Забудь, что я тебя люблю

Кто любит, тот любим, Кто светел, тот и свят. Пускай ведёт звезда тебя Дорогой в дивный сад. А.Хвостенко Земля обетованная… Густо-синее июльское небо в патине полупрозрачных рваных облачков, дрожащий от зноя воздух. И солоноватая пыль оседает на губах, пытает душу призрачной жаждой. Извечная, изначальная, как сама земля и небо, эта жажда сопровождает тебя, словно тень, она настойчиво и неумолимо заставляет сделать следующий шаг, ещё и ещё, вне зависимости от того, хочешь ли ты двигаться, есть ли на это силы. И слепящий диск солнца, ежеутренне встающий над горизонтом, опять заставит веки опуститься вниз в безмолвном приветствии, в покорном согласии принять новый день. И жить дальше. Конечно, Эмилю не приходили на ум столь выспренние сентенции. Он не разделял понятий сущности и существования, жил без необходимости философских подпорок, не мучился поиском ответа на вопрос «В чём смысл жизни?» Он знал, что вернуть равновесие в его пошатнувшуюся в последнее время жизнь — это только вопрос времени и его собственных усилий. И душевные страдания по поводу разминувшейся с ним взаимной любви — это не обязательно наказание свыше, а ещё и повод разобраться, может, в этой душе накопилось много лишнего? Может, от чего-то пора избавляться? Переезд из Мюнхена в Тель-Авив и обустройство на давно покинутой им родине прошло буднично, без каких-либо запомнившихся эксцессов. Обязательные визиты к многочисленной родне были расписаны чуть ли не на два месяца вперёд, в зависимости от степени семейной близости и клановой значимости. Степень симпатии самого Эмиля к тем или иным представителям их раскидистого генеалогического древа в расчёт не принималась, и с этим тоже приходилось мириться. Признанный патриарх семейства дед Аарон при встрече отпустил парочку ядовитых замечаний, но обнял блудного внука сердечно, с нежностью гладил высохшей старческой рукой тугие завитки эмилевых кудрей. И при этом улыбался просветленно, словно возвращение Эмиля в лоно семьи сбросило с его усталых плеч тяжелый камень какого-то давнего обязательства. Эмиль от объятий не уворачивался — деда он тоже по-своему любил. Влиться в семейный бизнес Эмилю никто не предлагал, знали, что к банковскому делу у него никогда душа не лежала. Необходимости работать ради денег тоже не было — благодаря тому же дедушке Аарону и собственным накоплениям. Но сидеть без дела, просто так, и прожигать жизнь для Эмиля было несвойственно. А поскольку полезных знакомств была прорва, то, подёргав кое-какие из своих многочисленных ниточек-связей, он вскоре нашёл себе место в одной из картинных галерей. Работа была не самая высокооплачиваемая, но зато интересная, требующая полной отдачи и настоящего, непритворного интереса к делу, чуть ли не на грани самоотречения. Такая фанатичная служба отнимала много времени и сил, но это и было то, что нужно: вымотаться за день до чёрных точек перед глазами, и ночью в постель не лечь, а упасть. И сразу же заснуть, без сновидений, без тяжких ночных раздумий, до самой утренней будильничьей побудки. А если изнуряемое такими нагрузками тело время от времени бунтовало и требовало положенного ему отдыха и удовольствия, то проблема решалась так же, как и в Европе: клуб или бар, коктейль или кружка пива, улыбка или парочка фраз, брюнет или блондин… Эмилю действительно было безразлично, какой масти окажется его одноразовый любовник, напомнит ли хоть какой-нибудь своей чёрточкой того единственного, не сбывшегося, теперь уже навсегда потерянного. Он старательно ломал все параллели и аналогии, связанные с Тимофеем. Если бы мог, он изгнал бы из мыслей всё, что связано с этим парнем, чтобы образ истерся, как рисунок углём, перестал тревожить. Чтобы больше не бросало в жар от не желающих блекнуть воспоминаний. Эмилю временами даже казалось, что у него это получается: не забыть, так хотя бы не