Забудь, что я тебя люблю

Илай очень не любил ходить по всяким государственным учреждениям и прочим присутственным местам; было ужасно неудобно выставлять себя просителем, нуждающимся и зависимым. Но иногда наступает крайняя необходимость передавить горло собственной, пусть и невеликой, гордости, вот как сейчас, например. Поэтому перед тем, как войти в банк, где рассчитывал получить кредит, он помедлил, несколько раз глубоко вздохнул, перехватил поудобнее папку со своим финансовым досье и только после этого вошел в здание. Чёрт, ощущение почти такое же, словно домой заявился. Нет, не подумайте, что это ощущение для Илая было радостным предвкушением домашнего уюта и родственного тепла. Чувства он испытывал совершенно противоположные. Чего уж тут скрывать — место, где проживали его родные, он перестал считать своим домом уже давно. С тех пор, как отец, тогда ещё живой и вполне здоровый, указал ему трясущейся от ярости рукой на дверь. Илай помнил этот день хорошо, каждую мелочь, каждое слово. …«Мой сын… педик?» — лицо отца исказилось до неузнаваемости от злобы и презрения, и Илай никак не мог отделаться от мысли, что в их старом доме, знакомом от первой вязаной салфетки и до последней скрипучей ступеньки, беснуется, брызжа слюной, какой-то посторонний чужак. «Я терпел все твои капризы, все твои взбрыкивания и художества, и, видит Бог, надеялся, что это всё-таки не психические отклонения. Я терпел всё это семнадцать лет, а теперь узнаю, что ты извращенец! Шарлот оказалась права на твой счёт, и надо было тогда, пять лет назад, таки отдать тебя психиатрам!»  Да, кем только не считала его тётя Шарлотта: и хитрым притворщиком, который стремится вызвать жалость у окружающих, и ловким воришкой, таскающим у неё деньги из кошелька и джин из запертого на ключ буфета, и, конечно же, прирожденным лгуном, так что веры ему не было никогда и ни в чём. Мать Илая умерла при родах. Так ли уж любил её отец, или просто не захотел во второй раз жениться, для Илая это осталось неизвестным. Сколько себя помнил, хозяйством всегда в их доме заправляла старшая сестра отца, тётя Шарлотта, или Шарлот, как обычно её называл отец. Невысокая, сухопарая женщина с брюзгливо поджатыми коричневыми губами, которую при всем желании никто бы не представил молодой и улыбающейся. Просторная, вороньих расцветок одежда никак не могла полностью спрятать небольшой горб над правой лопаткой и заметно поднятое правое же плечо. Маленького Илая всегда невольно бросало в дрожь от вида этого торчащего плеча: тетка казалась ему злой колдуньей, изготовившейся к удару. Но дома на него никто не поднимал руку, хотя у Шарлот это желание наверняка возникало, и не раз. Просто Илай рос настолько болезненным, что его хрупкому, неразвитому тельцу было бы достаточно одной затрещины, чтобы свалиться в приступе нервной лихорадки. Поэтому тетя Шарлот ограничивалась лишь редкими щипками и постоянным злобным шипением в его адрес. С отцом же Илай общался довольно редко, тот постоянно был занят либо работой, либо какими-то делами — Фрейман-старший всегда активно участвовал в работе всяческих общественных комитетов. Друзьями в школе замкнутый, хилый мальчишка так и не сумел обзавестись, из учителей также никто не смог стать для него авторитетом. Он вырос, практически предоставленный самому себе, и в конечном итоге только Илайе Фрейману можно было бы предъявить претензии по поводу того, каким получился Илайя Фрейман. Нравился ли он самому себе? Скорее нет, нежели да, но в общем Илай принимал себя таким, как есть. Однако предполагал, что он вряд ли понравится кому-то ещё, особенно с первого взгляда. А впускать кого бы то ни было в свой внутренний мир, делиться тем, что у него на душе — этого Илай и вовсе панически боялся. Задумываться о себе, о своей сути, характере, особенностях он начал примерно с двенадцати лет — переходный возраст, гормональная перестройка, все дела… Илай не знал, как это происходит у других мальчиков, разговаривать на эту тему ему было не с кем, а умные книги — единственные его советчики, собеседники и друзья — давали ответы не на все вопросы. Но своим тогдашним состоянием он был напуган до такой степени, что готов был уже решиться признаться хоть кому-нибудь в том, что у него есть определенные проблемы. Вернее, неопределенные. Видимо, не зря в тот период Шарлот пришло на ум тащить его к мозгоправам. Физическая слабость сопровождала его практически до совершеннолетия, поэтому Илай, лишенный возможности проявлять мышечную активность, был вынужден принимать собственное взросление как беду, как болезнь, как наказание. Другие подростки носились по спортплощадкам, поднимали тучи брызг в бассейне, дрались, сбрасывая в движении и криках эмоциональные перегрузки, оргастически задыхались от предельной скорости за рулём мотоцикла или авто, самые раскрепощенные воплощали в действительности свои сексуальные фантазии. У Илая же сублимация происходила в противоположном направлении. Поскольку подобные способы разрядки были для него неосуществимы, то он уходил в себя. …Вы знаете, что чувства иногда приносят боль? Конечно, все знают. Все, кто умеет чувствовать. Но в основном люди научились или скрывать это, или совсем избавляться от ненужных им ощущений. Илай так не мог. Чувства захватывали его целиком, но не прорывались