Забудь, что я тебя люблю

Время летело для Илая незаметно, вплоть до самого окончания университета. Может быть, потому, что жизнь его складывалась в основном из лекций, практических занятий, ночных бдений над учебниками и конспектами. Он даже редко покидал территорию университетского городка, и в каждый свой визит к Заку, не прекословя, выслушивал от него упрёки: «Совсем забыл старика!» И только два события за этот период могли бы считаться полноценными потрясениями. Только два раза Илаю пришлось собраться с силами и противостоять очень вероятной возможности соскользнуть в сумрак своего сознания, укрывающий от реальности. И оба раза он устоял, за что благодарил потом мысленно профессора Минца, который своевременно научил его некоторым методикам, «укрепляющим дух». В первый раз его основательно выбил из колеи неожиданный визит Карсона. После разрыва они не виделись. Илай вспоминал блондина всё реже и реже, и чувства, им при этом испытываемые, постепенно становились всё бледнее, уступая место равнодушию. Ну, было, ну, прошло, вечно же болеть не может. Но стоило только увидеть на пороге комнаты знакомые скульптурные формы и не менее знакомую венчающую их белобрысость, сейчас почему-то растрепанную, и всё: даже через полтора года разлуки сердце снова кувыркнулось, подавая привычный сигнал готовности к экстремальной работе всего организма. Илай, не шевелясь, смотрел на взъерошенного, хмурого Роберта, и даже не решался встать ему навстречу, боясь, что откажут резко ослабевшие конечности. А в голове на космических скоростях проносились разнообразные мысли. Поразительно, сколько в такие моменты человек успевает передумать и перечувствовать за считанные секунды! И всё это такое – разносмысловое, вперемешку. Илай успел и испугаться, и обрадоваться, и задаться вопросом «с чего бы вдруг Берту возвращаться?», и отогнать от себя фантасмагорическую надежду на их счастливое воссоединение, и даже умудрилось пролезть в голову совсем уж невообразимое – что Карсон просто ошибся дверью, очень странное у него выражение лица было в этот момент. Но оказалось, что ошибки с дверью всё же не было. И это даже было удивительно, учитывая то, в каком состоянии Карсон прибыл с визитом к бывшему любовнику. Он тяжело шагнул в комнату, выпустив дверной косяк, за который ему поневоле пришлось ухватиться, чтобы удержаться на ногах. Пошатываясь, он медленно приближался к сидящему за столом Илаю. Небольшая комната тут же заполнилась концентрированными алкогольными испарениями. Попутно Илай удивился и этому факту – на его памяти Роберт никогда не пил больше, чем бокал хорошего вина. Но тут гость заговорил. - Чего… смотришь? – язык с трудом повиновался Карсону, и обрывистые фразы, не требующие ответа, пригвоздили Илая к стулу, как томагавки. – Радуешься, ссука? Ты… дрянь маленькая… Всё мне испортил… Теперь доволен, да?! Илай ещё успел заметить летящий ему в лицо немаленький кулак, но увернуться от него уже не получилось. К несчастью для Илая, опьянение ненамного уменьшило силу удара «Аполлона», и хорошо ещё, что этот удар оказался единственным. Дэвид с двумя соседями успели вытолкать его из общежития до того, как дебошир взялся бы доделывать начатое, но уже ногами. К слову сказать, Илай никогда специально не пользовался случаями разузнать, как после их расставания идут дела у его первой любви. Но кое-какие обрывки информации всё же долетали, и главная из них – что Карсон женился вскоре после окончания университета на Рахель Бланк. И то, какие претензии предъявил молодожен бросившему его любовнику через год с лишним после их разрыва, наталкивало на определенные выводы: не все было благополучно в датском королевстве, то бишь в молодой семье. Но почему ответственность за это должен нести именно он, Илай так и не понял. Больше они с Робертом не встречались. Ходили слухи, что он уехал куда-то в Скандинавию. А на память Илаю осталась заметно искривленная линия носа, сломанного Карсоном. А ещё примерно через год произошло следующее событие, при котором Илаю вновь