вспоминать, а если вспоминать, то как хорошее. По крайней мере, когда в их регулярных телефонных разговорах с Георгом он спрашивал: «Ну, как там сынуля твой? Всё ещё в Москве?», ни одна живая душа не смогла бы угадать его настоящих чувств за легкомысленным тоном вопроса. Георг подробностями особо не баловал, отвечал сдержанно, что всё в порядке. А Эмиль его слова переводил для себя так — значит, он всё ещё с тем… с Русланом. Ну что ж, раз это означает «в порядке», так и будем считать. * * * Наконец-то в галерее у Эмиля появилась толковая помощница. Шустрая, инициативная Мира смело взяла на себя самые трудоёмкие обязанности Эмиля. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте (девушка только что окончила университет, и самой себе очень нравилась как бакалавр искусств), они с Эмилем быстро подружились. У него вообще прекрасно получалось дружить с женщинами-коллегами. И его сексуальная ориентация волновала феминистку Миру гораздо меньше, чем прогноз погоды. Теперь, разгрузившись с наиболее тяжёлой частью своих служебных проблем, Эмиль вздохнул с облегчением — основными обязанностями остались только связи со СМИ и не столь уж многочисленными клиентами. Его беспроигрышная внешность, обаяние и профессионализм служили лучшей визитной карточкой галереи, за что он постоянно получал беззлобные подколки от подруги. Сама Мира была некрасива, и принципиально не прикладывала никаких усилий, чтобы как-то это исправить с помощью косметики или пластической хирургии. — Я божье творение, — заявляла она, важно задирая кверху свой длинный, с горбинкой, нос. — Зачем-то Господь меня такой создал, и считаю, что это грех — вступать с ним в спор со скальпелем наперевес. Эмиль с ней не соглашался, и их остроумные перепалки вечно собирали благодарных слушателей, разбивавшихся на две команды примерно поровну: и у Эмиля, и у Миры всегда находились свои болельщики-единомышленники. Но всё же Эмилю хотелось, чтобы такую замечательную, оригинальную девушку оценили по достоинству, и желательно не только как прекрасную собеседницу. Чтобы у Миры появился если не настоящий поклонник, то хотя бы просто молодой человек, с которым она могла бы проводить свободные вечера, например, пойти в кино или на стадион — как ни странно, Мира была заядлой болельщицей. И, кажется, Эмиль знал, кто бы мог подойти на эту роль. Натан приходился ему кем-то вроде троюродного племянника, Эмиль давно уже не забивал себе голову такими глупостями, как правильное выстраивание дальних степеней родства. Кузен, короче. На официальном семейном обеде Натан даже не запомнился толком: типичное «лицо из толпы», в общении был скучен, говорил в основном о своей работе. Парень показался банальным до зевоты, и даже мучали угрызения совести при мысли о том, что именно он, Эмиль, собирается совместить Миру с этим невыразительным субъектом. А вдруг их знакомство окажется ошибкой, виноват в которой будет именно Эмиль? Он ведь не простит себе, если такая незаурядная, по-своему чертовски обаятельная личность, как Мира, потускнеет от чьего-то серого соседства. Своими руками погрузить этот пылающий факел в мутноватую, застоявшуюся воду болотного бочажка, каким представляется мир Натана? Нет, Эмиль был уверен в силе мириного интеллекта, в искренности её ярких эмоций, и особенно в её секс-иммунитете, но всё же получить от неё язвительный упрёк по поводу родства с таким малоинтересным человеком, как его кузен, было бы нежелательно. Значит, придётся обставить этот неустойчивый марьяж так, будто с помощью Миры он хочет немного растормошить вконец заработавшегося трудоголика. И именно с этой целью Эмиль отправился в так нелюбимый им фамильный финансовый храм, где родственник дисциплинированно приумножал семейный капитал. * * * Оказывается, в банке Натан заведовал кредитованием — так гласила табличка на двери его кабинета. Эмиль только протянул