наружу, а оседали в душе, впитывались до конца, словно дождь в растрескавшуюся от сухости землю. И Илай метался и мучался, не в силах избавиться от власти неопределимых, странных, противоречивых страстей, причиняющих почти физические страдания. Иногда накатывало что-то, от чего, казалось, его тело, его материальная оболочка растягивалась до фантастических объёмов, или, наоборот, сжималась до размера нейтрино. И Илай будто проникал через окружающий мир, как призрак сквозь стену, послушно следуя за какой-нибудь своей грезой. Это редко было удовольствием, чаще всего его выпадения из реальности приносили мучительное послевкусие ненормальности происходящего, а, значит, какой-то неправильности в нём самом. Ориентироваться на поведение других людей, брать за пример окружающих, Илаю почему-то тоже не хотелось. Да, пусть он в чём-то не такой, как остальные, пусть он пытается вжиться в этот мир, как инопланетянин с другим, нечеловеческим метаболизмом. Но ведь Илай никому не навязывается, не показывает картин того, что видит и чувствует он один. Илай не понимал, почему ему может быть так плохо просто от того, каким выдался нынешний закат. Неужели никто не видит, что слои лилово-алых облаков буквально пропитаны тяжелой, угнетающей сердце тоской, как бисквиты — вишневым ликером? Почему только ему слышно, как жалко поскрипывают отмирающие ветки деревьев в саду, и как пронзительно, режуще-тонко свистит в ушах от жутких пророчеств осеннего ветра? Илай никому не рассказывал, какое впечатление может оказать на него прочитанная книга, например, или музыка. А впечатления эти иногда были очень сильными, чуть ли не ломающими его легкоранимую душу. Он с трудом успокаивал свои внутренние потрясения от полученных эмоций, но, накапливаясь, эти удары постепенно укрепляли тонкие стенки его хрупкой духовной раковины. Да, Илай неизбежно взрослел, но завершился этот процесс скачкообразно, в тот день, когда он заявил отцу, что его совсем не привлекают девушки. Констатация этого факта самим Илаем произошла годам к пятнадцати. Сначала, пока был маленьким, конечно, он не задумывался над разделением людей по половой принадлежности. Затем, в несколько этапов, пришло усвоение простых истин: те, кто в платьях и смеются более визгливо — девочки, а те, у кого короче волосы и больнее удары — мальчики. С течением времени половые признаки стали более различимыми, отличия — более выраженными, но Илаю от этого становилось только труднее. По всем внешним данным он мальчик, но не умеет так громко смеяться и сильно бить, как другие. И не хочет. Даже вступив в тинейджерский возраст, он не испытывал никакой тяги к разглядыванию девочек, девушек, женщин. А вот когда на его теле появились первые волоски в местах, не предназначенных для постороннего взгляда, и он с любопытством их рассматривал, осторожно потягивая двумя пальцами новую поросль, тут и прострелило мозг неожиданным вопросом —, а как «это» выглядит у других парней? И его жгучий мысленный интерес тут же отразился в виде самопроизвольного движения плоти. Это было странно, напряженно, интересно, самую капельку больно, но испугаться незнакомого доселе действа организма Илай не успел. Ручейки раскалённой лавы просочились до самого низа напрягшегося живота, встали дыбом волоски на теле, стянулась тугим комочком мошонка. Он инстинктивно обхватил ладошкой свой член, решивший вдруг зажить собственной жизнью, попытался отвести его вниз, провел несколько раз вверх-вниз… Разрядка была быстрой, удовольствие — пряно-острым, и импритинг первой «целенаправленной» эрекции, первого оргазма навсегда остался связанным с воображаемым образом чужого мужского естества. Илаю не пришлось подыскивать слова, чтобы что-то объяснить отцу. И как, скажите, даже самому себе сформулировать своё мироощущение — уродливый итог его семейного одиночества и человеческой самоизоляции? Отца не интересовали его мысли и чувства, ему оказалось достаточно одной фразы, сказанной тихим, но твёрдым голосом: «Я не буду знакомиться с этой девушкой. Да, я понял, что она дочь твоего начальника. Но мне вообще не хочется ни с кем из них знакомиться… Да, не нравятся…»  Всё, дальше ничего говорить не понадобилось. Кричал отец, черной галкой металась вокруг него Шарлот, пытаясь всунуть стаканчик с чем-то успокоительным. — Вон из моего дома! — кричит мужчина, которого Илай всю жизнь называл «папа». И это звучит как-то… правильно. Что он делает в этом доме, с этими чужими ему людьми? В этот момент он не испытывал никаких особых чувств, просто слегка заложило уши, и перед глазами закачалась сеть мерцающих серых звездочек: Илай опять провалился в воронку измененного сознания, и его собственная вселенная любовно принимала его, укрывала, делала сильнее, увереннее в себе. В таком состоянии он и ушёл из дома. Куда направиться, к кому напроситься на временный постой, вопрос даже не стоял. Единственный вариант — дядя Закария. Он не приходился Фрейманам родственником, и даже его отношения с отцом Илая нельзя было назвать дружбой в том смысле, в каком принято. Просто в далеком прошлом они были сослуживцами, а в дальнейшем остались хорошими приятелями. Но вот Илай нечастые визиты Зака всегда считал праздником: мужчина не брезговал возиться с Илаем-малышом, не отмахивался от робких вопросов Илая-мальчика, интересовался, как