Забудь, что я тебя люблю

Жизнь в галерее вошла в более-менее привычную колею. Проводили на родину коллекцию Уффици. Всем дружным коллективом содрогнулись от сеанса футуристического перформанса, авторша которого использовала на всю катушку не только свою больную фантазию, но и нежную дружбу с владельцем галереи, необдуманно выделившим ей выставочную площадку. Постепенно обновили собственную экспозицию. Всё у Эмиля Розенберга шло хорошо, не возникало никаких материальных и бытовых проблем, организм не позволял себе и намёка на какие-то неполадки со здоровьем. Эмиль даже создал идеальный баланс между работой и досугом, между делами и развлечениями. Короче говоря, всё было в порядке. Можно сказать, прекрасно. Вот только время от времени какие-то невесёлые размышления бросали свои серые тени на лицо мужчины, как будто холодный ветер морщил гладь озёрной воды. И повод для этого удрученного состояния у Эмиля был всегда один, и неприятные воспоминания были связаны с одним и тем же человеком. Илай. Непонятный, загадочный, дерзкий. Правильно сказал тот парень из бара — странный. И если Эмиль надеялся, что после совместно проведенной ночи он станет более близким и понятным, то он ошибся на его счёт. В очередной раз. Он как следует обдумал всю цепочку их коротких встреч, их нетипичного (для Эмиля, во всяком случае) общения, и результат этих раздумий несколько встревожил его. Ибо имела место некая тенденция к нарастанию этой самой странности. Итак, их первая встреча ознаменовалась для Эмиля сомнениями в собственной способности обаять любого и с первых же минут контакта. Странному парню для этого не понадобилось даже рта раскрыть. Вторая встреча оставила после себя некоторые муки совести и опять же мысли о том, что отказывает внутренний компас, подсказывающий нужный путь в общении с людьми. Парень при этом не дошёл до открытого проявления чувств, обошелся несколькими умеренно-ядовитыми фразами. Зато третья и последняя их встреча была переполнена этими чувствами. Никогда ещё любовное свидание не приносило Эмилю столько разнообразных ощущений, некоторые из которых он даже не успел осознать до конца, с такой скоростью менялось его настроение, такими калейдоскопически-пёстрыми оказались вызванные Илаем эмоции. Когда на следующее утро Эмиль проснулся в одиночестве, со скрипом припоминая подробности умопомрачительно проведенной ночи, он добросовестно попытался распутать клубок противоречивых чувств, которые испытывал в тот момент. Там была и растерянность, и недоумение, и облегчение, и невольная заинтригованность. Но в том разномастном клубке притаилась и тоненькая ниточка сомнения, и даже с примесью страха — к чему надо быть готовым дальше? Было в Илае что-то, что пугало Эмиля, привыкшего к определенной легковесности постельных знакомств. Причину своей настороженности Эмиль разгадал быстро: всё, что делал Илай в их последнюю встречу, всё, что он говорил, во всём была искренность, открытость и серьезность ребёнка, доверившего свою главную тайну. А это определенно налагало некую ответственность и на Эмиля — уберечь от скорого разочарования, не навредить своим ответным равнодушием. И хотя повторить такой высокорейтинговый секс Эмиль ни за что бы не отказался, но вешать на себя «отношения» он был точно не готов.  То, что парень ушёл тайком, не попрощавшись, не оставив записки с номером телефона или чего-то в этом духе, тоже оставляло простор для размышлений. Сначала Эмиль подумал, что Илай твёрдо решил взять инициативу в свои руки, и следующая встреча произойдет опять же с его подачи. Но время шло, а Илай никак не давал о себе знать. Тут бы Эмилю и расслабиться окончательно, ведь такой вариант расставания устраивал его всегда. Но почему-то не получалось. И на звонки с незнакомых номеров Эмиль отвечал с опасливой надеждой — вдруг в трубке прозвучит негромкое, застенчивое «Это я, Илай…». И томные стоны и старательные подмахивания молоденького консьержа, который давно строил Эмилю глазки и которого он наконец-то удосужился уложить в постель, оказывали противоположное воздействие: вместо того, чтобы возбуждать, раздражали. А удовольствие на выходе оказалось близким к нулю. Хуже всего, что после этой доморощенной порнозвезды Эмиль начал с ещё большей осторожностью присматриваться к кандидатам на разовый трах — не хотелось бы сбить нужный настрой каким-нибудь левым неудовольствием. На этом этапе раздумий Эмиль озабоченно морщился: этого ещё не хватало, высматривать в себе первые признаки импотенции. Илай так и не появился. И не позвонил. В нескончаемой суете будней всё реже приходило на память лицо Илая, такое — лучше всего запомнившееся. Искажённые в выразительной трагической гримасе черты, и не разобрать, чего там больше — страсти, страдания? Эмиль так и не узнал, зачем на самом деле парень нашёл его, ведь не просто так он в галерее оказался, не на портреты же голландцев посмотреть пришёл, в самом-то деле. «Люблю тебя…» А вот это лучше во внимание не принимать, мало ли что вырывается из глубины души в унисон семяизвержению. Это ещё не доказательство… — Ты обедать идешь? — на его рабочий стол облокотилась Мира и с интересом стала разглядывать всё, попавшее в её поле зрения. Задумавшийся Эмиль встрепенулся: — А сколько времени? — Да пора бы уже… — рассеянно ответила подруга, тем временем бесцеремонно разворачивая к себе лист бумаги, по которому ушедший в себя Эмиль безотчетно водил карандашом. — Ммм… интересно. Мастерски, я бы сказала. И кто это у тебя тут получился? Я его, кажется, не знаю… И вообще, я не понимаю, почему ты решил, что больше не рисуешь? Эмиль выдернул из её цепких пальчиков лист и уставился на него. От удивления у него даже рот приоткрылся. Как это могло получиться? На рисунке был изображен Илай, таким, каким вспоминался ему сейчас: складка между бровей, жадно приоткрытые губы, ресницы полуопущены… — Это… знакомый один. Видимо, подсознание сработало — даже не заметил, кого рисую, — Эмиль задумчиво рассматривал