руку, чтобы вежливо постучать, как вдруг эта дверь резко открылась, и в него чуть не врезался человек, явно спешащий покинуть помещение. На пол при этом упали несколько листов из тех, которые посетитель пытался на ходу запихнуть в дешевую пластиковую папку. — О, прошу прощения! — Эмиль быстро подобрал бумаги и с улыбкой протянул их владельцу. Тот не сразу взял их, занятый тем, что разглядывал его. Эмилю показалось, что во взгляде незнакомца была одна неприязнь, и это доставило ему какую-то неловкость — ведь обычно первая реакция на него, молодого и красивого, была совершенно другой. Поэтому автоматически постарался добавить ещё обаяния, заулыбался ещё шире, сам при этом доброжелательно рассматривая своего невольного визави. На взгляд Эмиля, достаточно отработанный именно для таких случаев — с ходу определить степень чьей-либо привлекательности — смотреть тут было особо не на что. Довольно молодой мужчина, не достигший и тридцатилетнего рубежа, к тому же худощав, узкоплеч, среднего роста, наверняка со спины принимают чуть ли не за подростка. Отросшая стрижка придаёт толику неряшливости его внешности, и так не поражающей красотой: тёмно-русые волосы, узкое, слегка вытянутое лицо, бледная кожа, длинноватый, немного искривленный нос. Разве что глаза… Вот глаза смело можно считать красивыми — большие, выразительные, блестящие, словно два озерца в погожий день. А ещё эти глаза неспокойные, тревожные, как у беглеца, увидевшего близкую опасность. И тени мечутся от подрагивающих густых ресниц, как от нависших над берегом камышовых зарослей, мешают различить цвет потревоженных озерных омутов. Серые? Синие? С прозеленью? Эмиль так и не успел определиться с оттенком — молодой человек расторопно выхватил из его рук бумаги и чуть ли не бегом удалился в направлении выхода. Эмиль обескураженно пожал плечами. Редко, но бывает, не понравился почему-то с первого взгляда этому незнакомцу. Ну, ничего, он сюда по другому делу: — Привет, Натан! Всё сохнешь над своими цифрами? Смотри, от тебя уже люди с ужасом разбегаются! Кстати, кто это меня чуть в дверях не уронил, так торопился из твоего кабинета? Кузен усталым жестом стянул с переносицы очки: — Здравствуй, Эмиль. Вряд ли он бы тебя уронил, весовые категории у вас разные… А это так, один из клиентов. — А подробнее? — Эмиль поерзал в кресле, стараясь найти более удобную позу. Он ещё не придумал, в какой форме предложить родственнику провести завтрашний вечер в компании, и поэтому тянул время. — Подробнее… — Натан педантично выровнял стопку бумаг, и продолжил. — Илайя Фрейман, 27 лет, врач… Что там ещё? Работает в госпитале «Рамат Авив». Но вот захотелось, видите ли, ему заняться частной практикой. — О, теперь у тебя будет знакомый лекарь, кое-чем тебе обязанный, да? А я смогу им воспользоваться? Натан улыбнулся. Непривычные к такому действию губы с трудом, но растянулись: — Нет. И это ответ на оба вопроса. Денег я ему не дал — кредитная история не из лучших, да и залога никакого нет. А насчёт его услуг… — тут улыбка кузена стала почти настоящей. — Не представляю, как ты сможешь воспользоваться услугами гинеколога. Ответная улыбка у Эмиля получилась гораздо лучше, но всё же он себе сделал в памяти зарубку: если Мира согласится штурмовать этот замок некроманта, пленных пусть не берет! * * * Эмиль всё-таки свёл Миру и Натана. Романтических отношений, как Эмиль и предполагал, между ними не получилось, но зато подруга получила выдающегося идеологического противника, за что была «свахе» непритворно благодарна. Теперь она оттачивала свой полемический талант на невозмутимом финансисте, но тот и не думал протестовать против её компании. Более того, его ехидство давало подозрительный крен в сторону иронии, и даже — о ужас! — самоиронии. А Эмиль незаметно для себя опять столкнулся с проблемой одиночества в редкие выходные. И вот в один прекрасный