дела в школе у Илая-подростка. Зак внешне спокойно выслушал сбивчивую просьбу пожить у него некоторое время, настоял рассказать о причине этой просьбы, попросил рассказать подробности. К этому времени личная паравселенная уже выпустила Илая из своей сумеречной изнанки, и парень не знал, куда деваться от обиды, горечи и страха. Надежда на Зака оправдала себя на все сто: тот помог без лишних слов, Илай даже не получил выговора за то, что не захватил с собой никаких вещей, так и ушел, в чём был. Ну не объяснять же было, что Илай даже не помнит толком последние два часа, что он делал, как добирался до бара Зака, в котором ни разу до сих пор не был, просто знал примерное местоположение. Пока Илай приходил в себя от такой резкой перемены в своей жизни, Зак успел съездить к нему домой, вернее, в его бывший дом. О чём уж он там разговаривал с хозяевами, Илай не насмелился спросить, благодарно принял две сумки, плотно набитые его одеждой и книгами, и аккуратно разложил всё в небогато обставленной комнатке, выделенной ему «опекуном». Предложение Зака поработать в его баре, пока не начались занятия в университете, тоже пришлось как нельзя кстати — за душой не было ни шекеля, и Илай уже сломал себе голову, придумывая, чем же отплатить Заку за его помощь. Хотя дружеское участие со стороны мужчины не могло быть измерено в каких-либо денежных единицах. Ведь Илай признался ему, по какой причине ему пришлось покинуть отчий дом, и Зак ни словом не осудил его, принял таким, как есть, неправильным. Только долгое время спустя Илай набрался решимости спросить, почему же Зак, не будучи ни родственником, ни другом и ни доверенным лицом, так близко к сердцу принял житейскую беду парня, помог всем, чем только мог? Зак машинально провел рукой по лысине (привычка, выдающая его замешательство), грустно улыбнулся и сказал: — За красивые глаза. Они у тебя очень красивые, мой мальчик. Прямо как у твоей мамы… И для Илая не стало больше загадки, почему Зак на протяжении двадцати лет выдерживал общение с таким приятелем, как Бен Фрейман — авторитарным, заносчивым ханжой. Да, мама у Илая была действительно красивая. Жаль, что на старых, полувыцветших фотографиях не разглядеть толком, какие необычные, колдовские глаза передала ей по наследству мать-датчанка. Хотя, чтобы иметь о них представление, Илаю достаточно было посмотреть в зеркало. * * * Тель-Авивский университет давно был целью Илая. К моменту ухода из дома он уже фактически считал себя студентом, посещая курсы при медицинском факультете. Учеба, за которую к тому же не надо было платить — великая удача в его жизни. Следующей удачей стало полученное через год место в общежитии университетского городка. Они с Заком неплохо уживались в его небольшой квартире, но Илай всё равно стеснялся своего нахлебничества, продолжая помогать в баре по мере сил. Потом выкраивать время на дорогу и работу стало труднее, и Зак настоял, чтобы Илай больше уделял внимания занятиям. Небольшой целевой счёт, открытый на его имя отцом (по счастью, ещё до скандала с уходом Илая) помогал решать вопросы жизнеобеспечения так, чтобы на время обучения не приходилось переживать о куске хлеба. Поэтому парень появлялся в баре на задворках всё реже и реже, пока не случилось то, из-за чего вся жизнь Илая ещё раз основательно перекувырнулась, смешав верх и низ, черное и белое, любовь и ненависть. Да-да-да, Илай влюбился. Первый раз и, как ему казалось, на всю жизнь. Студенческая жизнь полностью изменила существование Илая. Стали другими не только условия проживания, его окружение, его занятия и интересы. Он как будто учился жить с чистого листа, отбросив прежние привычки и стереотипы, увлеченно нарабатывая новые навыки, запоздало постигая законы социума. Получалось неплохо. В учёбе особых проблем не возникало, умом и усидчивостью его Бог не обидел. У Илая даже появился близкий друг. Нет, не бойфренд. С Дэвидом он делил не постель, а многое другое: комнату в общежитии, обед в столовой, если не хватало денег на две порции, бутылку пива в утро редкого похмелья. Поделился с ним Илай и своими немногочисленными секретами, без утайки поведав обо всех значимых событиях своей короткой жизни. Иначе просто не представлял себе дружбу, без доверия и открытости. Илай очень боялся, что, узнав о том, что он – гей, натурал Дэвид откажется иметь с ним дело. Но его «страшная тайна» не особо впечатлила невозмутимого Дэвида. Приятель напоминал ему сфинкса своей основательностью, рассудительностью, жизненным спокойствием, не перетекающим, однако, в пофигизм. И только один раз Дэвид оказался по-настоящему взволнован. Впервые он повысил голос на Илая, пытаясь доказать, что тот сделал самую огромную ошибку в своей жизни, влюбившись в самого неподходящего для этого человека. * * * «…Роберт, Берт, Берти…» Илай готов был твердить это имя постоянно. С губ не сходила мечтательная улыбка, и все остальные мысли уверенно вытеснил образ высокого, атлетически сложенного парня с прозрачными серыми глазами. Любовь обрушилась на Илая, как ловчая сеть на ослабевшего звереныша, сковала движения, отняла свободу, лишила силы воли. Хватило одного взгляда на статного блондина, который так уверенно, красиво выполнял подачу на волейбольной площадке, что сердце Илая замерло от совершенства этой