собственное творение. Мира, склонив по-птичьи голову набок, так же изучающе рассматривала его. — Знакомый? — Скептически задранная бровь. Затем последовала ехидная улыбочка. — И ни разу не…? Я действительно выгляжу такой доверчивой дурочкой? Или ты решил попрактиковаться на мне, как правильно вешать лапшу на уши? Я тебя умоляю! Лучше позвони Терезе и дай ей ещё одно интервью. — Хочешь сказать, что ей так интересна моя личная жизнь? — О, твоя личная жизнь многим интересна… Нет, просто она всё равно не услышит, что ты ей говоришь: мысленно она тебя в это время будет раздевать и придавать нужную позу. А я дождусь правды, кто этот загадочный незнакомец с формата А-4? Эмиль улыбнулся. Если уж Мира задалась этим вопросом, будьте уверены, ответ она добудет, невзирая на глубину залегания информации. — Да я и сам не знаю, кто он. В самом деле — загадочный незнакомец. Имя знаю, а толку? Напросился ко мне сам, а потом исчез. Слушай, а ведь он меня фактически бросил! — оживился Эмиль от такой мысли. — Представляешь, меня ещё никто не бросал, в основном это делал я… Как думаешь, мне начать мстить? Мира выпрямилась и, беспрепятственно сложив руки на своей невыпуклой груди, озадаченно уставилась на Эмиля: — Мстить? Тебя так сильно задел этот мальчик? — Да не мальчик он, лет на пять всего младше… — Не уводите следствие в сторону, подозреваемый, отвечайте на вопрос! — Мира с грозным видом прихлопнула по столу ладонью и подтянула поближе стул. Ясно, допрос обещал затянуться. — Ну что я могу тебе сказать… Парень не в моём вкусе, но что-то в нём есть, несомненно. Проклятье, я действительно не заметил, что я его рисую! — Эмиль опять схватил в руки рисунок и стал ищуще всматриваться в резкие карандашные линии, бормоча при этом. — Что-то есть, и это меня бесит! Не могу избавиться от какой-то занозы… — А что именно тебя задевает? Внешность? Нет? Манера общения, может быть? Или он страдает извращениями, которые потрясли твою нежную неиспорченную натуру? Эмиль поморщился: Мира, конечно, язвит больше по привычке, но сейчас он не очень расположен поддерживать её желание бесплатно постебаться над приятелем. Только не за счёт Илая. — Мира, прекрати. Ничего такого нет, конечно. Просто… он сказал, что… точнее, у него вырвалось… что он меня любит. — А тебе до этого никто не признавался в любви? — изумилась Мира. — Ну, разумеется, говорили, у меня таких признаний — почти что от каждого. Но у него это по-особому как-то прозвучало. Так, что можно даже поверить. Он взглянул на замолчавшую Миру. Затуманенный взгляд девушки был устремлен мимо лица Эмиля. Она тяжело вздохнула: — Вот так проживёшь всю жизнь, и даже сравнить будет нечего и не с чем — в копилке-то ни одного признания в любви не завалялось… Эмиль тут же кинулся вытаскивать подругу из пучин меланхолии: — Хочешь, я тебе в любви признаюсь? Мира тут же ожила и смерила его старательно-высокомерным взором: — И я должна буду поверить в это? Нет, ты сегодня точно решил таки проверить мои уши? В том смысле, сколько кило крупнорезаной лапши они выдерживают? Они посмеялись, облегченно уходя от болезненной темы мириного одиночества. Попутно Эмиль подумал, что не худо было бы при случае поинтересоваться у Натана, что тот думает на этот счёт. Когда они уже успешно справились с бизнес-ланчем, Мира вновь вернулась к прерванному разговору. Уже без иронии, без подковырок она спросила у Эмиля: — Так что же не так с этим парнем? Он признался, что любит. А ты что ему ответил? — Ничего, — пожал плечами Эмиль. — Это… эээ… не требовало ответа. — Да? — Мира в задумчивости прикусила ложечку. – Ну, я не эксперт, конечно, но почему-то думаю, что на такие слова надо реагировать. — Мира, что ты от меня хочешь? — начал раздражаться Эмиль. — Это не грозит концом света, поверь мне. Да и вообще, парень мог… несколько преувеличить, скажем, свои чувства. Вот если бы ты испытывала нечто подобное высказанному, ты бы стремилась узнать, есть ли хоть какая-то реакция на твоё признание? Девушка, раздумывая, медленно кивнула. Эмиль тоже кивнул: — Вот, все хотят услышать ответ, или хотя бы ещё раз увидеть того, кто нравится. А он просто сбежал, скрылся, испарился, и вот уже почти два месяца я его нигде не наблюдаю. Какой вывод из этого напрашивается? — Что он боится услышать «нет». Эмиль словно с разгону врезался в кирпичную стену. Почему-то такой простой ответ не приходил ему в голову. Растерянно хлопая глазами, он слушал непривычно серьёзную Миру. — Я знаю, что ты привык жить один. И что ты не привык доверять словам. Я не психоаналитик, конечно, но в тебе всё немножко проще, чем в талмуде. Ну, или почти всё… Эмиль, ты красивый, милый, успешный, ты само совершенство, но… Это «но» есть у каждого. Каждого человека караулит одиночество, и мало кто ему рад. Про себя я молчу, но почему ты, при всех своих достоинствах, не можешь найти себе постоянного парня? — Почему не могу? Не хочу. Ты же сама только что сказала, что я привык быть один. Мне нравится. — Ой, не смешите меня после двух десертов, я и так готова лопнуть! Привычка эта лет через десять обернётся, боюсь сказать вслух, чем… На твоем месте я бы присмотрелась повнимательнее к этому…, а как его зовут, кстати? Илай? Ничего так, скромненько, но со вкусом… Так вот, я считаю, что всё это, — Мира плавно обвела руками в воздухе эфемерное нечто, — неспроста. И с большого неспроста. Вот скажи, почему ты его рисуешь, даже не замечая этого? А, не знаешь! Зато я знаю: с этим вопросом к дедушке Фрейду. И ещё я знаю, что вы с ним должны встретиться и поговорить. В смысле с Илаем, не с Фрейдом. И не спорь со мной! Спорить Эмилю почему-то не хотелось. Он только бессильно откинулся на спинку стула, простонав: — Мира, золотко, ну почему именно я его искать должен? Золотко жалостливо посмотрело на непутевого друга: — Нет, я на тебе удивляюсь больше, чем на шоу Копперфилда! — она сокрушенно вздохнула и уложила свою умную голову на ладонь, разглядывая Эмиля, как музейный