вечер он решил, что пора бы уже ему опять заглянуть в какое-нибудь злачное местечко. В этом баре он и раньше бывал, правда, нечасто: один раз затащил кто-то из случайных знакомых, а Эмилю запомнилась приятная забегаловка, даром, что оба тогда были сильно навеселе. Нельзя сказать, что заведение являлось чистым аналогом «Голубой устрицы», но чужеродной публики здесь ошивалось мало. Расположенный в стороне от туристических маршрутов, бар привечал своих, большей частью — местных завсегдатаев. Но и чужакам он нравился неразбавленными спиртосодержащими напитками и атмосферой снисходительности к людским слабостям. Эмиль толкнул скрипнувшую дверь и неторопливо прошёл к барной стойке. Стоявший за ней хозяин — пожилой мужчина с глянцевито блестевшей лысой макушкой — кивнул как старому знакомому: — Что пить будешь? — В такую-то жару? Кружку пива, пожалуйста. Получив вожделенную пенящуюся влагу, Эмиль оглядел небольшой зал в поисках более уютного места и более интересных собеседников. Намётанным глазом он определил, что основную массу здешней публики нельзя обвинить в высокой культуре и развитом интеллекте. Но он как раз на подобное и рассчитывал, направляясь сюда. Хотелось просто расслабиться, найти какого-нибудь непритязательного паренька, желательно посимпатичнее. Ведь у Эмиля уже почти месяц не было нормального секса. Раньше такое даже страшно представить было. И вот, оглядывая оживившихся при его появлении молодых людей, Эмиль натолкнулся на смутно знакомую персону. Парень сидел один в дальнем углу. И даже второй, обязательный по фурнитурному регламенту стул за его столиком отсутствовал. Это демонстративное одиночество и привлекло сначала внимание Эмиля, а уж потом он пригляделся к мизантропически настроенному экземпляру пристальнее. И с легким удивлением признал в нём того неудачливого заёмщика, чуть не уронившего его на пол возле кабинета Натана. Порывшись в памяти, припомнил имя, и решительно направился в его сторону, прихватив по дороге свободный стул. — Привет! — улыбка Эмиля добавила несколько десятков ватт здешнему освещению. — А мы вроде бы с тобой встречались, верно? Не то, чтобы Эмилю так уж приспичило пообщаться именно с этим человеком (в баре навскидку он выделил парочку более привлекательных претендентов на сегодняшний вечер). Но тут больше сработала профессиональная привычка, въевшаяся в мозг за долгие годы его работы в качестве арт-агента: не оставлять без внимания чьё-либо непонятное поведение, и по возможности сглаживать чужую неприязнь к своей скромной, но чуточку тщеславной особе. В бизнесе такое отношение могло аукнуться проблемами, да и вообще Эмиль предпочитал нравиться людям, не оставлять о себе негативных впечатлений. А в этом случае и повода искать не надо: кузен уже успел обидеть человека, оставив без кредита, значит, Эмиль просто таки обязан поднять расположение духа этому… ммм… Нейману, кажется. Тем более, когда видно невооруженным глазом, что настроение у человека более чем нерадостное. Парень молча смотрел, как его непрошеный собеседник с удобствами устраивается за столом, и не торопился с ответом. Выражение его лица Эмиль прочитать не смог, молодой человек просто заторможенно разглядывал его своими непонятными серо-сине-зелеными глазами, и только когда Эмиль представился, с трудом выдавил: — Я… Илайя. Но лучше Илай. — Отлично! — Эмиль откинулся на спинку стула и положил ладони на столешницу. Пальцы начали неосознанно двигаться, сгребая в кучку фисташковые скорлупки, и взгляд Илая переместился куда-то в район растущей горки ореховых раковинок. – Ты, наверно, здесь не в первый раз? При желании Эмиль мог бы разговорить и буддийского монаха, давшего обет молчания. Постепенно новый знакомый стал отвечать ему более многословно, чем поначалу. Да, в этом баре он частый гость, и даже не совсем гость, поскольку хозяин этого бара — давний друг