картины. — Кто это? — только и смог выговорить он непослушными губами, не отрывая сияющих восторгом глаз от земного воплощения Аполлона. Сидящий рядом Дэвид проследил за его взглядом и нехотя ответил: — Этот? Роберт Карсон, с исторического, — и с подозрением развернулся к другу. — Илай, ты же не… Чего ты так на него уставился? О Боже, нет! Но было уже поздно: никакие доводы не могли достучаться до разума Илая, когда сердце так охотно сдалось в плен и диктовало свои правила. Напрасно Дэвид доказывал влюбленному идиоту, что Роберт, хоть и би, но никому из знающих его в голову не придёт такая махровая глупость, как решение стать его партнером. Ибо классическая красота Карсона была, наверно, его единственным достоинством. Но даже она не могла перевесить в глазах окружающих его расчётливого, вымораживающего сволочизма. Самое же ужасное, по мнению Дэвида, было то, что Илай и не думал скрывать своего по-детски наивного обожания. Не беда, если бы это знал только Дэвид, и полбеды, если бы узнала ещё и треть университета. Нет же, Илай, не прячась и не смущаясь, ходил за Робертом, не отрывая от него своих лучистых влюбленных глаз. В отличие от некоторых, Карсон идиотом не был, да и наблюдательностью его природа не обделила. Так что спустя недолгое время, не очень поздним вечером, на одной из дорожек кампуса можно было наблюдать двух молодых людей, стоящих лицом друг к другу. Вот один из них, типичный скандинав, рослый, накаченный, лениво шагнул к худенькому недокормышу, замершему под его холодным, оценивающим взглядом, как мышь перед удавом. — Ну-ка, дай посмотрю на тебя, воздыхатель… — и жесткие пальцы взялись за подбородок, совсем не ласково поднимая повыше бледное лицо, с широко распахнутыми, огромными глазами, в которых можно было прочитать все чувства, как в открытой книге. По сравнению с ними светло-серые, цвета старого льда глаза «небожителя» казались пустыми и безжизненными. А потом пристальный взгляд, изучающий лицо Илая, остановился на его полуоткрытых губах, и пальцы медленно обвели их нежный, трогательно-детский абрис. Илай, не выдержав, судорожно, со всхлипом вздохнул, и льдистые глаза тут же затемнились от безжалостного, волчьего голода. * * * Дэвид нервничал. Ладно, не просто нервничал, а сильно переживал. Чувство это не было таким уж незнакомым для него, пусть в глазах окружающих он и выглядел безэмоциональным флегматиком. И ладно бы дергался он по поводу каких-нибудь своих заморочек, так нет же! Всё из-за Илая, этого ходячего недоразумения, умудрившегося враз потерять свои высококачественные мозги. И надо же ему было так по-кретински вляпаться, выбрав для своей, мать её, первой любви первого подонка университета, мать его вдесятеро! Ну вот где его носит, ведь время уже к полуночи, и телефон отключен… Но когда в комнату как-то неловко, боком проскользнул пропавший приятель, все заготовленные ругательства вылетели у Дэвида из головы. — Где ты был? Только не говори, что на свидании… — тут взгляд Дэвида натолкнулся на весьма характерные отметины, которые Илай не мог скрыть, хотя и стыдливо придерживал расходящиеся края рубашки с оторванной верхней пуговицей. Задохнувшись от догадки, Дэвида непроизвольно сжал кулаки. — Он что… изнасиловал тебя? Илай замотал головой, всё так же не поднимая глаз. Он взял из шкафа одежду и неуверенной походкой отправился в ванную. Под шум льющейся из душа воды Дэвид постарался взять себя в руки; злиться на Илая бесполезно, всё равно, что на ребёнка, нечаянно рассадившего себе коленку. А гнев на Карсона следовало направить в более конструктивное русло. Когда Илай появился в комнате, то сразу направился к своей кровати. Дэвид придержал его за локоть, постаравшись сделать как можно более мягким и свой жест, и интонацию, с которой произнес слова: — Илай, ты уверен, что тебе не нужна помощь? В конце концов, я почти уже врач. — Я тоже. Нет, всё в порядке. — В порядке?! — Дэвид всё-таки сорвался. — Он же наверняка сделал тебе больно! Илай медленно повернул к нему голову, и Дэвид застыл, забыв, о чём ещё он хотел сказать. В глазах Илая он не увидел ожидаемой горечи и разочарования, лишь немного притушенным показалось всегдашнее теплое сияние, отсвет его восторженной души. — Да, немного больно… Но я же люблю его! Больше у Дэвида не нашлось слов. Никаких. И если была раньше надежда на то, что после близкого знакомства с Робертом у Илая откроются глаза на мерзкую сущность этого ледяного красавчика, то теперь Дэвид приготовился к ещё более худшему варианту развития событий. Ему ещё придётся поддерживать друга в будущем, когда до того дойдёт, что Роберт и не собирался поддерживать с ним отношений. Для Карсона все его любовницы и любовники были не дороже одноразовой салфетки — вытер руки и выбросил. А Илай такой, что просто этого не сможет понять, так и будет каждый раз раскрываться, как цветочек, при любой случайной встрече со своим равнодушно-холодным светилом. А ещё через неделю Дэвид в полной мере испытал ощущения того, о чём обычно говорят — как обухом по голове: смущенно и счастливо улыбаясь, Илай сказал, что Роберт предложил ему жить вместе, и Илай, конечно же, согласился. Такого поворота Дэвиду даже в голову не могло бы прийти раньше, зная-то эгоцентрический характер Карсона. Все его мрачные предположения насчёт будущего Илая