экспонат. — Знаешь, ты напоминаешь мне человека, который смертельно опаздывает в аэропорт, но упорно стоит на обочине, не поднимая руку, чтобы проголосовать. Эмиль, поверь мне, никто не остановится, потому что никто не знает, что именно тебе необходимо. Знаешь только ты, и только ты можешь себе помочь, так что смело вперед. Даже Трою в своё время раскопали, а тут живой человек! Всё-таки Мира была права: Илая надо было отыскать. Хотя бы затем, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, и странный парень не собирается натворить каких-нибудь глупостей. Да, Эмиль о нём беспокоился, вспоминая тревожный, ускользающий взгляд Илая, синеву под глазами и его нездоровую бледность. В их последнюю встречу парень выглядел не лучшим образом, запоздало дошло до Эмиля. Он выждал ещё с неделю, и погожим вечером направился в тот же бар. Уже с порога было видно, что маленький стол в углу пустует. Поэтому Эмиль оккупировал место у стойки, показательно развернувшись спиной к остальным посетителям. Хозяин удостоил его пристальным взглядом и стандартной, на два пальца, порцией дринка. Эмиль решил, что светские разговоры о погоде и ценах на бензин сейчас излишни. — Не подскажете, как я могу увидеть Илая? Мужчина помолчал, разглядывая на свет очередной протираемый им бокал. Потом словно через силу, нехотя ответил: — Никак не можете. Нет его. Эмиль хмыкнул. Ну конечно, он этому бармену ещё в первый раз не понравился, даже нотацию от него заработал. Ничего удивительного, что и сейчас он не хочет с ним разговаривать. Эмиль молча бросил на стойку купюру и вышел на улицу. Не успев далеко отойти, Эмиль увидел на другой стороне улицы ещё одно знакомое лицо. Тот парень, которого он снял в свой предыдущий визит! Как же его звали-то? Нет, бесполезно, не вспомнить, придётся общаться так. Мальчишка оживлённо болтал с ещё двумя парнями, а при виде Эмиля вообще расцвел, как персидская сирень: — О, какая приятная неожиданность! Ты опять к нам? Или… ко мне? Парень зазывающе облизнул губы. Эмиль немного напрягся, но старательно удерживал на лице дружелюбную улыбку. — Да я просто по пути забежал, времени в обрез… Что у вас тут новенького, расскажи в двух словах. Простодушный мальчишка даже не задумался, с чего бы чужому в их районе мужчине интересоваться местными сплетнями, и с готовностью начал делиться сведениями о последних событиях. И уже третья по счёту новость подкосила Эмилю ноги: — А, вот ещё! Ты же Илая помнишь? Ну вы ещё тогда сидели с ним по уши в фисташках? Представляешь, он под взрыв попал! Это когда вот тот террорист на автобусной остановке, который… Дальше Эмиль уже не слышал. Тут же всплыли сами собой слова хмурого бармена: «Нет его…» Ну да, он же Илаю кем-то вроде родственника приходится. Приходился. Вернуться, расспросить подробнее? Нет, не сейчас. Сейчас все силы уходят лишь на то, чтобы устоять, чтобы не пошёл по свежей душевной трещине калечащий разлом. Как он отвязался от парня, который опять откровенно клеился к нему, как добрался до дома, Эмиль помнил смутно. Все пять чувств притупились, не осталось каких-либо ясных мыслей и желаний, только одно огромное сожаление. Не успел. Не успел узнать, разгадать, распробовать. Выходит, не зря точило беспокойство — все под Богом ходим, и смертны мы все, и смертны внезапно. Вот только боль от потери оказалась неожиданно сильной — успел-таки Илай занять в эмилевой душе своё местечко, и ноет она, душа эта, не переставая, словно близкий человек ушёл. Когда он выложил Мире результат своего «троянского похода», подруга только ахнула и зажала себе ладонью рот. Полдня она искоса, с сочувствием наблюдала за неестественно-спокойным Эмилем, но соболезнований не высказывала. Только поинтересовалась зачем-то фамилией Илая. Эмиль наморщил лоб в попытках вспомнить: — Нет, точно не помню. А ты спроси у Натана, у него должно было в документах остаться. Через несколько дней Мира вновь возникла возле его стола, и с видом человека, доказавшего теорему Ферма, выложила перед ним какую-то распечатку. — Что это? — Эмиль, не вчитываясь, скользил взглядом по упрятанным в таблицы словам. — Это списки пострадавших от терактов в городе за последние три месяца. Обрати внимание на обведенное маркером. Но Эмиль уже и сам увидел строчки в бирюзовом ореоле. Пересохшие губы слабо шевелились, когда он, будто заучивая наизусть, повторял про себя: «Илайя Фрейман… Средней тяжести… Госпиталь…» Помотал головой, приходя в себя: — Но этот, в баре, сказал… — Что Илай погиб? — тут же поняла Мира. — Нет… — до Эмиля только сейчас дошло, что вполне могла произойти ошибка, семантическое заблуждение. — Он сказал «Илая нет». — Вот! — Мира торжествующе воздела вверх палец, и плюхнула на стол следующий лист. — Он наверняка имел в виду, что его нет в городе. Читай! С каждой секундой надежда в Эмиле росла. Как вылупившийся из яйца дракончик, она выпрямлялась, расправляла крылья, готовилась выпустить огненные язычки ликования — Илай жив! Он впился глазами в текст, но ошарашенный происходящим мозг оставался слегка парализованным, и Эмиль никак не мог добраться до смысла читаемого. — Что это? Какая-то реклама… Зачем мне это? — он перевёл взгляд на Миру, возвышающуюся над ним подобно триумфальной арке, с уткнутыми в бока руками. Та молча закатила глаза, всем своим видом изображая «с кем приходиться иметь дело!». Затем встала у Эмиля за плечом и вонзила палец в нужную строчку: — Смотри. В рекламе этого курорта сказано, что в перечне их медицинских услуг есть гинекологический кабинет. Принимает врач по фамилии… Читай, читай! — Думаешь, это он? — Надежда уже превращалась в уверенность, но Эмиль всё ещё суеверно цеплялся за возможность ошибки. — Как ты вообще всё это раскопала? — Можно подумать, это так сложно! Забила в поисковик данные, а дальше дело техники. Было бы желание, — тон Миры был назидательным и в то же время обвиняющим. Тонкий палец переместился с лежащей на столе бумаги и легонько толкнул Эмиля в лоб. Он перехватил руку подруги