимаю бабочку, расстегиваю на нем рубашку и смотрю на губы N. — Сволочь ты, господин Андреасович! — Как ты догадался? — хитро улыбается N в ответ. — По поведению, бросаешь меня самым бессовестным образом. Приручил, влюбил в себя, трахнул и свалил. Ты «Маленького принца» читал? — Обязательно! Только, Дим, ты уже взрослый и должен рассчитывать силы и, вообще, хватит этого уныния. Давай в игру интересную поиграем. — Какую? — Условия простые: кто первый кончил, тот и проиграл. На секс сил у обоих уже не осталось, сеанс одновременного минета выручил. Удивительно, но выиграл я.

***

      Очнулся от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Одним рывком N освободил оба окна номера от розового савана. — Дима, Димочка, Димуля, как ты вовремя проснулся! — еще бы я не проснулся, такой грохот. N прыгает ко мне на кровать. — Расскажи же мне скорее эту чудесную историю. — Какую? — у меня нет настроения, чувствую сильный голод. — Про то, как нашему провинциальному городу остро не хватает кадров, и в мой колхоз депортируют архитектора из Питера. — Я не архитектором у вас работать собираюсь. — Вот как? А кем же еще? — N явно удивлен моим ответом. — Потом подробно расскажу, куда мы сегодня? Блин, последний день уже. Завтра утром вылет. — Ты знаешь, а ведь Марго предоставила 27-е февраля только нам. Будем гулять, где захотим, погода очаровывает весенними красками и ароматами. — Может, никуда не пойдем? У меня как бы секса завтра ночью уже не будет. — Дим, ну что ты как пенсионер? Париж! Весна! Любовь! Как можно от этого всего отказаться, закрывшись в четырех стенах, цвета внутренних органов после свежевания? Живо завтракать и гулять. Собирайся! Секс я тебе обещаю в полном объеме на три дня вперед, но вечерком. «А хочу ли я жить с ним? Определенно, темпераменты у нас разные».