понадобилось применять весь свой комплекс упражнений для повышения стрессоустойчивости. Телефонный звонок настиг Илая уже перед выходом. Номер звонившего не входил в список абонентов его мобильного, но так как Илай третий день самоотверженно постигал секреты родовспоможения в одной из клиник, где проходила его кратковременная практика, то вполне возможно, что звонили с работы. Незнакомый мужской голос успел только поздороваться и произнести: - Я Леон, состою в нашей местной хевра-кадиша*. Примите печальное известие: ваш отец скончался нынче ночью от инфаркта. Соболезную… Всё происходящее в дальнейшем осталось в памяти Илая каким-то из рук вон плохо поставленным трагифарсом. Он всё время обнаруживал в действиях и словах окружающих какой-то навязчивый, раздражающий диссонанс, словно наблюдал в кривом зеркале пародию на реальное положение вещей. Шарлот плачет? Да бросьте, она не умеет. Кто там говорит о невосполнимой потере в их комитете общественной нравственности? А что это вообще такое, ваш комитет? Отец умер? Неправда, быть того не может! Он где-то здесь… Словно хрупкая механическая игрушка, укутанная в несколько слоев плотной серой ваты, Илай бездумно, автоматически передвигался вместе с остальными людьми в черных костюмах. И только когда настал черед криа**, и раввин, разведя полы его пиджака, разрезал на груди рубашку, Илай встряхнулся от этой спячки разума. Наверно, его взгляд всем показался безумным, диким, но, оглянувшись вокруг, оставшийся круглым сиротой парень вдруг почувствовал, что далее просто невыносимо оставаться здесь, в этой ломающей его обстановке, насильно возвращающей в прошлое. И как только слетели с его дрожащих губ последние слова традиционной ка-диш***, Илай сразу ушел. *хевра кадиша – похоронное товарищество при синагоге **криа – обряд разрывания (разрезания) рубашки, символизирующий скорбь родных, «разбившееся сердце» ***ка-диш – поминальная молитва, читаемая сыном усопшего * * * Как он и предполагал, о каком-либо наследстве со стороны отца и речи не шло. Через какое-то время Шарлот продала дом и перебралась в Хайфу к давней подруге, такой же старой деве. Об этом ему рассказал Зак. Илай в ответ только пожал плечами. Сказать по правде, Илаю бы очень не помешала собственная недвижимость. После окончания университета Зак предлагал ему вновь поселиться в той же комнатке над баром. Но Илай вежливо отказался: он хотел строить свою жизнь сам, с нуля, и снял недорогую квартиру почти на окраине. Зато, как бы компенсируя свой отказ жить у Зака, он стал гораздо чаще появляться у него в баре по вечерам. Надо сказать, были у него для этого свои причины. Интернатура в одном из столичных госпиталей помогла закрепиться на должности, где не претендуют на высокую оплату, но видят шанс на повышение. С тем расчетом Илай и трудился, не покладая рук, усердно впитывая самые мелкие крупицы опыта, не чураясь ни крови, ни грязи. И лишь через несколько лет задумался: а так ли уж небеспочвенны его надежды на лучезарный служебный взлёт? Нареканий его работа вроде бы не вызывала, однако уже не первый раз его на карьерной лестнице с лёгкостью опережают коллеги, не блистающие профессионализмом, но зато имеющие нужные связи и способные неплохо приспособиться к любому начальству. Один раз Илай не выдержал и пожаловался на такую несправедливость Дэвиду. Друг после окончания учёбы передумал заниматься общей практикой, забросил свой диплом терапевта, окончил что-то вроде курсов бальнеологов и с помощью кого-то из многочисленной родни устроился на одном из курортов, расположенных на Мёртвом море. - А я сразу говорил, что «Рамат Авив» - это плохая идея, - Дэвид допил пиво и метко отправил пустую банку в картонный ящик, служащий емкостью для подобных отходов. – Жаль, что в нашей богадельне нет ничего для тебя подходящего. Ты в массажисты не хочешь переквалифицироваться? У тебя должно неплохо получаться! Илай невесело усмехнулся, разглядывая свои небольшие, аккуратные ладони. Для гинеколога-то у него руки вполне подходящие, в меру сильные, и