и благодарно поцеловал: — Что бы я без тебя делал, золотко! Мира тут же помягчела: — Поедешь к нему? — Поеду, — Эмиль уже мысленно прикидывал, как устроить себе просвет в текущих делах дня на два. — Только обещай, что ты не будешь выпытывать у меня подробности! Как же хорошо жить без камня на душе! Эмиль чувствовал себя заново родившимся, и одно только мысленно произнесенное имя «Илай» приносило давно забытый юношеский восторг, от которого мир расцвечивался радужными красками. Да, именно такой подъём он испытывал по молодости, когда ещё не была изжита вера в любовь, великую, вечную и взаимную, кхе-кхе. Эмиль вытряхнул из головы совершенно ненужные сейчас воспоминания. Для поездки на Мёртвое море он выбрал в дедовом гараже крепенький «паджеро», с руганью, но всё же выдрал в галерее себе отгулы на три дня. Даже если, тьфу-тьфу, их встреча с Илаем не получится, то он просто подыщет на это время комнату в пансионате с видом на морской горизонт и отдохнет от трудов праведных. Выловить вечером нужного ему человека особых усилий не потребовало. Симпатичная молоденькая горничная с готовностью предоставила необходимые сведения, в том числе и о привычке новенького гинеколога ужинать в курортном кафе. Вот только о том, что ужины эти Илай проводит не в одиночестве, девушка упомянуть забыла… Подсознательно настроившись увидеть ссутуленного молодого человека, сидящего в одиночестве, обязательно опять в глухом углу, Эмиль остановился посреди зала, и, не веря собственным глазам, смотрел на двоих, сидящих за столиком возле окна. Как в театре теней, на экране светлых штор Эмиль отчетливо видел худощавую фигуру Илая, и его расслабленная поза, то, как он, не заботясь об этикете, положил на стол руки, всё говорило об одном — молодой человек находится в обществе того, с кем он знаком, кому он доверяет. И кому же? Взгляд Эмиля метнулся к его компаньону, быстро ухватил детали, растущее подозрение помогало просвечивать незнакомца чуть ли не на уровне рентгеновского аппарата. Крупный, уже начинающий полнеть молодой мужчина, примерно одного с Илаем возраста. Добродушное лицо, карие глаза если и отрываются от созерцания тарелки, то только для того, чтобы посмотреть в лицо собеседника. Эмилю вдруг нестерпимо захотелось развернуться и уйти. Уйти до того, как Илай заметит его. Почему-то Эмиль был уверен, что Илай придёт в замешательство от его внезапного появления. Так зачем же портить романтический ужин, эту их идиллию, зачем заставлять с трудом подыскивать слова, вгонять в краску, знакомя двух своих любовников? Гнала прочь и обида, колючая, детская обида на того, к кому стремился и вдруг оказался ему не нужен, нелепым третьим лишним застыл рядом, не находя в себе сил подойти и разбить эту чужую устроенность. Да они же улыбаются друг другу, как будто вокруг и нет никого, как будто они одни! Как же Илай так может, сидит тут спокойно, когда он, Эмиль, уже и оплакать его успел, и искал, и… Сердце прямо криком заходилось от ревнивой ярости. Он и так-то сильно волновался перед встречей, не знал даже, с чего придётся начать разговор. Эмиль уже давно отбросил идею ждать инициативы от Илая. Он знал, что хочет этой их встречи, хочет увидеть его, и с нетерпением ждал, что вот-вот приятным теплом окатит волна радостного удивления Илая, когда тот узнает его… Эмиль представлял, как будут волшебно менять цвет расширившиеся глаза, переливаясь оттенками глубокой воды, как трепетно вздрогнут пальцы в приветственном рукопожатии. И вот весь заготовленный сценарий смялся, потерял всякий смысл, а Эмиль просто не знает, что ему делать дальше. Первым Эмиля заметил тот, второй. Повернул в его сторону голову с коротким ежиком тёмно-коричневых волос, удивленно моргнул, заметив чужое пристальное внимание. Что-то коротко, неслышно сказал, и только тогда на Эмиля посмотрел и Илай.  Да, глаза Илая распахнулись, как Эмиль и ожидал. Что там должно было дрогнуть в представленной им картине? Рука, вложенная в руку? Губы в улыбке? Нет, Илай вздрогнул всем телом, дёрнулся, словно хотел вскочить на ноги. Но начатое движение оборвалось, парень рухнул обратно на стул и замер. Как будто попавший в круговую засаду зверь припал к земле, прижал уши, стараясь высмотреть лазейку в плотной шеренге охотников. Вот только зверь в ловушке будет с рычанием оскаливать клыки, а в глазах Илай стоял один немой ужас, и на бледном лице без труда можно было прочитать: «Нет, не может быть!» Эмиль же почти в точности повторил его действия. Двинулся было в их сторону, но шаг тут же сбился, и Эмиль тоже застыл, беспомощно опустив руки. Раз уж не удалось ретироваться незамеченным, то он собирался с ходу перехватить инициативу, закружить в круговерти слов, перетащить Илая на свою незримую территорию, не дать воли, не дать вырваться… Но не получилось даже поздороваться. Эмилю почему-то представлялось, что ранения, полученные Илаем при взрыве, хоть и характеризовались как «средней тяжести», но не нанесли ему ощутимого вреда, ведь из добытых Мирой сведений было ясно: он сразу после выписки начал работать. И вот теперь Эмиль мелкими порциями втягивал в себя воздух, ошалело разглядывая багровую ленточку не до конца зажившего шрама. Начинаясь под левым глазом, рубец окаймлял скулу, и сползал вниз, теряясь примерно на середине щеки. Первым немую сцену прервал крепыш. Густым баритоном, чуть растягивая гласные, он вежливо спросил: — Вы что-то хотели? — он немного помолчал, дожидаясь ответа, глядя по очереди то на друга, то на странного незнакомца. Поскольку никто из двоих никак не отреагировал, тогда прозвучало уже более громко, и даже с тревогой: — Илай! Илай, ты меня слышишь? Кто это? Словно очнувшись, Илай повернулся в его сторону. Непроизвольно вскинулась к лицу рука, пряча отметину от откровенного внимания Эмиля, и этот жест заставил прийти в себя обоих. Эмиль внутренне встряхнулся и подошёл вплотную к их столу: — Да, Илай, скажи, кто я? Парень даже забыл про уродующую метку, опять