тут же многократно ухудшились. Сначала Дэвид горячо убеждал Илая в его заблуждении насчёт Роберта, пророчествовал об убийственной для друга перспективе их отношений. Но Илай верил, что его любовь способна растопить закаменелое сердце белокурого божества. И то, что Роберт пригласил его жить в одной с ним комнате, как нельзя лучше подтверждало эту убежденность. Ведь до сих пор никто не мог похвастаться более-менее длительными отношениями с Робертом Карсоном, а ему, Илаю, это удалось. И как бы ни старался Дэвид, ему не удастся доказать Илаю, что он не прав. Как объяснить Дэвиду свой восторг при одном взгляде на совершенное тело любимого, на его безупречную красоту, от которой перехватывает дыхание и теряются все связные мысли, оставляя только одну — если он прикоснется… поцелует… то Илай запросто может сползти в плавный обморок от осуществления своих заветных желаний. Боль… Она оказалась сильнее, чем он ожидал. Тогда, в первый раз, она пробила даже эйфорический наркоз его обожания, безжалостно вспарывая его внутренности, заставляя непроизвольно выворачиваться всем телом в попытке уйти от раскаленного пыточного орудия. Но его держали крепко, и Илай смирился, только вздрагивал всем телом от особо сильных финишных толчков. На прощание Роберт властно поставил ещё одну метку на его беззащитно подставленном горле, заклеймил своим огненным тавром. Но Илай мог простить и не такое за один только чуть-чуть оттаявший взгляд, за призрачную минутную голубизну радужки, за мимолетную ласку жестких пальцев, скользнувших по щеке: «Хороший мальчик… Ну, беги к себе, глазастый…»  Да, он мог бы попытаться объяснить Дэвиду, что боль — это ещё не причина, чтобы разлюбить. Разве Илай не знал заранее, что без этого не обойтись? Конечно, знал, и это не первая боль в его жизни, ему есть с чем сравнивать. Даже если не брать во внимание разнообразные проявления его детских болезней, и то, что умели причинять сухие, но сильные руки Шарлот, если отбросить воспоминания о металлической линейке — любимом инструменте математика, которой он до самых старших классов пытался расплющить костяшки на пальцах Илая, то ещё оставался Шимон с компанией. Чем уж Илай так сразу не понравился этому маленькому фюреру, неизвестно. И если вначале Шимон обходился тем, что исподтишка толкал молчаливого, не сопротивляющегося одноклассника, да награждал безыскусными тумаками, то спустя несколько лет, собрав вокруг себя нескольких таких же, гориллообразных, он в корне поменял подход к делу. Такое увлекательное занятие, как травля и издевательство над более слабыми, было ими возведено в ранг искусства, которое они продолжали совершенствовать из года в год по мере своих крепнущих сил. У Шимона, плотно сбитого здоровячка, действительно напоминающего примата своим низким скошенным лбом и широким курносым носом, был нюх на тех, кто не мог ему ответить аналогичным образом. И хотя Илай никогда не сопротивлялся заведомо более сильным и многочисленным противникам, его преследователь чувствовал, что Илая они всё равно не могут сломать, он остается в душе непокоренным, нерастоптанным. И поэтому редкая неделя проходила без заламывания рук и удара в живот где-нибудь в безлюдном углу. Несходящие с тела синяки и ссадины не привлекали особого внимания ни отца, ни Шарлот, пока однажды Илая прямо из школы не отправили в больницу с переломом предплечья и двух ребер: после очередного удара он неудачно финишировал на ступеньках гранитной лестницы. И только тогда, после разговора с врачом, отец заинтересовался происхождением его постоянных травм. Зная характер родителя, можно было не сомневаться в его дальнейших действиях. Он устроил звонкий скандал педагогическому коллективу, но поскольку Илай так и не назвал других участников драмы, дело как-то замялось. А пригрозив Шимону в следующий раз назвать в директорском кабинете его имя, Илай добился существенного облегчения прессинга со стороны его банды.  Да, с физической стороной боли Илай за свою жизнь успел познакомиться. Но Дэвид, кажется, говорил не только об этом. Он убеждал друга в том, что его просто используют, что Роберт-то его не любит, и быть вещью в чужих руках унизительно. Илай не спорил с ним. Он хорошо понимал, о чем твердит ему Дэвид. Дело в том, что и этот аспект принуждения был ему знаком не хуже физической боли — унижение только тогда становится по-настоящему ломающим, если оно исходит от близких. Ведь хуже всего ему было не от того, что сломанная рука и бок горели от непрестанной дёргающей боли, а от того, что Шарлот выкинула рецепт врача на обезболивающее. Тогда он ночами не мог заснуть, не зная, куда пристроить загипсованный эпицентр мучений, а из головы не выходили её слова, пропитанные застарелым ядом: «От тебя одни проблемы… Одни расходы… Мало того, что вечно одежду портишь, так ещё и на лекарства тебе… Нечего морщиться, молодые кости хорошо срастаются!» А отец промолчал, не стал ей возражать. Значит, Дэвид считает, что Илай вещь? Что его используют? Тогда он постарается доказать, что это не так. Что он может добиться того, что его будут воспринимать как равного, как достойного. Он сделает всё, чтобы Роберт тоже полюбил его. А ради этого можно и привыкнуть к боли, и смириться с необходимостью носить водолазки с высоким воротом и отрастить себе длинные волосы, хотя