пальцы чуткие, гибкие, тонкие. Но он всегда стремился именно в эту отрасль медицины, считая это не столько призванием, сколько долгом: если бы рядом с рожающей его матерью оказался толковый акушер, может, и не пришлось бы ему расти под мрачным крылом Шарлот. - Сделаем так, - Дэвиду пришла в голову идея, и он воодушевленно хлопнул Илая по плечу. – Юридически нашим курортом владеют три собственника, из которых один – мой дядя. А еще один из учредителей практически не вмешивается в дела компании, принимает все, что ни предложат остальные два. Значит, из тех, от кого что-то реально зависит, нам надо уломать только старика Абрахама. Но он довольно въедливый бизнесмен, и ему трудновато будет доказать, что это пойдет курорту на пользу. - Прости, не понял. Что именно пойдет на пользу? - Как что? Открыть дополнительное отделение, гинекологическое. Ну ладно, отделение – громко заявлено, но хотя бы кабинет… Мне кажется, это реально. Через неделю Дэвид позвонил другу. Его энтузиазм заметно увял, поскольку новости, что он излагал Илаю, были отнюдь не радужные: - Знаешь, я думал, что хотя бы дядя меня поддержит, но он тоже принял сторону Абрахама. Они в принципе согласны на новшество, но вкладываться не хотят. Может быть, только на паях с кем-то ещё, и то не стопроцентно. Помещение, если хорошо подумать, можно найти, а вот всё оборудование, мебель, расходные материалы, даже медсестру, если понадобится, это всё они хотят за счёт самого специалиста. Илай, я тут прикинул, сумма получается очень даже приличная… Если честно, я не знаю, как быть. - Хорошо, Дэвид, я всё понял. Спасибо тебе. А я буду думать, что можно сделать. Думай, не думай, а особых вариантов, где можно достать деньги, у него не было. Оставался практически один выход – взять в банке кредит под свой бизнес-проект. И вот с этой-то благой целью Илай здесь и оказался… * * * Вынырнув из водоворота невольных воспоминаний, навеянных неуютной сумрачностью банковского холла, Илай встряхнулся и решительно направился к нужному кабинету. Он уже побывал в нескольких банках, и везде ему отказывали. Ответ был как под копирку, и, возможно, что отказ в кредите вполне экономически и юридически обоснован, и надеяться Илаю осталось разве что только на чудо в виде какого-нибудь более человеколюбивого инвестора. Но увы, такой кредитор-альтруист его поджидает явно не в этом банке. Потому что здешний банковский менеджер ему сразу не понравился. Равнодушно-холодный, как снулая рыба. А уж когда сказал с затаенным злорадством (так показалось Илаю), что кредит ему выдать не представляется возможным, тут финансового соискателя и вовсе с головой накрыло душным одеялом нецивилизованной ярости. Илай молча выдернул из чужих рук папку со своими документами, и быстро направился к двери. Резко дернув её на себя, он едва не влетел в человека, готовящегося войти. Вспорхнули в воздух белыми бумажными парапланами несколько листов, и, демонстрируя хорошую реакцию и гибкость своего стройного стана, мужчина, стоящий на пороге, быстро поднял их с пола и протянул замершему от неожиданности Илаю. - Прошу прощения… Сначала Илай тоже готов был извиниться за нечаянное столкновение, но успел взглянуть в лицо незнакомца, и забыл. Не просто забыл, какими словами принято извиняться, забыл вообще, как это – говорить, а заодно думать, дышать… Нет, одна мысль всё же всплыла из глубин парализованного сознания: «Неужели такие бывают на самом деле? Настолько красивые? И вот так – на расстоянии руки… И он улыбается – мне?» Странно, но именно теплая, дружеская улыбка этого случайного, ничем с Илаем не связанного незнакомца смогла вызвать у впавшего в ступор парня прямо противоположные чувства, и с неожиданно вернувшейся злостью ему подумалось: «Улыбается… Хоть солнцезащитные очки надевай. А у самого, наверное, в мыслях – что за серость тут под ногами застыла, пройти не даёт… Отодвинуть с дороги воспитание не позволяет, так можно улыбкой обойтись, испепелит так, что только кучка пыли и останется». Каким-то чудом у Илая получилось