***

— Шикарный вид! — утверждает N на вершине Монмартра. — Башенка Эйфеля не такая жуткая как вблизи. Открытое кафе. Моя любовь ковыряет ложечкой корку шоколадного десерта со сливочным суфле внутри, запивает все это красным вином. Гурман-извращенец. — Слушай, а вкусно! Я не ожидал. Так кем работать будешь? И когда? В моей тарелке какой-то бисквитный кексик с разноцветной сахарной крошкой, рядом на столе чашка капучино. — В марте обучение, в апреле экзамен и перевод. Пластиковые окна: контроль сборки, продвижение, управление реализацией, подбор персонала. Типа, директором. — Чушь какая-то! — недовольно фыркает N. — Зачем тебе это? Платить больше будут? — Не думаю, Главный обещал только аренду жилья компенсировать. — Тем более, сомнительное мероприятие. Не находишь? — Суровый N облизывает ложечку с десертом. Я беру его за свободную руку. «Он, правда, ничего не понимает?» — Я хочу быть ближе к тебе. Жить рядом, видеть тебя каждый день. Ты же не хочешь оставаться в Питере, значит, мне придется переехать к тебе… Нет, конечно, если ты против, я сниму квартиру, дабы не усложнять тебе жизнь. Но я не могу быть далеко, как сейчас. Даже в родном и любимом городе без тебя мне невыносимо. К тому же запретить переезжать ты мне не можешь. Я уже все решил. N явно под впечатлением, осознает информацию, уже машинально терзая коричнево-белую массу в своей тарелке. — Дим, я весьма польщен, но зачем такие жертвы? И да, в любом случае, даже не думай снимать квартиру. Это исключено, ты будешь жить в моем мужском балагане и спать со мной. Марго знает? — Пока нет, мне не десять лет, чтобы отчитываться перед маменькой за каждое движение. И про какие жертвы идет речь? Ничего не меняется, я просто перееду работать и жить к тебе. Он снова молчит некоторое время, вроде начинает нервничать. «Наверное, я слишком напорист. Получается, мы просто приятно проводили время, встречались раз в один-два месяца, а тут я его ставлю перед фактом, даже не спрашивая мнения. Так нельзя!» — N, я понимаю, что ты еще не готов к серьезным отношениям… — Я готов! — резко обрывает он меня. — А вот ты не очень. — Это почему? — Да по всему, Дим. Я уже немножко тебя изучил. Мне знакомы ощущения от переезда в другой, незнакомый город. Позволь небольшой экскурс в историю?! Когда я сваливал от дяди и мегеры, меня ничто не держало. Школа закончилась, единственные отношения тоже, семьёй их не считал, я был счастлив собрать манатки и уехать хоть за Полярный круг. Мне нечего было терять. Тебе есть. Смена работы — это стресс, овладение новой профессией — это тоже стресс, переезд — огромный стресс, а переезд еще и в другой город, вообще, заставляет начать жизнь заново. Дим, ты к этому морально не готов. «Точно, боится отношений, почему бы, просто, об этом не сказать? Надо как-то смягчить шок». — Чушь! Не драматизируй! Тем более, это всего на несколько месяцев. Осенью, скорее всего, я вернусь в Питер, оставлю тебя в покое и снова стану архитектором. N пуляет в меня яростный взгляд и подпрыгивает на месте. — А вот теперь я категорически не согласен. Вообще не стоит начинать. Тебя же не насильно отправляют, откажись. — Почему? — Дим, пять-шесть месяцев — это не рядовой визит в гости, это уже вполне себе отношения. А я не хочу, чтобы у нас началась совместная жизнь, позволь мне так это называть, и вдруг оборвалась, по каким-то независящим от нас причинам. Нет! Я против! Я разочарован таким категоричным отказом N, пытаюсь сохранять спокойствие и проявлять дипломатичность. — N, дорогой, давай считать это пробным вариантом отношений. Если у нас все получится, я останусь насовсем, если нет — не буду докучать тебе своим присутствием. — Дим, если бы тебе предложили любой другой город, ты бы согласился? — Нет! Я же не идиот, ехать туда, где у меня совсем никого. — То есть, ты хочешь принять это ни разу не выгодное предложение только из-за меня? Улыбаюсь. «До него наконец-то дошло!» — Я же люблю тебя. Конечно, причина в тебе. — Дим, не надо! — снова протестует N. — Почему? — Я сейчас резко скажу, но, надеюсь, это вправит тебе мозги. Ди, я тоже тебя люблю, но не надо вот таких кардинальных переворотов. Мы можем потерять друг друга именно из-за тебя, — я лишь демонстрирую удивление, N продолжает, — ты архитектор и художник. Ты живешь в Питере и обожаешь этот город до последнего камня. Поправь меня, если я не прав, — молчу, жду финала его тирады, — В Питере у тебя родители и друзья. У тебя отличная суперкомфортабельная квартира, крутая машина и любимая работа. Дим, бросив все это хоть на месяц, ты рискуешь впасть в тяжелейшую депрессию, причиной которой буду только я. А у меня в мае сессия, мне некогда будет вытирать тебе сопли и слушать, как ты хочешь обратно. Дима, пусть все остается так, как есть. Умоляю! — Машину можно забрать с собой. За квартирой присмотрит Марго. Без остального как-нибудь проживу. Чего депрессия-то сразу и сопли? — возражаю я. — Вот зачем ты так? — Потому что именно так и будет. Ты, Дим, нестабильный, а я нервный. У тебя будет депрессия, у меня — нервный срыв. Ты же меня нифига не знаешь в быту. Зачем такой риск? «Придется бить по больному, заодно и проверю истинность его чувств». — N, скажи, пожалуйста, только честно, ты хочешь быть со мной? — Очень хочу! — не раздумывая, дает ответ N. — Я тоже очень, значит, мы справимся. Вместе. Мама говорила, если два человека хотят быть вместе, они все смогут преодолеть. Но если в этом заинтересован только один, он не заставит любить другого. Можно жить вместе и чувствовать себя одиноким. У тебя есть последний шанс сказать, что предпочитаешь встречаться со мной раз в месяц, исключительно для секса. Я пойму. — Ты придурок! — чуть не швыряет в меня тарелкой N. – Нет, ты идиот! Вскакивает и начинает спускаться по лестнице к подножью холма. «Истеричка!» Рассчитываюсь, спешу за N. — Стой, псих! — догоняю его уже в середине лестницы. — Мы не закончили. — Дим, не надо говорить