его покойного отца, и Илай одно время даже подрабатывал здесь. Парень не сыпал подробностями, но Эмиль уже успел поздравить себя с удачным знакомством: кажется, Илай в силах помочь ему с выбором сегодняшнего партнёра на ночь. И он, не раздумывая, поинтересовался: — Илай, раз уж ты тут не первый год тусуешься, наверняка в теме… Скажи, ты многих знаешь? Ну, я имею в виду, из сегодняшних посетителей? Илай пожал плечами: — Практически всех. Эмиль заинтересованно обвёл глазами зал. В направлении их столика со всех сторон летели любопытные взгляды и обещающие улыбки. — Знаешь, я тобой прямо восхищаюсь, — засмеялся Эмиль. — В самом деле, почти все… Сначала Илай непонимающе молчал, а потом тоже повёл глазами по залу, перевёл взгляд на Эмиля… Поверхность озерных омутов покрылась блестящей ледяной коркой: — Ты… ты думаешь, это они на меня таращатся, что ли? Ой, какой ты скромный, оказывается… Или нет привычки в зеркало смотреться? Давай, красавчик, улыбнись ещё раз вон в ту сторону, где трое сидят, видишь? А теперь изобрази сомнение, и они передерутся за право усесться тебе на колени. Кажется, где-то Эмиль всё же ошибся: теперь Илай точно был преисполнен к нему недобрыми чувствами. Да, парень говорил, улыбаясь, но улыбка выходила плохо, губы подрагивали, кривились от сдерживаемой злости. — Ты же за этим сюда пришёл? Потрахаться с кем-нибудь? А от меня тебе что нужно? А, понял — посоветовать кого-то. Да запросто! Так, кто тут у нас? Если выберешь этого в сиреневой майке, запасись берушами — паренёк очень крикливый, разве что мордой в подушке держать будешь… Тот рыженький очень хорош, признаю, но учти, перед сексом у него обязательно будет «дорожка», а, может, и две. Жаль, сторчится скоро парень совсем… О, и Лакки здесь! Опять, наверно, поссорился со своим парнем. Но его лучше не трогать, если не хочешь потом лечить переломы — у Лакки не бойфренд, а Годзилла в миниатюре. Хотя чего я тут распинаюсь, сам разберёшься, не маленький. Пока Эмиль пытался придумать какой-нибудь ответ, Илай встал, кивнул ему: «Удачи!» и ушёл из бара. В одиночестве растерявшийся мужчина оставался очень недолго, ему тут же составили компанию, но неприятный осадок от нового знакомства так и остался. Да ещё и бармен, когда Эмиль расплачивался перед уходом, туманно намекнул ему о неправильной линии поведения по отношению к завсегдатаям. * * * В целом его поход в этот бар всё же увенчался успехом: он быстро подцепил какого-то мальчика. Уже ночью, в номере дешёвого отеля, переведя дух после первого захода, Эмиль решил всё-таки поинтересоваться у мокрого, как мышь, разомлевшего от удовольствия парня: — А ты с этим Илаем тоже знаком? Он со всеми такой нелюбезный, ты не знаешь? Мальчишка лениво отмахнулся, пристраивая растрёпанную голову на груди Эмиля: — Нашёл о ком переживать… Илай вообще странный. Вроде и вчистую гей, и в баре этом сидит постоянно, но уходит всегда один. Очень редко, если его кто-то выберет. Мы и так сегодня удивились, что ты к нему подсел. — Хочешь сказать, выбирает не он? — Хочу сказать, что… пора от разговоров перейти к делу… — и парень похотливо облизнулся, выбирая место на эмилевом теле, которое следует в первую очередь почтить смачным поцелуем. Эмиль так и не смог выбрать момент, чтобы ещё раз спросить у него об Илае: парень хорошо работал ртом, не стоило отвлекать его ещё и на монологи. К тому же главное Эмиль и сам уже понял. Во-первых, Илай – гей. Во-вторых, он отличается умом и сообразительностью, чего не скажешь о самом Эмиле, к сожалению… И, в-третьих, у парня повышенное самолюбие, что явно не идёт ему на пользу, опять же — к сожалению. Эмиль самокритично признавал, что вовремя не распознал в Илае «своего», из-за чего и дальнейшая ситуация оказалась безнадёжно испорченной. С другой стороны, не особо и видны были эти признаки. Если бы о «голубизне» Илая не сказал этот паренёк, имя