собраться, вспомнить, как люди двигаются, и он забрал свои бумаги из рук этого потрясающего мужчины. Проверять, повинуется ли ему голос, Илай не решился и сбежал оттуда, как ошпаренный. Но ещё очень долго не мог успокоиться, вспоминая самое красивое лицо, какое ему когда-либо приходилось видеть. Конечно, у Роберта тоже классически правильные черты лица, но разве может сравниться холодная красота мраморной статуи с живым блеском этих агатовых глаз, с огнём этой ослепительной улыбки, согревающей само сердце? Нет, нет, нет! Хватит одного Берта, хватит искать себе очередные грабли. Илай прекрасно знал, что не может оставаться равнодушным, если видит вот такое вот совершенное творение божье. Но это ещё не причина добровольно отдавать своё сердце очередному красавцу, чтоб тот поиграл им да выбросил. А может, нереально прекрасная внешность незнакомца только пригрезилась, почудилась, может, сработал принцип «от обратного», когда Илай спешил прекратить общение с неприятным человеком, тем, на кого он обозлился за минуту до этой встречи? Однако, перебивая все возможные домыслы, ломая всю бесстрастную логику, заставляя терять волю, так и продолжал стоять перед глазами бедного Илая образ незнакомца, которого он видел только несколько секунд. И вряд ли увидит когда-нибудь ещё. Но он постарается его забыть, и всё будет хорошо. * * * Идея с банковским займом приказала долго жить. Хорошо ещё, что владельцы курорта не настаивали на немедленном решении, и можно было спокойно взять тайм-аут на обдумывание проблемы. Обдумывание это привело Илая к следующей идее, опять же не вызывающей у него восторга: подкинуть свою финансовую проблему Заку. Нет, Илай не собирался в открытую просить у мужчины денег. Он прекрасно знал: богатым Зак никогда не был. Бар больших прибылей не приносил, и того, что зарабатывал пожилой мужчина, находясь за стойкой по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, хватало ему на скромную жизнь. Ну и ещё, конечно, Зак откладывал себе на спокойную старость, это дело святое. Илай не собирался претендовать на эти накопления, он и так показал себя не слишком благодарным подопечным. Так что Илай решил зайти в бар вечером в пятницу - просто посидеть, выпить пива с любимыми фисташками. А если выпадет у Зака несколько свободных минут, то можно и поговорить с ним о своих задумках. Зак умный, и опыта в делах бизнеса у него побольше, может, что толкового и присоветует. Занятый этими мыслями, Илай сидел в своем углу, периодически прикладываясь к пивной кружке. Сидел один, как и всегда. Поначалу, когда он только входил в роль завсегдатая этого бара, ему больше нравилось сидеть у стойки, перебрасываясь незамысловатыми шутками с другими посетителями или помогая хозяину в каких-нибудь мелочах. Он быстро перезнакомился с большинством постоянных клиентов дядюшки Зака, с некоторыми остались приятельские отношения ещё с тех времен, когда он сам трудился за этой стойкой или протирал столики. Он был в курсе дел большинства парней, ошивающихся тут не ради выпивки, а больше использующих этот бар как свой клуб. Он обрабатывал раны пострадавшим в драках (чего по пьянке не бывает!), помогал медицинскими (и не только медицинскими) советами, мирил Лакки с его громилой-бойфрендом, выслушивал истерики тех, кого бросили, всегда мог нужными словами похвалить новую тряпочку у обидчивой модницы - транса Руби, и прочая, и прочая. Он был своим в этом баре, и только здесь мог утолять свой голод человеческого общения, особенно после отъезда Дэвида. Но вот только как-то постепенно от барной стойки, от оживленного центра, Илай незаметно переместился в глухой угол зала, и маленький столик стал его местом, где чаще всего он пребывал в одиночестве. Нет, многие присаживались, чтобы поздороваться, рассказать новости, но вскоре собеседника кто-нибудь окликал, и тот, наскоро извинившись, уходил ради другой, более интересной компании, зачастую прихватив с собой стул. Илай понимал, что его неяркая внешность – причина того, что с первого взгляда он не вызывает желания