разворачиваясь к Эмилю лицом: — Ты… забыл? У тебя амнезия? — в глазах Илая опять плескался ужас, подцвеченный новыми оттенками паники. Эмиль опешил до легкого заикания: — А… п-почему… Да нет, конечно… Я имел в виду, кто я тебе? Честно говоря, конкретного и скорого ответа Эмиль и не рассчитывал получить, но его очень воодушевило то, с каким откровенным интересом этого ответа ждал и третий участник их мозговыносящего общения. Причем негатива с его стороны Эмиль не уловил, и настроение стало неуклонно повышаться. Совсем хорошо стало от вида Илая: покрасневшие скулы, потерянный взгляд, и даже то, как он в попытке что-то сказать приоткрывает дрожащие губы и, видимо, не находя нужного определения, снова складывает их в трогательно-обиженной детской гримаске. Чувствуя, что ещё немного, и он просто сграбастает этого невозможного, невыносимого, ломающего ему всю жизнь поганца в охапку и зацелует на глазах у всех мирно ужинающих, Эмиль наклонился над ним, с наслаждением окунулся в разноцветную бурю перепуганных глаз и тихо сказал: — Может, пойдём отсюда? Вот за этим, кажется, он и приехал. За безмолвным «да», за своим персональным билетом на свободное падение вверх, вниз, в никуда… Как они добрались до номера, снятого Эмилем, никто из них не заметил. И следующая половина суток тоже ухнула в каком-то вакууме, потому что более-менее прийти в себя им помог только визит невежливо брошенного ими в кафе приятеля Илая. Разглядывая округлившимися от весёлого изумления глазами наполовину разгромленную комнату, он только качал головой: — Уважаю, ребята, уважаю… Вас только на канале «Дискавери» показывать — брачные игры бизонов бледнеют в сравнении… Эмиль, не смущаясь, тряхнул нечесаной головой — крепыш поднял его с чудом уцелевшей кровати, где они с Илаем уже часа четыре просто спали, вымотанные своим сексуальным марафоном: — А ты как нас нашёл? — Так это же не столица, чувак, тут все на виду… Кстати, я Дэвид, — он протянул руку и, дождавшись ответного представления, малость деформировал ладонь Эмиля. – Ох, прости, пожалуйста. Это я просто волнуюсь. За Илая. Но в прищуренных глазах читалось немного другое. Дэвид как будто о чём-то предупреждал. Мол, при случае могу и руку сломать. Этих переглядываний Илай не видел: вначале разбуженный приходом Дэвида, он незаметно для себя опять задремал, убаюканный их мирным диалогом. Эмиль с Дэвидом одновременно посмотрели на свернувшегося калачиком Илая, и дальнейший разговор вёлся полушёпотом. — Вопрос остался невыясненным. Кто ты такой? — Дэвид уселся в кресло, всем видом показывая, что без ответов не уйдёт. — Я могу то же самое у тебя спросить. — То есть требуется уточнение, кто я Илаю? Друг. Заметь, без всяких примесей сексуальной направленности, — Дэвид бросил в Эмиля поднятыми с пола брюками. — Надень, а то застудишь. Эмиль хмыкнул, натягивая штаны: — С чего такая забота? Или тебя мои плавки отвлекают? — Я не фетишист. Больше тебе скажу, я натурал. Хотя должен сказать, твоя анатомия производит некоторое впечатление… Но это я уже говорю, как врач. — Спасибо за комплимент. Но для меня главное, что ты мне не соперник. — Ага, значит, возвращаемся к началу… Кто ты, откуда ты взялся и зачем тебе Илай? Эмиль тоскливо вздохнул: — Кто бы мне самому на последний вопрос ответил… Дэвид ушёл, пообещав принести им обед в номер, чтобы две жертвы сексуального помешательства, всклокоченные, в синяках и ссадинах, не распугивали других постояльцев пансионата своим жутким видом (Эмиль решил, что перед врачом стесняться нечего и нагло запросил ещё и презервативы). И главное — добряк Дэвид устроит так, что Илая не будут вызывать на работу до самого отъезда нечаянно нагрянувшего любовника. Эмилю это напомнило о том, что отпущенного им времени действительно не так уж и много. Что делать — спать или…? Илай еле слышно посапывал, трогательно уткнувшись в уголок подушки. На вид весь такой хрупкий, беззащитный, а ведь ночью умаял так, что у Эмиля руки-ноги до сих пор дрожат. Брюнет с наслаждением потянулся, ещё немного полюбовался Илаем, которому очень шла поза спящего котёнка, но потом всё же улегся ему за спину и начал осторожно целовать по очереди выступающие позвонки. Он ещё не дошёл до поясницы, когда эта спина сначала вздрогнула, потом медленно стала распрямляться. Неразборчиво что-то мурлыкнув, «котёнок» тоже потянулся, всё так же лёжа на боку. А потом рука расслабленно упала между их телами, тёплая ладонь прошлась по вздрогнувшему хозяйству Эмиля, по-хозяйски сжала в горсти и потянула ближе к себе. С трудом задавив рвущийся наружу возглас, Эмиль осторожно выдохнул и с готовностью начал притираться пленённой частью тела к так и не проснувшемуся любовнику. У них осталось чуть больше суток, и для его возросших аппетитов это реально мало. А отоспится Эмиль потом, дома. * * * Действительно, после такого насыщенного уикенда спалось Эмилю очень крепко. Да что там, он ещё неделю приходил в себя, можно сказать. Немало способствовало этому разнеженному состоянию и отсутствие Миры — как нельзя кстати сотрудница оказалась в краткосрочной командировке. Но вот по возвращении она непременно вытрясет из него душу, требуя отчёта о поездке. А Эмиль и сам не до конца разобрался, что ей стоит поведать, а о чём следует умолчать. Потому что не всё, ох, не всё в этом дивно проведённом уикенде было для Эмиля полностью удовлетворяющим. За исключением секса, конечно. В этом плане он удовлетворён на месяц вперёд, как минимум. Не давали покоя, царапались, шкурили душу кое-какие подробности, связанные с Илаем, и Эмиль не мог отделаться от них, забыть, спрятаться за ширму рабочих будней. Дэвид метко сравнил их любовные игрища с животным гоном. Пока они оба не утолили свой голод, пока не выпустили наружу всю сексуальную энергию, как заряды двух огнемётов, спаливших дотла всё вокруг, включая их самих, они, кажется, даже не говорили друг другу ничего членораздельного. Но вот потом, нежа в тепле объятий усталые тела, удобно приладившись