со мной так! Еще раз тебе хоть где-то покажется, что все мои движения относительно тебя направлены лишь на секс, я тебя ударю. — Лады. Так что тебя не устраивает? Ты же сам хотел жить вместе. Еще в Новый год мне это сказал, забыл? — Хотел, хочу, помню! Ты никогда не задумывался, почему двое людей могут счастливо встречаться несколько лет, но, начав жить вместе, не продержаться и года? Знаешь, почему так происходит? У тебя же никогда не было серьезных отношений. — У тебя тоже! — пытаюсь защищаться я, предвкушая новую порцию «философии по N». — Я к ним не стремился, — огрызается он. — Так вот, в конфетно-букетный период люди порой неосознанно стараются прогибаться под вторую половину и казаться лучше, чем они есть. Угождать, радовать, заботиться. В быту же проявляются истинные черты характера и справедливо женское выражение: «Когда я полюбила тебя, ты был другим. Сейчас изменился!» Ошибка в том, что никто не меняется. Мы изначально стараемся быть лучше и привлекательнее. Но постоянно прикидываться кем-то другим невозможно. — Справимся! N очень волнуется. — Ну почему ты такой упрямый? Я уверен, что мой образ жизни тебя не устроит. — Ты же умный, давай сломаем систему, есть конструктивные предложения? — Осторожно приобнимаю его сзади и почти шепчу на ушко. N что-то обдумывает. И после некоторой паузы выдает: — Хорошо, давай попробуем. Ты расскажешь мне о себе самые мерзкие и неприятные вещи, а я тебе поведаю о своем извращенно-утонченном мировоззрении. Идет? Начинай! Я тяжело вздыхаю, пару минут собираюсь с мыслями: — Ты прав, у меня еще не было серьезных отношений. Я ни с кем не жил. Но в быту я достаточно неприхотлив. Ем, что дадут. Сам, правда, готовить не умею. Убираться не люблю, иногда вещи разбрасываю, бываю вспыльчив, но это крайне редко. Что до эмоциональной нестабильности… тут ты прав, но это проявилось недавно и только лишь относительно тебя. На работе я серьезен и собран. Я карьерист и трудоголик. Из двух вариантов: поехать в бар с друзьями или пораньше закончить проект, я выберу проект. Я не люблю шумные компании, но люблю экстрим. Одиночный или парный. Я не выношу маленьких детей. Не терплю конкуренции. Я жутко ревнив, зато верен. Всегда стремился к независимости, но сейчас мне хочется уюта и тепла. Я люблю зарабатывать деньги, люблю их с энтузиазмом тратить. Я спокойно воспринимаю различные человеческие странности. Постоянно стараюсь узнать и попробовать что-то новое. Наверное, я эгоистичен, но уважительно буду относиться к тараканам второй половины. Если тебе есть, что добавить, дерзай. — Исчерпывающе. Кстати, ничего нового! Теперь обо мне. Не знаю, стоит ли… Я твоя полная противоположность, Димка. Я курю, бухаю и тусуюсь в шумных компаниях. Беспорядочный секс на стороне совсем не помешает мне любить тебя одного. Абсолютно безразличен к деньгам. С удовольствием бы не работал вовсе. Надеюсь, моих мозгов хватит, чтобы заработать на еду и новую одежду, остальное мне неважно. Часто увлекаюсь чем-то новым, совершенно не усидчив и не постоянен. Детей обожаю во всех их проявлениях. Убираться ненавижу, но могу внушить окружающим, что они мне что-то должны. Люблю унижать и манипулировать людьми так, что они этого даже не замечают. Я патологически ревнив и брезглив. Это относится не только к людям, но и к предметам. Мои личные вещи: чашку, вилку, ложку, зубную щетку никто не имеет права трогать. Делю людей на своих и чужих. К чужим равнодушен, над своими часто и неосознанно издеваюсь, причиняя им боль. Когда доходит, не стараюсь исправиться, начинаю наслаждаться процессом. Я упертый мудак и совершенно этого не скрываю. До меня сложно дозвониться. Иногда просто не беру трубку. У меня тоже случаются депрессивные настроения. Я могу исчезнуть на пару дней без предупреждения. Дим, я осознаю, что все это ужасно и тяжело, но я не планирую меняться, ибо как ранее сказал, упертый мудак. Экспресс-анализ. Мой вердикт. — Знаешь, N, из всего этого меня беспокоят только две вещи. Мне сложно будет принять твои похождения, но я постараюсь. И, если ты вдруг пропадешь на два дня, я буду искать тебя и очень волноваться, попробуй как-то обозначать свое местоположение и состояние здоровья. Окей? — Так и быть, — вздыхает любимый, — если я умру, найду способ тебе сообщить. — Договорились! — Тебя, правда, устраивает остальное? Не будешь запрещать мне развлекаться? И устраивать истерики на ровном месте? — Не буду. — Дим, я обо всем тебе рассказал, потом, пожалуйста, не жалуйся! — сколько же недоверия в этом родном голосе. — Я взрослый мальчик, понимаю всю ответственность. Смотрит серьезно на меня, в упор. — Ди, я тебе заранее сочувствую. Ты заслуживаешь лучшего. — Я бы прислушался, если бы мог хотеть кого-то еще. — Ой, ладно, такой же баран, как и я. Мое дело — предупредить. Сделал все, что смог. Держу его за руку, любуясь солнцем, отливающем в бирюзе глаз. — Традиционно, за сувенирами, дорогой? «Интересно, я сейчас могу его поцеловать?» Мы обошли все ближайшие сувенирные лавки и магазины одежды. Купили подарки ребятам и Мирославе. А нам с N я выбрал одинаковые светло-сиреневые рубашки. Переодеваемся в одной кабинке. Он обнажен до пояса. Сложно сдерживаться, чтобы не коснуться этого тела. Хочется рычать или скулить. Прижимаю его к себе, целуемся, скольжу губами к шее и ниже. N прикрывает глаза и облокачивается о стену. Опускаюсь на колени и уже лезу в его джинсы, но… Возлюбленный дракон резко дергает мою голову вверх и поворачивает ее в сторону камеры-плафона на потолке над примерочными. — Может, она не работает? — мне сложно остановиться из-за такой ерунды. — Карельский, сию минуту угомонись! — А вот суровый тон N сбивает любой секс-настрой. Навестив все запомнившиеся места, мы прощаемся с Парижем. В номер возвращаемся ближе к полуночи. Я был настолько вымотан этим долгоиграющим променадом, что готов был уснуть сразу. N не соврал, обещал ночное секс-сафари, исполнил.