ему они и не очень идут. Зато хорошо прикрывают шею, в которую Роберт почему-то любит впиваться зубами, когда готовится излиться в любовника. Илай привык не замечать холодность Роберта — для него она перечеркивалась тем, как мутнели от неприкрытого вожделения его обычно прозрачные, будто обращенные внутрь себя глаза, когда он подтягивал к себе Илая для поцелуя. И то, как эгоистически Роберт заботился только о своем удовлетворении, не отвращало от него Илая. Он умудрялся находить маленькие комочки удовольствия даже в металлически-жёстких объятиях Роберта, он собирал их собственными усилиями, не выходя за рамки власти доминирующего самца. Роберт не был садистом, специально причинять боль ему не приходило в голову. Просто его эгоизм, доведенный до максимальной величины, не подразумевал заботы о партнере: если можно было получить приятные ощущения, он их брал, не задумываясь об этических обязательствах перед окружающими. И когда он сделал Илаю предложение жить вместе, он в первую очередь заботился о своем удобстве, о возможности всегда иметь под рукой послушного любовника. Это предложение так окрылило наивного большеглазика, а ведь причина-то лежала на поверхности: за годы учебы Роберт создал себе репутацию, отпугивающую большинство потенциальных сексуальных партнеров, и упускать шанс в лице этого тощенького, но горящего энтузиазмом паренька, он не собирался. * * * Всё время, пока длился этот противоестественный, по мнению Дэвида, союз между Робертом и Илаем, он не переставал прикладывать усилия по его разрушению. Делать это приходилось завуалированно, на инсинуации в адрес любовника Илай не реагировал, иногда даже обижался, а о том, как сам он себя чувствует, будучи таким уникальным явлением, как партнер Берта Карсона, и вовсе умалчивал. Казалось, парень отгородился от всех, и вот уже почти год упрямо защищал свой личный мир от любого вторжения. Но сегодня Дэвид нёс ему новость, которая могла пробить стены возведённой Илаем крепости. Если занятия у обоих заканчивались примерно в одно время, Илай всегда дожидался Роберта либо возле учебного корпуса, либо старался перехватить на подходах к общежитию. Ему нравилось наблюдать, как, не торопясь, к нему направляется его любовник, и по мере приближения постепенно, как изображение на фотобумаге, всё ярче проявляется его красота. Бесстрастная красота мраморной статуи, к которой Илай так и не смог привыкнуть. Но сегодня он не рискнул бы встретиться с Бертом вне комнаты: слишком много будет вокруг чужих глаз, слишком много сдерживаемых до поры чувств. Илай никогда не пытался навязывать Карсону своих желаний, диктовать какие-либо условия. Более того, он малодушно не обращал внимания на многие мелочи, могущие разрушить иллюзию его счастья. Он построил свой любовный замок даже не на песке; можно сказать, эта ненадежная конструкция парила в воздухе, покорная самому легкому ветреному дуновению. Но с течением времени Илаю всё сложнее становилось не сорваться самому, и не нарушить эту эфемерную устойчивость рвущимся наружу вопросом:, а что будет дальше, Берт? Роберт заканчивал свое образование, Илаю оставалась ещё половина учебного пути. Роберт прикидывал, в какое заведение они отправятся всем курсом отмечать выпуск, а Илай боялся спросить, можно ли будет там присутствовать и ему. Но сегодня эта боязнь ушла, дальше прятать голову в песок просто бессмысленно. И Илай, не отводя глаз, спросил: — Ты идешь на свой бал с Рахель? Роберт слегка приподнял брови; обычная оловянная блеклость его глаз всколыхнулась от намёка на какую-то эмоцию: — А ты что, думал, что сможешь сойти за девушку на моем выпускном? Знаешь, не нам нарушать традиции. Илай мог бы сказать, что в прошлом году на таком же выпуске их медицинского факультета Гиль и Феликс ходили в обнимку и периодически целовались, но промолчал. Суть проблемы была совершенно не в этом. — Традиции? Значит, Рахель не просто так составит тебе компанию на этом балу… Роберт досадливо поморщился и попытался ухватить любовника за плечи для последующих объятий, но Илай резко отскочил от него. Блондин тут же разозлился: — Чего ты хочешь от меня? Да, родители уже намекнули, что не против породниться с Бланками. Я же ещё ничего не решил пока. Ну, перестань! Что изменится от того, что я женюсь? Мы же всё равно будем встречаться, может быть, реже… Роберт говорил что-то ещё, но Илай его уже не слышал — в ушах нарастал гул, подобный грохоту горной реки, виски больно сдавило, и всё, что он хотел в эту минуту — оказаться как можно дальше отсюда. Всё повторилось, как и три года назад: его опять подхватил могущественный поток другой действительности, унёс куда-то на своих невидимых и бесшумных крыльях. Рывком вернувшийся в реальность Илай обнаружил себя в одном из малолюдных уголков кампуса, сидящим на траве, а над ним стоял и тряс за плечо пожилой незнакомый мужчина. — …Молодой человек! Вы меня слышите? Илай с трудом поднялся. Мужчина продолжал неотрывно изучать его лицо, придерживая за локоть. — Извините… Я в порядке. Внимательные тёмные глаза незнакомца сощурились, насмешливо и в то же время недоверчиво: — В порядке? Уж поверьте мне, юноша, я умею отличить состояние человека, называемое «в порядке», от прямо противоположного. Пойдемте-ка со мной, вам сейчас крайне необходимо принять что-то