друг к другу, словно две детали «Лего», они наконец-то начали разговаривать, знакомясь по-настоящему. С Илаем оказалось необыкновенно уютно разговаривать вот так, зарывшись в макушку, улыбаясь от щекотки его дыхания на шее. — Расскажи про этот взрыв. Как всё случилось? — Да нечего рассказывать. Я даже не заметил почти ничего. Это ведь в то утро произошло, когда я от тебя возвращался… Сидел себе на остановке, задумался, и даже внимания не обращал, что вокруг делается. Ну, какие-то люди, какие-то крики. Говорят, шахид в автобусе хотел взорваться, а его полицейский как раз проверить решил. Я только голову успел повернуть в их сторону, и всё — взрыв. Врачи говорили, чудо, что до меня только один крупный осколок долетел, и глаза не повредило. Ну, ещё взрывной волной хорошо приложило, контузия, гематомы, трещины в рёбрах, но это уже мелочи. Мне с этим терактом очень повезло. Дважды повезло. — Почему дважды? — Потому что у меня была дорогая страховка, — Илай с удовольствием потерся щекой о гладкую кожу на груди Эмиля. — А мне как раз в это время очень понадобились деньги. — А, помню! Натан сказал, что ты искал кредит под частную практику. Понятно… А почему тебе ничего со шрамом не сделали? Я знаю, что пластика в этом деле очень помогает, одна операция и вообще незаметно будет. — Да, мне предлагали. Но эта операция была бы уже за свои кровные, так что я подумал и решил, что пусть всё остаётся как есть. К кривому носу и шрам подойдёт. Правда, некоторые так смотрят… Странно, что тебя это не отпугнуло, ведь ты натура художественная, в галерее работаешь. — Да я и сам как бы художник, — хмыкнул Эмиль. — А художники немного по-другому смотрят. Хотя и не в этом дело. Он немного помолчал и задумчиво продолжил, в неосознанной ласке запуская пальцы в волосы любовника: — Мой отец — филателист. Марки собирает с юности. Коллекция у него не самая выдающаяся, но кое-какими экземплярами он по праву гордится. Я, когда маленький был, всё хотел запустить свой любопытный нос посмотреть, над чем он так трясётся. Веришь, ни одного кляссера с марками, даже самыми бросовыми, мне в руки не давал. Но один раз я его уговорил посмотреть. Уж не знаю, настроение у него тогда хорошее было, что ли, вот он и разложил передо мной часть своей драгоценной коллекции. Я смотрю, глаза разбегаются, а папа спрашивает: «Какая из них, по-твоему, самая ценная?» Ну, о том, что некоторые из этих крохотных бумажек больших денег стоят, я уже знал, и давай выбирать. Показываю на самую красивую, на мой взгляд, марку, а он смеется, не угадал, мол. И даже не пальцем, а кончиком пинцета указывает на невзрачный такой квадратик: «Вот эта стоит примерно столько же, сколько и треть всей коллекции!» В марках я тогда разочаровался, но мораль запомнил — не всё то золото, что блестит. Он аккуратно приподнял к себе лицо Илая, не касаясь тёмного рубца, провёл пальцем по виску, по щеке. — Ты как та марка. Ты ценен сам по себе. А шрам… Хм, знаешь, на дорогих и редких марках эксперты ставят печати, подтверждая их подлинность. — Да сведу я этот шрам. Вот долги отдам, немного разбогатею и к хирургам. А то он мне на работе мешает. — На работе? — Эмиль заинтересованно прищурился. — И как именно? — Так я же гинеколог, ты в курсе? И у меня только пациентки, в основном существа впечатлительные, многие нервные. Их спрашиваешь о чём-то, а они в ответ «А? Что?», и сами глаза не могут оторвать от этого шрама. А потом вообще стараются не смотреть в лицо. — Вот вернусь и обязательно наведу справки насчёт хороших пластических хирургов. У меня в родне обязательно кто-то из женщин с этим делом уже знаком, некоторые из тётушек выглядят точно не на свои годы. — Нет, я сам! Они тогда чуть не поссорились, но шутливая потасовка перешла в закономерный секс, и вопрос, как говорится, остался открытым. А потом как-то неожиданно быстро пришлось собираться обратно, и, выискивая в комнате свои вещи, Эмиль морщил лоб в попытке вспомнить что-то важное: — Что же я хотел ещё? .. Илай, улыбаясь, беспечно махнул перед его лицом ладошкой: — А, забудь! Потом сразу получился ещё один поцелуй, потом как-то всё скомкалось… Уже подъезжая к Тель-Авиву, Эмиль завернул на заправку. Почему-то захотелось услышать голос любовника, и, прежде чем тронуться в дальнейший путь, он вытащил телефон. Вот тут-то и дошло до Эмиля: он не взял у Илая номер его мобильного!  То, что он не попытался узнать этот чёртов телефон, можно было списать на многое. Но только перед собой. А как это воспринял Илай? Что Эмиль не горел желанием укрепить их связь? Но ведь Илай и сам не спросил о том же. И на вопрос Эмиля, не собирается ли он возвращаться обратно, посмотрел с недоумением и даже некоторой обидой: — Ты что? Я столько сил вложил, чтобы сюда устроиться. Про деньги я молчу, но я так и хотел — свой кабинет, практика, пациентки уже пошли… Нет, мне некуда возвращаться. Почему Эмиль промолчал на эту обиду? Да потому что в это время лелеял свою: Илай как будто включил самого Эмиля в понятие «некуда возвращаться». Вот от всего этого и царапало внутри крохотными коготками чувство недовершенности, недосказанности, недоосмысления всего произошедшего. Но эти царапины успешно смазывались приятным утомлением после коротких любовных каникул, и Эмиль отложил все эти «недо» на потом, до другого удачного момента. А через несколько дней вернулась из командировки Мира. Подруга налетела на Эмиля океанским штормом, затормошила, забросала вопросами. И уже через пару минут готова была прибить не желающего делиться секретами приятеля. На все вопросы Эмиль давал максимально лаконичные ответы, злорадно наблюдая за бессильной яростью Миры, которая никак не могла удовлетвориться такими крохами информации. — Ты можешь толком рассказать?! — Мира, солнышко, я же предупреждал, что подробностей ты от меня не добьёшься. Но спустя полчаса Эмиль уже не радовался тому, как ловко он сумел отомстить Мире за все её предыдущие подковырки. Потому что Мира, так и не утолившая