познакомиться ближе. Познакомиться с определенными целями. Для секса, если уж быть совсем честным. Со второго и последующих взглядов Илай, возможно, и мог бы кому-то понравиться до той степени, что предполагает совместно проведенную ночь. Но вот беда: подавляющее большинство тех, с кем бы Илай не прочь был очутиться в постели, за недолгое время их общения предпочитали оставаться с ним просто друзьями. Один из таких, кому Илай, краснея, намекнул на возможность уйти из бара вдвоём, откровенно сказал: - Знаешь, ты хороший парень, Илай. Переспать – не проблема, вот только потом отношения будут уже не те, понимаешь? Для нас обоих лучше, если я буду продолжать стрелять у тебя презервативы и угощать за это выпивкой. Чего уж теперь скрывать: после окончания университета Илай зачастил в бар Зака именно потому, что тусовалось там достаточно людей, не отвергающих однополую любовь. К тому времени уже позабылись неприятные моменты печального первого опыта, был окончательно послан к чёрту Роберт с его первобытными замашками альфа-самца, и хотелось того же, что и всем в его возрасте – нормального секса. Он не питал иллюзий, что какое-то из знакомств в этом злачном месте обязательно перерастет в романтические отношения. Нет, Илай трезво смотрел на жизнь. Ничего большего, чем взаимное удовольствие, он не планировал. Но, разрази его гром, Илай и не думал, что это станет такой проблемой! Он помнил каждого из тех немногих, с кем у него пошло дальше поцелуев и торопливых минетов в кладовке бара. Поцелуи особого удовольствия не доставляли: они всегда были с обязательным привкусом табака и алкоголя, и Илай не находил ничего для себя приятного в их горечи. Он помнил, как нервничал, когда привез к себе первый раз парня, как старался, чтобы ни одна из картин прошлого не перебивала новизны ощущений. И всё равно: привычки оказались сильнее, тело само старалось воссоздать всё так, как было с Робертом. Условные рефлексы, закреплённые болью, пролистывали старый сценарий, и Илая раздирало на части от стыда, от необходимости бороться с собственным телом, от невозможности расслабиться и от желания кончить наконец, хоть как-то! С другими было примерно так же. Илай никак не мог отпустить себя, не мог почувствовать партнёра, довериться ему, настроиться на получение чистого сексуального удовольствия. Что-то мешало, стояло вечной преградой на пути к разрядке. Однажды даже пришло в голову: а не проклял ли его грешным делом Роберт, с этими его бредовыми обвинениями в том, что у него по вине Илая не сложилась семейная жизнь? Неужели они так подгадили друг другу? И ещё запомнилось высказывание одного из тех, редких, что уходили не сразу, а утром. Это был даже не парень, ему было, наверное, за сорок. И он был терпеливым, даже нежным, но Илаю это всё равно мало помогло. - Знаешь, я бы ещё понял, если б ты был универсал, - мужчина задумчиво смотрел на Илая. Он стоял уже одетый и крутил в пальцах приготовленную сигарету. – Но ты явный пассив. А сам при этом не хочешь как-то подчиниться, подстроиться. Не пойму - то ли контролировать процесс рвёшься, то ли просто вырываешься… Неправильный ты какой-то. Одноразовый любовник ушёл, а Илай долго сидел, уткнувшись в сложенные на столе руки. Не помогали даже столько раз опробованные упражнения профессора. Больно было так, словно душу неаккуратно порвали и каждый кусок для верности ещё солью с перцем присыпали. «Неправильный… Ошибка природы… За что же мне это всё? За что?!» Но ходить в бар Илай не перестал. Просто теперь он появлялся там уже без намерения найти себе пару на ночь. Конечно, был ещё вариант познакомиться с кем-нибудь по интернету, но Илаю почему-то претил этот способ. Казалось, что лучше уж вот так, случайно, без предварительной договоренности, без приукрашиваний себя в анкете, больше похожей на меню. Из одного взгляда, слова, легкого прикосновения можно узнать о человеке гораздо больше. По крайней мере, Илай был уверен, что вот так, наобум – честнее. И даже безопаснее. В их госпитальной среде передавались из уст в