***

      Утром завтракаем, благодарим персонал отеля за прием и собираем вещи, едва не забыв волшебную черную коробку. — Ты снова будешь бухать перед вылетом, родной? — Дим, я спал часа три, меня вырубит еще на трапе. За этот полет я не переживаю, ты же будешь рядом, любимый, — так едко сказал последнее слово, что мне сделалось не по себе. Я уснул сразу после взлета, уже привычно на груди N.

***

      Посадка. Мрачный Питер. Нет, сюда весна еще не добралась. Такси подъезжает к моему дому. Молча поднимаемся в квартиру. Машинально раздеваемся. Одновременно садимся на диван. Удивляет, как мы научились друг друга чувствовать за последнюю неделю. Через три часа нужно отвезти N на вокзал. «Смогу ли я? Черт! Мне снова мало. Почему время так стремительно убегает? Чем больше я с N, тем быстрее течет время. Без него оно бессовестно тянется, лишенное всякого ускорителя». За три часа можно успеть: посмотреть хороший фильм и пообедать, заняться любовью, долго говорить обо всем, поиграть во что-нибудь. Среднестатистический студент за три часа может даже выспаться. Но мы просто сидим, прижавшись друг к другу. Нужно перебрать чемоданы: выложить ненужное, доложить нужное. Рука N на моей спине, а его губы я чувствую виском. Он обнимает меня так нежно и бережно, как младшего брата. Его бьет мелкой дрожью. В глаза лучше не смотреть, иначе может случиться непоправимое. Снова эта щемящая боль при расставании. Каждый раз одно и то же ощущение, но с растущей силой. Я боюсь что-либо говорить, он заплачет или ударит меня. Я знаю это состояние — непринятие неизбежного. N может сорваться, а я сорвусь наверняка, но позже. Не нужно, чтобы он видел. Его пальцы нервно перебегают по футболке. У меня начинают стучать зубы. Боюсь взглянуть на него. Осторожно встаю, не оборачиваясь. Иду в зону кухни. — Я приготовлю нам что-нибудь. Тебе нужно поесть, — так чужд и холоден мой голос, в нем слышна скорбь. В холодильнике консервы, молоко, яйца и лимон. Понятия не имею, что из этого можно сотворить. Достаю из морозилки две пачки полуфабрикатов лазаньи, ставлю в СВЧ. Чего мне сейчас хочется? Упасть на колени и умолять его не уезжать, не бросать меня, не оставлять. Никогда. Понимаю, что снова будет похоже на приступ ядерного эгоизма. К тому же, я решил. Я еду туда. Выдержать бы март. Буду жить в его квартире, работать, неважно кем. Хоть дворником. Только рядом. Если не пустит в постель, буду спать на коврике в кухне, готов мужественно терпеть провокации Феликса. Бросаю взгляд на любимого. Сидит, смотрит в пол стеклянными глазами. Как будто кто-то умер. Телефон звонит. Как обычно — Марго. — Привет, мамуль… Вернулись, всё понравилось… Спасибо. Всё хорошо, — снова вру, плохо мне. И ему плохо. Поджимает губы. Мама хочет услышать N. Скрепя сердце, молча, передаю ему трубку. — Да? — тихим и низким голосом отвечает он, возвращаясь из прострации. Улыбается маме, — Здравствуйте, Марго! Отлично! Вспоминали вас постоянно. Да, уезжаю сегодня вечером, — как ножом по сердцу отзываются мне эти слова. Голос N дрожит. — Спасибо. За всё! Целую. Замирает с трубкой у груди. «Доигрались, бл**ь!» Сигнал микроволновки, я словно не слышу его. Сейчас мне кажется, что нужно не двигаться, тогда время остановится. Как в детстве, чтобы целый мир погрузился во тьму, достаточно самому закрыть глаза. Наивно? Конечно, только в критической ситуации человек готов поверить в Чудо, Бога или любую выдуманную им же фантазию. N приближается сзади, обнимает меня, упираясь лбом в шею. «Не плачь. Умоляю тебя, только не плачь. Не сейчас!» — Я в душ, — вдруг сообщает он, касается губами и покидает меня.