свое любопытство, теперь молча сидела напротив и смотрела на Эмиля с непонятным выражением лица. — Что? Что такое? — не выдержал Эмиль. — Ты ждала, что мы вернёмся вместе на свадебном лимузине? Мира, ну тебе же не тринадцать лет, чтобы везде видеть одни розовые сердечки! У тебя закончились вопросы? Мира в задумчивости почесала кончик носа: — Угу, я уже поняла, что ты оставил его там… — Эй-эй, он вроде как сам хотел остаться! Но Мира не обратила внимания на его реплику: — Напрашивается один вопрос… Последний. Скажи, ты оставил Илая… счастливым? Несколько секунд паузы можно списать на эффект неожиданности. — Вполне. Мы попрощались, и он улыбался очень даже… Действительно, Илай улыбался напоследок, и пусть не особенно широко, как будто шрам не давал места этой улыбке, отнимал толику настроения. Но ведь эта улыбка была! Больше Мира не приставала к нему с расспросами об Илае. Через пару недель Эмиль заметил, что подруга вообще старается как-то свести их общение к минимуму. Не откладывая дела в долгий ящик, он сам призвал её к ответу: — Мира, мне кажется или ты на самом деле меня избегаешь? Девушка смущенно посмотрела на него, подняла и опустила плечи в бессилии выразить словами причину своего поведения: — Сама не знаю. Просто когда я смотрю на тебя, у меня появляется стойкое ощущение, будто я долг кому-то забыла отдать. Или вообще хочется напроситься к ребе Хаиму на исповедь, хоть я и хожу чаще в стрип-бар, чем в синагогу… Понимаешь, давит что-то, как грех незамоленный. — И это связано со мной? — Эмилю стало не по себе от непривычной серьёзности Миры. Чувство собственной вины тут же из солидарности подняло голову. — Ну да, это же я настояла, чтобы ты разыскал Илая. А теперь я думаю, что не надо было этого делать. — Почему? Что изменилось? — Ничего, — Мира отвернулась и стала рассматривать что-то за оконным стеклом. — В том-то и дело, что ничего не изменилось. И ты в том числе. Слова ли Миры не давали покоя, или что-то другое, но уже через месяц от былой умиротворённости не осталось и следа. Измучившись от попыток достичь душевного спокойствия, Эмиль плюнул на всё и пошёл опять к деду клянчить тот же внедорожник. У него даже появился повод увидеться с Илаем: тётя Эстер дала визитку пластического хирурга. И опять сутки в запертом номере, почти без слов, и только секс, выматывающий, но всё равно ненасытный… После третьей поездки он уже знал, что дольше недели он в Тель-Авиве не продержится. На четвертый раз дед Аарон сказал, что дарит ему этот грешный «паджеро», раз уж он Эмилю так нужен… * * * Илай, как и рассказывал Эмилю, на самом деле не смог бы порадовать следствие подробностями того не совсем удавшегося теракта, который задел его лишь краем, к счастью. И не в задумчивости он пребывал в тот момент, а в полном отчаянии. На этой остановке он просидел не один час. И не потому, что дожидался, пока начнёт курсировать общественный транспорт. Это было что-то наподобие транса, кататонии, куда Илай ушёл оплакивать всё, чего он лишился в это утро. Он сидел на скамейке, зябко обхватив себя руками, и, словно четки, перебирал свои драгоценные воспоминания, и с каждым из них прощался. Дальнейшие события просто подхватили его, словно озорной ветер сухой листок, повертели, похрустели ломкими краями и оставили на время в покое, в привычной больничной обстановке, которую он теперь обживал с другой стороны, уже как пациент. Разглядывая в зеркале воспаленный зигзаг, перечеркнувший лицо, Илай уже не барахтался в собственных переживаниях. Этот взрыв словно отбросил все предшествующие события, стёр с них эмоциональные раздражители, заставил собраться и начать жить с чистого листа. Он крепко взнуздал чувства, ампутировал ненужные, мешающие жить воспоминания и с головой нырнул в новые дела и проблемы. И вот, когда уже казалось, что этот чистый лист начал заполняться каллиграфически правильными фразами, на него снова опрокинули чернильницу. Опять судьба посмеялась над его усилиями как-то упорядочить жизнь, и Эмиль, как какой-то злой рок, нашёл Илая даже в этом отдалённом уголке.  Нет, Илай понял, что все его внушения, и вербальные, и мысленные, никак не подействовали в ту ночь — Эмиль, стоящий перед столиком, где они ужинали с Дэвидом, выглядел вполне вменяемым, незатронутым его самодельным гипнозом. Но он был явно чем-то раздражён, злился даже. Однако не это пугало. Глядя в сверкающие гневом глаза цвета чернил, Илай осознавал, что у него не осталось ни клочка свободного пространства, куда бы можно было отступить, сбежать и затаиться. Его везде найдёт этот красивый, уверенный в себе мужчина, и против него у Илая нет ни оружия, ни сил бороться. Смешно думать, что он мог бы как-то воздействовать на того, кому достаточно пары слов шёпотом: «Пойдём отсюда…», и Илай, как заколдованная мышка на звуки флейты, послушно бредёт за ним на слабеющих ногах. В этот раз всё было по-другому: каждый из них знал, что хочет получить от другого. Два неукротимых, диких желания столкнулись между собой, сшиблись в яростной схватке, как выпущенные из клеток хищники. Каждый из них старался наказать другого за то, что он ему ТАК нужен, за то, что срывает крышу от всего этого — близкого, жаркого, ускользающего, и соскучившееся тело жадно требует «Ещё! Ещё!» Всего мало, и голову кружит от запаха горячей, влажной, оливково-смуглой вкусности, на которой оскальзываются руки, но в которую прекрасно впиваются зубы. Не хватает воздуха, а пересыхающие губы упрямо ловят такое же тяжёлое, сбивающееся дыхание. От бешеного тока крови гудит в ушах, и уже не различить, как твои голодные стоны сливаются с чужим нетерпеливым, звериным порыкиванием. И уносит выше неба одна только мысль о том, что это не сон, что это опять произошло, что это взаимно, и что его, Илая, хотят так же неприкрыто, честно, собственнически, и не жалеют сил на исполнение этих совпадающих желаний. Это ли не счастье?  