уста байки-страшилки, где в качестве тяжелых пациентов фигурировали геи, знакомящиеся по интернету, а их свидания вслепую заканчивались потом на больничной койке. Экстримом Илай не страдал. Зато в последнее время страдал чем-то другим, вернее, кем-то, но об этом он никому говорить не собирается. Илай вздохнул и усилием воли прогнал из мыслей улыбающегося черноглазого красавца. В этот момент кто-то, сидящий у противоположной стены, залихватски присвистнул, ещё кто-то восторженно протянул: «Вау!..», и Илай машинально поглядел туда же, куда и все. И застыл, уверенный, что галлюцинирует, что принимает за реальность свою непреходящую эротическую грёзу. Возле стойки стоял и брал у Зака пиво тот самый незнакомец, о существовании которого Илай уговаривал себя забыть буквально несколько секунд назад. И как будто мало было этого чуда – мельком осмотрев зал, мужчина направился именно к нему, Илаю, перепуганной серой мышкой замершему в своем укромном уголке. Будь сотню раз благословен профессор Минц, что научил его в экстренных ситуациях справляться с наплывом эмоций! Без его поистине бесценных советов от Илая сейчас осталась бы только бледная проекция самого себя, немая марионетка, беспомощно взирающая на кукловода. А так даже получилось поддержать разговор. И чтобы не так откровенно пялиться на нового знакомого, надо просто смотреть на что-то другое. Например, на стол, где его длинные пальцы изящно играют с фисташковыми обломками. Но даже не глядя Эмилю в лицо, Илай чувствовал, что постепенно теряет управление собой. Дышать становилось всё труднее, мысли скакали и разбегались, как стая испуганных белочек, и в довершение всего ужасающе тесными стали лёгкие летние джинсы. Он чувствовал, что ещё немного – и он будет представлять из себя пациента, накаченного под завязку новокаином. Слабое мычание и полное обездвиживание – вот что останется Илаю. Срочно требовалось изыскать весомый предлог, чтобы удалиться, по мере возможности не теряя достоинства. Но тут Эмиль сам дал Илаю повод для бегства. Его взгляд, методично перебегающий от одного посетителя к другому, в расшифровке не нуждался: - Ты здесь многих знаешь? Илай еле удержался от саркастической усмешки. О да! Многих, если не всех. Чьё досье тебя интересует, шикарный одинокий мужчина? Кто из тех, кто пускает на тебя сейчас слюни, понравился тебе? Кого из них ты сочтёшь достойным ублажить тебя в постели? Потому что Илай для такой чести – явно неподходящий кандидат. А поскольку этот кандидат чувствовал, что, если он останется рядом ещё на пару минут, то начнется либо истерика, либо эякуляция, ему не оставалось ничего другого, как наскоро попрощаться и свалить из бара. * * * Да, тогда это показалось ему наилучшим выходом из положения. Получилось лучше некуда - практически нахамил и сбежал. И опять оказалось, что результат вывернут наизнанку. Таинственный незнакомец ко всем прочим огорчениям оказался «по мальчикам». Почему к огорчению? Да потому что легче уговорить себя, что незнакомый аппетитный плод окажется ядовитым, чем знать наверняка, что это – величайшая вкусность на свете. В конце концов, он потратил столько душевных усилий, чтобы мысленно отдалить от себя этого человека, и всё оказалось зря. И опять надо начинать всё сначала. А как быть с тем, что уничтожать в себе теперь придётся гораздо больше? Что придется заставить себя забыть не только его бесподобную улыбку, но и подёргивание изящной брови в такт этой улыбке, и озорной блеск глаз, и порхающие движения рук, и умопомрачительный запах дорогого парфюма, и его негромкий смех, и завораживающий голос… И разве получится теперь забыть его имя, которое хочется произносить, замирая, как от звучания изысканной мелодии: Э…ми…лль… Эта борьба с самим собой дорого стоила Илаю. Он даже Дэвиду не признался в том, что его терзают, не отпуская ни на день, воспоминания о человеке, покорившим его одной улыбкой. Что нескольких минут, проведенных рядом с ним, хватило для того, чтобы мучительно искать его черты в любом другом. Что именно это