внутрь, желательно горячего. В крайнем случае, горячительного. Видите ли, я не являюсь сторонником теории, что алкоголь помогает при стрессах… Голос мужчины успокаивал лучше слов, им произносимых. Глубокий, с выразительными бархатными интонациями, он укутывал, словно теплый плащ, спасая от нервного озноба, навалившегося на Илая, едва только он пришёл в себя. И парень покорно дал себя увести. Гораздо позже, уже отойдя от потрясения, вызванного очередным крушением его жизни (по крайней мере, Илай воспринял разрыв с Робертом именно так), он признал, что эта встреча спасла его от многих несчастий. Трудно сказать, что натворил бы Илай в таком неадеквате, но ничего хорошего, это точно. Так что профессора Минца, отправившегося в тот вечер на прогулку по дорожкам университетского городка, сам Бог направил в нужную для Илая сторону. В комнате, занимаемой профессором, не было ничего лишнего — «я привык к походной жизни, юноша!». Но горячий чай с лимоном хозяин организовал очень быстро и умело. И разговорил гостя тоже легко. Илай и сам не заметил, как выложил собеседнику всё наболевшее. Спохватился, когда уже было поздно — профессор посматривал сочувственно, неторопливо набивая трубку табаком. Илай запоздало смутился, но нашел в себе силы пошутить: — Профессор, вы в чай сыворотку правды добавили, что ли? Тот улыбнулся: — Нет необходимости, юноша. Я уже говорил, что меня пригласили в ваш университет прочитать цикл лекций? Верно, сказал. Но я не упомянул, что это лекции по психологии и началам психиатрии. Я немножко разбираюсь в человеческих душах, юноша. И вы для меня, уж извините старика, не загадка. Несчастная любовь… эмм… не надо краснеть, не надо стесняться этого. Пусть даже это любовь к мужчине. Понимаешь, — профессор внезапно отложил трубку и выпрямился в кресле, направив свой спокойный, умный взгляд на сидящего на кровати и закутанного в плед Илая. — Любви в этом мире становится всё меньше. Всё меньше среди нас становится восхитительно безрассудных, прекрасно безумных людей, в чьих душах любовь правит безраздельно и единолично. Мало верных и храбрых воинов, готовых идти на жертвы ради своих любимых. Всё больше дезертиров, знаешь ли. А ведь любовь так хрупка, так уязвима, и уничтожить её очень легко, а для некоторых даже заманчиво… И вот когда я сегодня увидел тебя, похожего на сломанную куклу, я понял, что ещё один воин пал на этом поле битвы, что предали ещё одно горячее чувство, согревающее мир. А когда я это вижу, то мне тоже становится грустно и плохо, и я стараюсь как-то помочь. — Я понял, профессор. Вы мне действительно помогли, спасибо большое. Не скажу, что я с утра начну уже весело петь в душе, но хоть в беспамятство впадать не буду. — А расскажи-ка подробнее об этом своем беспамятстве. Очень интересно, знаешь ли… Всю следующую неделю, исключая занятия, Илай провел в тесном общении с господином Минцем. Даже в первую ночь остался ночевать у него, потому что увлекшийся профессор, кажется, вознамерился сделать из него подопытного лабораторного грызуна, и, когда Илай закончил очередной тест, было уже слишком поздно возвращаться в комнату, где озадаченный Карсон пытался дозвониться до исчезнувшего в одночасье любовника. Дэвид быстро подыскал парню, который проживал с ним последнее время в комнате, другой вариант проживания, и помог Илаю перетащить его вещи на старое место. Жизнь, казалось, вернулась в прежнюю колею. Но очень скоро она преподнесла Илаю очередной сюрприз, ещё на шаг дальше отодвинув от событий и переживаний последнего года жизни. * * * Сухо пощелкивал метроном. Илай смотрел, не моргая, на плавно вращающийся блестящий шарик. Периферическим зрением ничего уловить было нельзя — мешали матово-черные экраны по краям стола. Голос невидимого профессора Минца внушительно произнёс: — Подними левую руку. И тут Илай сбился. В этом приказе ему почудилась явная несуразность, и он непроизвольно повернул голову в ту сторону, откуда раздался голос: — Зачем? .. Ой, простите, профессор! — Нет-нет, ничего, — метроном стих, профессор Минц переставил экраны на пол. – Так, на сегодня всё. Лаборант потом это уберет, а мы… Пойдем-ка ко мне, Илай, у меня к тебе серьёзный разговор. На этот раз чай был зеленый, с экзотическими ягодными ароматами, а профессор — непривычно задумчивый и сосредоточенный. Он казался даже немного озабоченным, словно перед ним поставили задачу, которую он с ходу не смог решить, и теперь раздумывал, с какого боку к ней подступиться. — Илай… С чего бы начать… Илай опять решил разрядить атмосферу шуткой: — Начните с главного: пациент будет жить? Мужчина улыбнулся: — Гарантирую. Но сейчас тебе придется узнать про себя кое-что новое, поэтому давай спокойно вместе подумаем, как дальше быть с этим «кое-чем». Не думаю, что для тебя это так уж… разрушительно, но в любом случае решать, что делать дальше, тебе. И Илай со всё возрастающим удивлением и волнением слушал негромкий, уверенный голос профессора, смотрел в его всепонимающие, мудрые глаза и понимал, что розыгрышем здесь и не пахнет, но всё равно сразу поверить не мог. — За эти дни я обследовал тебя довольно тщательно, поэтому могу быть на девяносто процентов уверен в своих выводах. Итак… Физически ты развит без аномалий, хотя и болел много. А вот в плане психологическом я с самого начала