***

      После прощального секса лежу на груди N. Его сердце четким метрономом делит на равные отрезки остаток нашего пребывания вместе. Губами чувствую кожу, он же пальцами на моей голове рисует спирали. Курит. — Дорогой Димитрий, тебе предоставляется уникальная возможность в последний раз трахнуть меня этой зимой. Полчаса еще есть. — Воздержусь, лучше ты. — В четвертый раз? Некрасивое число. Вот, Дим, интересно, каково это за две недели из почти убежденного натурала превратиться в лютого пассива? А? Ему смешно. Моя душевная боль нарастает, я словно лечу в пропасть на мотоцикле и кричать: «На помощь!» уже не имеет смысла. «Я должен хотя бы попытаться! Лучше отказ, чем смерть при возможности спасения». Смотрю ему в глаза, делая самый умоляющий взгляд: — N, оставайся, пожалуйста, я без тебя не смогу. — Ой, заткнись, пожалуйста, — передразнивает он меня. — И так тошно. — Я тебя не отпущу, — стискиваю его торс, прижимаясь сильнее. — Не отпускай, Димуль, но я уеду. Главное — не отпускай! — целует меня в макушку, затушив сигарету. Снова душ. Одеваем друг друга. Сборы. Поездка на вокзал.

***

      Перрон. Обнимаю его, не в силах ослабить объятия. Мои губы на шее N. Знаю, что со стороны мы выглядим совсем не как друзья. Плевать. Пассажиры мимо нас спешат к своим вагонам. Я снова поставил мир на паузу. N гладит меня по волосам. Чувствую вкус его кожи, его запах. «Мой. Родной. Любимый. Останься!» Меня могут узнать, но даже все мои одноклассники, друзья по университету, коллеги и бывшие девушки своими пристально-осуждающими взглядами не заставили бы перестать целовать его шею. — Дим, мне пора! Отпусти. Я мотаю головой. С силой разжимает сзади мои руки, берет за голову, смотрит в глаза. Умоляющий, скорбящий взгляд. — Прости, любимый, я должен… Я, правда, очень тебя люблю, — конечно, он не врет, но тем сильнее раздражает меня. — Нет, N, не любишь! — я зол и обижен на весь мир. Я не готов расстаться сейчас. — Ты меня самым бессовестным образом бросаешь одного в большом городе. Так нельзя с живыми людьми! — Бл**ь! У кого ты научился этой х*рне? — извиняюще улыбается. — Угадай! — тоже улыбаюсь я. — В общем, я решил. Я приеду к тебе в апреле. Ожидайте, готовьте апартаменты, выгоняйте шлюх, докрашивайте стены, запасайтесь лубрикантами и контрацептивами. — Ты хорошо подумал? — удивляется он. — И думать нечего, у меня выбора нет. Что мне тут без тебя делать? Я же умру от тоски и безысходности. Мне теперь все будет о тебе напоминать от бокала с бычками на кухне и эмблемы на руле машины, до Синего моста, который я вижу почти каждый день. Я, N, невыносимо тебя люблю. А ты меня бессовестно лишаешь себя. Конечно, приеду. — Хорошо, у тебя еще есть время для окончательного решения, я в любом случае буду ждать. Береги себя. Берет чемодан, становится в очередь к вагону, отдает билет проводнице. Десять минут до отправления. Ни разу не обернулся. «Легко решил отделаться, сучонок». Под нелепым предлогом вроде я что-то забыл отдать уезжающему, без очереди протискиваюсь в вагон и нахожу третье купе N. Семейная пара со взрослой дочерью. Вытаскиваю блондина за руку в тамбур. Явно не ожидал. — Нет, ты охренел? Ты хотел свалить, не поцеловав меня? Зажимаю его возле окна, пока едва успевшие пассажиры, радостно запрыгивают в вагон. Я в объемной зимней куртке, он в тонком пуловере. Своей спиной я закрываю его ото всех в узком закутке вагона. Люди движутся мимо, мы слышим их. Но я страстно целую N, пытаясь в одном коротком поцелуе за несколько секунд передать ему всю ту любовь, что я чувствую. Показать, как сильно он нужен мне здесь, как его будет не хватать, как я буду умирать каждую секунду без него. Невероятное счастье и самое большое горе одновременно. Малообъяснимое чувство. — Влюбленные провожающие, поезд отправляется, просьба покинуть вагон, — доносится в мой адрес голос молодой проводницы. Она уходит. Я крепко держу руки N в своих, продолжая его целовать, чувствуя никотиновый вкус и задевая языком штангу. — И ты себя береги, и звони мне, подонок, каждый день! Понял? Я обязательно к тебе приеду, — у N покрасневшие глаза, вижу, что ответить что-либо он не способен. Только кивает, отдергивает руки, я ловлю их снова. Мимолетное скольжение большим пальцем по его татуировке на запястье. Предательское ощущение, что он меня забудет через час. Я пячусь к выходу, неспособный перестать смотреть ему в глаза. Что-то не досказано, не обозначено, не открыто. Нельзя сейчас все оборвать. Меня просят покинуть вагон уже в резкой форме.