Нет, врать самому себе долго не получится. Счастье было бы полным, если бы хоть какой-нибудь из глаголов, касающихся Эмиля, заменить на «любить». Но чего нет, того нет. Хочет, скучает, трахает, ценит, интересуется, даже немного ревнует, кажется. Но не любит. Конечно, можно просто не говорить вслух, но всё равно Илай бы почувствовал, если бы было. С другой стороны, Илая никак нельзя назвать избалованным любовью, ни одного обожателя за всю жизнь так и не встретилось. Значит, то, что подарил ему Эмиль за эти два дня, надо считать максимально возможным, лучшей имитацией, элитным суррогатом. И не отпускать, не отпускать с лица одеревеневшую уже улыбку! Пусть она обманет всех, в том числе и тебя самого, что всё в порядке, всё просто зашибись. «Нет, Дэвид, я не люблю его, это просто знакомый, с которым мы однажды перепихнулись, а ему пришла блажь снова встретиться!» «Да, Эмиль, всё хорошо, так что забудь!» И только потом, проводив бодрым взмахом руки тёмно-синий внедорожник, обмякнуть наконец и прошептать дрожащими губами: «Прощай… Э… ми… ль…» В то, что Эмиль приедет ещё, верилось мало. Так уж всё выглядело: и любопытство своё он утолил, и голод телесный, больше причин задерживаться в их глуши не осталось. И то, что обратно в столицу звал, казалось просто вежливым поводом обеспечить собственное удобство: если возникнет желание переспать, так не ехать за тридевять земель. Илай не обижался — дело, как говорится, житейское. Ему ли претензии выдвигать, условия ставить, ведь за эти дни его так качественно отлюбили, как никому на свете больше не удастся. Поэтому Илай даже глазам не поверил, когда увидел под окнами знакомый «паджеро». Поверило тело, бросившееся навстречу сильным, таким желанным объятьям. Опять сбой в жизненной программе? Опять судьба расщедрилась на внеочередной подарок? Пусть так, Илай не собирается привередничать, уж он из этого подарка постарается все соки выжать. И даже то, что Эмиль каждый раз приезжает какой-то злой, а уезжает хмурый, Илай игнорировал, не лез с расспросами. Им всегда было мало времени, успеть бы насытиться до следующего свидания. Но вот однажды, в очередной свой приезд, Эмиль почему-то не потащил его в постель, как обычно. — Где тут у вас можно кофе выпить? — после короткого приветственного поцелуя поинтересовался он. И уже сидя на веранде кафе с дымящимися чашечками в руках они впервые за долгое время смогли опять начать неспешный разговор. — Что случилось, Эмиль? — хоть Илай и боялся услышать ответ, но неизвестность убивала сильнее. — Да ничего особенного, — Эмиль смотрел на него, чуть улыбаясь, и был так не похож на себя обычного. К обычному Эмилю Илай уже привык, привык, что после его визита порой приходилось пришивать оторванные пуговицы и сводить следы от засосов, но теперь сердце трепыхалось от тревожных предчувствий. Неужели всё? И на этот раз прощаться придётся вслух? От волнения Илай пропустил следующую фразу, сказанную Эмилем: — Прости, что ты сказал? — Я спросил, где можно снять жильё? Лучше дом, да? Или, может, сразу купить, как ты считаешь? — Эмиль уже широко улыбался, отбивая своим белозубым сверканием у растерянного Илая последний ум. Но после недолгого любования на приоткрытые губы, на хлопающие ресницы заговорил серьёзно. — Я решил, что это очень накладно — ездить каждые выходные сюда. И в галерее этим недовольны, да и выспаться никак не получается. Ты возвращаться отказался, так что, видимо, придётся переехать мне. — Но… здесь нет галерей, — неуверенно протянул Илай. — Ну и что? Думаю, что и на вашем курорте можно найти работу. Благо он международный, а я худо-бедно владею аж четырьмя языками. Найдётся, чем заняться… А ты что, против? Ценой больших усилий Илаю удалось выдавить: — Почему я должен быть против? Ты сам себе хозяин… Хорошо, что в чашке ещё осталось немного кофе, можно поднести к губам, можно сделать вид, что разглядываешь узоры кофейной гущи. Но спешно возводимые в душе стены легко разбивает негромкий, проникновенный голос: — Нет, я уже себе не хозяин. Я уже не могу без тебя. Для меня неделя тянется как резиновая, и мысли всё время на тебя сбиваются: как ты там без меня, чем занят… Я хочу спать с тобой, пить с тобой кофе, хочу узнать, наконец, о чём ты думаешь. Я хочу с тобой жить, Илай. А ты? Ты согласен? Ну почему так — нет ни одного подходящего слова, все куда-то подевались. Чашку надо на стол поставить, уронить только сейчас не хватает. Ну вот, и глаза щиплет, и на руку капнуло чем-то горячим… — Эй, Илай, ты что? Не надо, родной, не плачь… Я понял — ты согласен…  Да, конечно. Только не выпускай меня сейчас из своих объятий, дай спрятать зареванное лицо на твоём плече. Я всё скажу тебе позже, только бы нашлись слова, чтобы выразить всю мою любовь. Я ведь не боюсь произносить вслух это слово. Я и тебя, Эмиль, со временем научу его говорить… * * * — Илай, помоги мне перетащить! Сбежавший с крыльца их нового дома Илай заинтересованно заглянул в багажный отсек автомобиля: — А что это такое? — О, ты ещё узнаешь, что это такое! Проклинать будешь после того, как часика три подряд попозируешь, — Эмиль с кряхтением потянул сложенную конструкцию. — Помнишь, я говорил, что я хочу с тобой делать? Правильно, спать, есть, пить кофе и тому подобное. Так вот, открою тебе страшную тайну. Оказывается, я ещё кое-что хочу с тобой делать. Сто лет этим не занимался, а вот поди ж ты, руки чешутся… — Ну, не пугай, — Илай повертел в руках коробку и догадался. — Это краски? — Да, радость моя, это краски, и я намерен ими рисовать. Тебя рисовать, если ты ещё не догадался. Илай прищурил глаза и в напускном гневе выдохнул: — Ни за что! Ты же меня голым нарисуешь! — Как пить дать, — согласно кивнул Эмиль. — А куда ж ты денешься? — Нет! — Да, милый, да! У нас с тобой времени много, и что-то подсказывает мне, что мы с тобой обязательно договоримся… Эмиль оказался прав — у них действительно было время. И неподвижная, слепящая гладь моря, и густо-синее июльское небо в патине полупрозрачных рваных облачков, и искорки соли на жаждущих поцелуя губах…