наблюдал весьма интересные для себя нюансы. Нет, тебе они ни о чем не скажут, да и дело не в этом. Скажу сразу, психических отклонений, которые можно расценивать как патологии, у тебя нет, но есть свои особенности. Вот некоторые из них: у тебя слабая внушаемость, что оправдывается развитым интеллектом, но не твоей эмоциональной лабильностью. Высокий болевой порог плюс увеличенная скорость нервных реакций. И ещё несколько столь же редко сочетаемых состояний. Конечно, мы до сих пор ужасающе мало знаем о работе мозга и всей нервной системы как таковой, поэтому загадки будут ещё долго оставаться неразгаданными. Но что касается конкретно тебя, Илай… Я не уверен до конца, но мне кажется, что в тебе есть задатки довольно сильного эмпата. И ещё менее я уверен, но возможно… что эта эмпатия может оказаться двусторонней. — Подождите, профессор, — Илай в замешательстве схватился за голову, грозящую лопнуть от избытка информации. — Я не очень воспринимаю сейчас термины… Скажите мне это, но не как врачу, а как автозаправщику, например. — Как пожелаешь. Давай ещё чаю налью? — Минц взялся за изящный фарфоровый чайник. Илай кивнул и пожалел о том, что нельзя в его чашку добавить хоть немного коньяка: такие новости всё-таки требовали сосудорасширяющего зелья, чтобы этот плохо изученный мозг лучше усвоил новые сведения о себе самом. — Так вот, — профессор тоже взял себе чашку и откинулся на спинку кресла. Пригубил, и продолжил шокировать своего обескураженного собеседника. — Если иметь в виду практическое применение твоих потенциальных способностей, то это скорее всего выразится в суггестии. Ты почти наверняка сможешь стать неплохим суггестологом, а для врача это большой плюс, сам понимаешь. Внушить больному установку на выздоровление — это исключить половину лекарств, как минимум. И если бы не эти, как ты их назвал, «беспамятства», я бы без колебаний направил тебя на обучение нужному профилю. Но то, как ты при сильных потрясениях выпадаешь из реальности, не теряя при этом ни сознания, ни моторных навыков и прочего, и выныриваешь обратно с микроамнезией, вот это меня и смущает. Как будто в тебе есть встроенная программа, которая проявит себя только при нажатии определенной кнопки, да и как ещё проявит, неизвестно, может, даже и взорвется… Специалист, воздействующий на чужое сознание, должен в совершенстве управлять собственным, ты согласен? А ты, со своей двусторонней эмпатией, ненароком можешь сам себя с ума свести, знаешь ли. А ну-ка, припомни, малыш, у тебя уже были такие случаи? Когда ты чего-нибудь очень хотел, и люди это делали, хотя и не должны были? — Были такие случаи, — мрачно подтвердил Илай. Год назад он страстно хотел, чтоб они с Робертом были вместе. И он это получил. А неделю назад Илай столь же сильно пожелал никогда больше не видеть эту ожившую статую Аполлона, и это желание тоже исполнилось: с тех пор Карсон ни разу не попался ему на глаза. Когда Илай узнал о том, что в скором времени профессор Минц покинет их университет в связи с окончанием контракта, он основательно приуныл. Казалось, что с отъездом наставника непременно исчезнет и с таким трудом возведенный им щит против немилостей этого мира, и любое из посягательств судьбы опять оставит в душе обильно кровоточащую, не желающую заживать рану. Уж слишком привык Илай к тому, что любой его душевный непорядок, любые сомнения и тоскливые предчувствия профессор умел разгладить несколькими спокойными, чуть ироничными фразами. Илай ещё никогда в жизни не чувствовал себя так спокойно и защищённо, как рядом с этим «книжным червем», мягким лишь с виду, а на деле успешно скрывающем в себе титановую сердцевину несгибаемой воли. Когда Илай сказал ему, что сделал своей врачебной специализацией гинекологию, профессор подтвердил правильность его выбора, ссылаясь опять же на какие-то побочные выводы всё тех же психологических обследований. И ещё он одобрил решение Илая никоим образом не развивать в себе способности к суггестии. — Правильно, мой мальчик. Всё же это слишком большая ответственность — управлять чужой волей, практически — чужой жизнью. Я не сомневаюсь в тебе, и верю, что сознательно ты никому не причинишь вреда. Но боюсь, что ты способен навредить сам себе, просто по неосторожности. Илай улыбнулся. Вежливый профессор, употребляя последнее слово, наверняка имел в виду другое понятие, «глупость», например. Парень готов был поклясться, что будет в будущем более благоразумным, но… Хотел бы он на самом деле испытывать столько же оптимизма, сколько демонстрировал сейчас! — Нет, профессор, вредить себе — это уже пройденный этап. Я больше не собираюсь так по-идиотски… — он запнулся, не в силах высказать очевидное. Даже произнесенное вслух «влюбиться» звучало для него сейчас как оскорбление, как напоминание о том, что целый год Илайя Фрейман служил объектом для сдержанной жалости и, возможно, насмешек для всех окружающих. — Вы же сами сказали, что я убит на этом фронте. — Я так сказал? Ну, тогда напоследок я открою тебе ещё одну тайну, — господин Минц ласково взъерошил волосы на затылке Илая. С исчезновением Роберта парень опять довольно коротко постригся, и выглядел сущим мальчишкой. — В этой нескончаемой битве очень велика вероятность воскреснуть, знаешь ли. Особенно, если воин окажется по-настоящему сильным.