которого так и не задержалось в памяти, можно было остаться в неведении относительно его ориентации. Но он оказался геем, а Эмиль не нашёл при разговоре лучшей темы, кроме как обозначить свою заинтересованность в других посетителях бара. И пусть он не сказал прямо: «Кого ты посоветуешь мне выбрать?», умница Илай сразу понял ход его мыслей. Надо сказать, оскорбительных в какой-то мере мыслей, ведь не каждого с ходу примут за добровольного сутенёра. Да, у него была причина для возмущения, которое он, кстати, сдержал, не выплеснул на Эмиля — ещё один плюс в копилку достоинств этого загадочного парня. Ведь Эмиль своим ищущим взором обшарил весь бар, а своего собеседника как возможного партнёра проигнорировал, посчитал непривлекательным. Да, на тот момент рядом были более аппетитные, молодые тела, так неужели банальное желание потрахаться отбило у Эмиля и внутреннее чутье, и элементарный человеческий такт? Зачем-то ведь он подошёл к незнакомому мужчине. Сам, с намерением наладить контакт и стереть все неприятные ощущения, оставшиеся ещё от их первой мимолётной встречи. Именно таким был его первоначальный посыл. А потом Эмиль сделал ещё одну грубую ошибку: он намекнул, что внимание всех посетителей бара приковывает именно Илай. Неуклюжая, топорная лесть, ненужное лицемерие. Вот для чего он это сказал? Забыл, что в пропитанной человеческими пороками атмосфере недорогого бара его комплимент более чем сомнителен? Не додумался, что для Илая намёк на его здешнюю популярность может прозвучать так, как если бы Эмиль ткнул его лицом в отхожее место: «ты здесь всех знаешь, в смысле, ты со всеми переспал, значит, ты — шлюха!» И что же в итоге? Если до этого у Илая не было повода для негативных эмоций в адрес Эмиля (разбросанные в банке бумаги не в счёт), то теперь парень с многоцветными глазами имеет полное право послать Эмиля к чёрту при следующей встрече. Вопрос в том, будет ли эта встреча? Размышления на эту тему занимали Эмиля гораздо серьёзнее, чем он сам от себя ожидал. Явиться в этот же бар, раз уж Илай его завсегдатай, и извиниться как следует? А за что? Официальной ссоры не было, и обрисовывать подоплёку тоже никак не получится: прости, что я посчитал тебя тем, кем ты себя не считаешь? Или так: извини, что дал понять, что такой, как ты — на любителя? По всему выходило, что, как бы ни коробило Эмиля собственное неправильное поведение, исправление ситуации доставило бы им обоим только лишних эмоциональных неудобств. И значит, для Эмиля достаточно этой одной оплошности, и все дальнейшие размышления и переживания на эту тему будут просто следующей ошибкой. Ничего непоправимого не произошло, просто на будущее следует быть более осторожным в общении с незнакомцами: кажется, его безотказная до сих пор харизма начинает давать сбой. Возраст, наверное, сказывается… * * * Прошёл не один месяц, прежде чем произошла их следующая встреча. Из памяти Эмиля почти стерлось неудачное знакомство. Позабылись тревожащие глаза Илая, затягивающие в себя беспокойной озерной глубиной, нервные движения его тонких рук. В галерее бушевал очередной аврал, связанный с выставкой работ фламандских мастеров. То, что им удалось заполучить коллекцию аж из галереи Уффици, существенно поднимало планку их собственного заведения, и все хлопоты, связанные с экспозицией, выжали из Эмиля последние жизненные соки. И даже во время короткого отдыха он не мог отделаться от мыслей, что ещё сам не успел доделать массу дел и проконтролировать работу остальных. Открытие выставки Эмиль воспринял как долгожданную команду «отбой». Измученный организм из последних сил сопротивлялся желанию распластаться и уснуть там же, где стоял. Но следовало довести мероприятие до конца, и Эмиль продолжал старательно улыбаться и произносить нужные слова, терзаясь необходимостью общения с людьми, многих из которых он бы с удовольствием