***

      Снова стою на перроне. Теперь один. Поезд медленно удаляется, увозя целый мир, мою личную Вселенную. Я, резко выдернутый из счастья, теперь должен учиться жить заново. Без моего мальчика. Без секса, поцелуев, сигарет. Без завтрака, приготовленного любимыми руками, без прогулок по Питеру и Парижу, без стука сердца, без улыбки, без запаха кофе, ванили и табака. Как? Я смогу? Справлюсь ли я? Совсем один… Не помню, как оказался у машины. В памяти мелькали совместные картинки за последние две недели. Многое произошло. Эти две недели я жил ярче и полнее, чем предыдущие семь лет. Я любил и чувствовал, что меня любят. Я и сейчас люблю и чувствую, но это невыносимо. Горько и тяжело. «Как я мог тебя отпустить? Что будет со мной теперь? Есть ли в Питере анонимная группа брошенных любимыми?» Нет, ты меня не бросил, не отверг, не разорвал отношения, ты сделал еще хуже. Оставил зыбкую надежду, которой я буду упиваться следующий месяц. «Ты прав, нельзя так любить. Невозможно пережить это в одиночку. Черт возьми, среди моих знакомых даже нет такого циничного философа Никитоса, который поможет справиться с этим». Достаю телефон и пишу sms: «Я только твой. Я люблю тебя и не могу уехать домой один! Вернись, гад! Я жду!» Стою около своей «Хонды», будто N, уже уехавший за пару десятков километров, спрыгнет с поезда и сейчас вернется. Классическая питерская погода в феврале. Дождь со снегом миллионом мелких иголок впивается в лицо. Под ногами хлюпает коричневая снежная каша. В кармане вибрирует мобильный: «Соберись, тряпка! Поезжай домой и выспись. Завтра уже весна, тебе на работу. Позвоню. Люблю». Ощущаю себя брошенным и навеки преданным. Опускаюсь на переднее сидение, взгляд упирается в руль. Будто падаю в бездну, реальность постепенно теряет резкость. Словно по голове ударили чем-то тяжелым. Всё. Прорвало.

***

      Мне было тринадцать или четырнадцать, умерла любимая бабушка. Я впервые потерял близкого родственника. Когда узнал, долго плакал. Было стыдно, пытался сдерживаться. Я ж мужик! Просто всхлипывал и чувствовал влагу на щеках. Когда уехал мой N, я рыдал в машине пару часов навзрыд, безутешно, захлебываясь слезами и воздухом. В голос. Упираясь лбом в руки, крепко вцепившись в руль. Меня никто не видел и не слышал, поэтому можно.

Конец первой книги