выкинул из окна. Среди хаотично дефилирующей публики вдруг мелькнуло ещё одно знакомое лицо. В этот момент Эмиль общался с журналисткой одного издательства. И издательство, и журналистка претендовали на высокий уровень культуры, поэтому извинения за то, что он вынужден прервать их увлекательный диалог, несколько растянулись во времени. А в результате Эмиль успел потерять из виду мальчишескую фигурку в бежевом свитере. Эмиль крутил головой во все стороны, пытаясь снова отыскать в толпе парня, как нарочно ничем особым не выделяющегося. И почему-то напрочь забылось то, что примерно полгода назад он твёрдо решил не поддерживать никаких контактов именно с этим человеком. Наоборот, его как будто что в спину подталкивало, даже спать расхотелось. Обнаружился Илай уже возле выхода. Запыхавшийся Эмиль только и успел спросить, глядя ему в затылок, опять немного взлохмаченный: — Уже уходишь? Не понравилась выставка? Услышав его голос, Илай вздрогнул и резко обернулся. Уставился на Эмиля своими неопределимого цвета глазищами, в которых, кроме привычного беспокойства, теперь таилась ещё и какая-то грустная покорность, словно беглеца наконец настигла неумолимая погоня… — Я не любитель живописи, — тихо произнес Илай. — Тогда зачем же ты сюда пришёл? — удивился Эмиль. В тоскливом взоре Илая вдруг промелькнула отчаянная решимость. Он глубоко вздохнул и расправил свои неширокие плечи: — Я хотел узнать… Ты не хочешь пригласить меня в гости? Изумлённо глядя в эти разноцветные, русалочьи глаза, Эмиль вдруг понял: да, он действительно этого хочет… * * * Эмиль давно уже не вёл счёта своим любовникам. От каждого он брал то, что ему надо было на тот момент, отдаривал щедро, и расставался, оставляя в копилке души воспоминания больше о полученном удовольствии, чем о том, кто это удовольствие ему приносил. Тимофей в этот длинный список не входил — ему единственному Эмиль сам отдавал всё накопленное. Но то, что происходило сейчас, между ним и Илаем, ему сравнить было не с чем. Не было ни приличествующих ситуации вопросов, ни даже каких-либо обязательных предсексуальных увертюр. Погруженный в себя Илай словно боялся отвлечься на разговор, сбиться с одному ему известного курса. Он был странно сосредоточен, будто выполняя какую-то сверхважную задачу, и Эмиль вдруг забеспокоился:, а если он опять ошибается, и парень идёт в его квартиру совершенно не с той целью, что обычно подразумевается? Когда за их спинами закрылась дверь, Эмиль уже не знал, что и делать. Зато Илай, кажется, ни в чём не сомневался: не поднимая глаз, он молча прильнул к нему всем телом. Прерывистый вздох, руки, судорожно сцепленные на спине Эмиля, и тихий, чуть дрожащий голос: «Я сам, ладно?» А дальше началось безумие, иначе не скажешь. По крайней мере, Эмиль воспринял эту невероятную ночь именно так… Илай удивлял, сбивал с толку, заставлял забывать хорошо усвоенное в прошлом и сомневаться насчёт ближайшего будущего. Он притягивал и завораживал, он незаметно лишал воли и напористо навязывал свою. Он целовал жадно, требовательно и тут же обрывал поцелуй, стоило только раскрыться в ответ. Он успевал раздевать Эмиля, практически не отрываясь от него, вслепую, и раздевался сам, гибко выскальзывая из одежды. И его постепенно проявляющаяся нагота действовала почти угрожающе — так неспешно, обещающе клинок покидает ножны. Его небольшие, но сильные ладони уверенно двигались по смуглой, учащенно дышащей груди Эмиля, обрисовывали все рельефы его мускулистого тела, порхали и сжимали, царапали и разглаживали, не давая покоя ни на миг. И губы не оставались на месте, скользили по гладкой коже, засасывая в одном месте, прикусывая в другом. Он безошибочно находил самые чувствительные места, терзал их, но недолго. Вырвав у Эмиля стон или восклицание, тут же бросался на поиски новых, чтобы поджечь и там бикфордовы шнуры готовящегося любовного взрыва. Время от времени он возобновлял их безумные поцелуи, больше похожие на поединки, а Эмиль цепенел от нечаянно пойманного в такие моменты взгляда Илая: так, наверно, смотрят самоубийцы перед прыжком с небоскреба. Эти невероятные, русалочьи глаза пронзали его насквозь: невидящие, наполненные запредельной болью, отрешенные от всего земного. А искусанные, пульсирующие болью и желанием губы обжигал ещё и лихорадочный шёпот Илая: «Ещё немного… забудь всё… потом…» Не выдержав, Эмиль обхватил дрожащее тонкое тело, сдавил что было сил, не зная, чем спасти их обоих от накатывающего сумашествия. Потом упал спиной на постель и тут же перекатился, придавливая собой Илая, впиваясь сам в его рот, только чтобы не слышать этих странных, почему-то пугающих его слов. Но получилось ещё хуже: под тяжестью Эмиля худой до тщедушности Илай смог выгнуться твердокаменной дугой, вызывая у них обоих стон взаимной боли от тесно прижатых друг к другу, напряженных членов. Эмиль сдавленно выругался и попытался выпрямиться, но Илай не дал ему этого сделать, сцепил руки на шее в замок, а ноги забросил на спину: — Нет, не уходи! Пожалуйста… Один раз… Хотя бы один раз, я умоляю… — и внезапно его задыхающийся голос вырос до крика. — Эмиль! — Тихо, тихо… — Эмиль пытался гладить Илая по голове, по плечам, до чего мог дотянуться. — Успокойся, я здесь… Эмиль чувствовал, что его возбуждение, которого так легко смог добиться Илай, неумолимо тает. От чрезмерности эмоций, от необычности их любовной игры, уже ничуть не похожей на игру. От того, что страсть малознакомого ему парня зашкаливала за все мыслимые пределы и начинала попросту ужасать. Наверно, это почувствовал и Илай. Он ослабил хватку, заскользил губами вдоль шеи Эмиля, и опять его слова стали почти неразличимы: — Пожалуйста, только эту ночь… И не слушай меня… Ладони вновь потекли по телу, даря жаркую ласку. Он словно окутывал Эмиля своим щедрым, высокоградусным эротизмом, он затуманивал сознание этим медитативным, почти бессмысленным, уводящим за грань речитативом: — Эмиль… Не слушай… Возьми меня… Забудь всё… Люби… И Эмиль… любил. Как можно было заставить вложить в привычные действия, доведённые до автоматизма, что-то ещё? Каким мистическим шантажом Илай смог вызвать это неопределимое щемящее чувство, от которого нетренированное такими тонкостями сердце Эмиля взрезала внезапная нежная боль? Какую алхимию винить в дурманящей сладости его поцелуев? Какое тайное заклинание послало ветвистую, разящую во все уголки тела молнию, после которой пробило нетерпеливой, жаркой, мальчишеской дрожью? Какая магическая сила потянула так мощно и неостановимо — вжаться, втиснуться, влиться в это гибкое, хрупкое тело? Не секс, не трах, не коитус — единение. Казалось, что даже пространство вокруг двух тел, слитых сейчас в одно, пропитывалось какой-то ни на что прежде не похожей особостью, избранностью их обоюдного греха. Илай отдавался так, как будто для него этот раз — последний. А Эмиль, забыв всё на свете, брал — как в первый раз. Творилось что-то необычайное, небывалое, немыслимое, такое, что даже оглушительный оргазм, отправивший Эмиля на какое-то время в небытие, не растворил до конца в его душе холодок потустороннего страха. И от крика Илая, содрогающегося в конвульсиях финального наслаждения, в сознание Эмиля будто кто-то вбросил разгадку этого языческого колдовства: — Эмиль! Люблю тебя… И дальше затухающим стоном, на краешке уплывающего в сон сознания: «Люблю… Не слушай… Всё забудь…» Утро Эмиль встретил с разламывающейся, как после похмелья, головой, ноющей болью во всём теле и одним большим недоумением — а что это такое ночью было? Ни рядом в постели, ни в самой квартире никого не обнаружилось, и, следовательно, ответов на вопросы Эмиля дать было некому. Уж не приснилось ли всё с хронической-то усталости и пары бокалов шампанского с галерейного фуршета?