наваждение, а вовсе не напряженный график работы, причина того, что Илай плохо ест и мало спит. Дэвид, конечно, посочувствует горю, но обязательно осторожно намекнёт, что красивые мужчины – это для Илая опасно, что это его ахиллесова пята, и надо бы уже научиться рубить дерево по себе. Илай и сам всё это понимал, и не хотел выслушивать лишний раз то же самое даже от друга. И ещё он понимал, что напрасно старался придать тем сильным эмоциям, что вызывал у него Эмиль, оттенок негативности. Поздно обманывать себя – он влюблён в этого недостижимого брюнета. И если влюблённость в Роберта была подобна плотной чадре, укрывающей от него здравомыслие окружающего мира, то нынешнее чувство горчит именно полным пониманием их с Эмилем несовместимости. Надо только внушить это себе, поверить, и станет легче, не пропадать же добру в виде непонятно зачем ему дарованных способностей суггестолога? Благими намерениями, как всем известно… Может, в конечном итоге эти намерения и явили бы Илаю праведный путь, да вот только путь этот резко оборвался в ту самую минуту, когда, среагировав на музыкальное имя «Эмиль», он обернулся к вхолостую работающему телевизору, где как раз появилось изображение красивого мужчины. И эта красота усиливалась идеально сидящим на нём костюмом, и тем, как тщательно уложены чёрные волнистые волосы, ну и, конечно, его обязательной ослепительной улыбкой, сражающей наповал даже с экрана. Корреспондентка новостного канала брала у мужчины интервью, выдавая томные «эээ…» через каждые три слова, а тот смотрел на неё понимающе, улыбался уже иронически, и продолжал увлечённо говорить о портретах каких-то голландцев, чёрт бы их побрал. Даже когда картинка сменилась, и диктор продолжил вещать о других новостях культуры, Илай всё так и сидел, уставившись невидящим взором в экран, а из глубины души поднималась неудержимая волна гнева. Он хотел забыть? Бог свидетель, Илай честно пытался это сделать. Он смирился с тем, что никогда больше не увидит Эмиля? Так какого дьявола судьба вновь издевательски подсовывает ему под нос эту отвратительно-красивую, самоуверенную физиономию? Он был уверен, что такое совершенство создано не для невзрачного Илая, и получить именно этого мужчину в постель – несбыточная мечта? А откуда взялась эта уверенность? Кто вообще вправе распоряжаться тем, кем чувствует себя Илай в этом мире? Кто написал для него эту роль, и почему он послушно следует написанному? Он взрослый, самостоятельный мужчина, которому уже двадцать восемь лет, и кое-какой личный опыт за эти годы он приобрёл. Пора перестать быть наивно-восторженным щенком, верящим в светлые идеалы. Пора делать судьбу. Шанс есть, пусть и мизерный. Стоит только хорошо так, трезво и цинично подумать обо всём, то получается, что оказаться в постели Эмиля – не такая уж невыполнимая задача. Если действительно в случае с Робертом сработало его желание, то сейчас его желание ничуть не меньше. Надо только поделиться им с Эмилем. На год совместной жизни Илай не претендует, но уж одну-то ночь он у судьбы обязательно выторгует! Решимости Илая хватило только до того момента, когда в бурлящем скоплении людей, наводнивших галерею, он смог разглядеть свою цель. Эмиль тут явно чувствовал себя, как рыба в воде, смеялся, разговаривал, изредка пригубливая шампанское. Он был таким… Красивым, конечно. Но почему-то сейчас, окруженный родной ему богемной атмосферой, его красота и обаяние действовали на Илая отрезвляюще, показывая расстояние, лежащее между ними. И Илай потихоньку начал сомневаться в принятом решении. Рассудок немного притушил бунт: пускай и нет у Илая намерения причинить прямое зло, но хватит ли сил вот так хладнокровно навязать ничего не подозревающему человеку свою волю? Ведь его гипнотический дар, эта легендарная двусторонняя эмпатия вполне может оказаться самовнушением, прямых-то доказательств до сих пор нет. Тяжело вздохнув, Илай в последний раз бросил взгляд туда, где прекрасный представитель картинной галереи общался с какой-то крашеной блондинкой в невыносимо-элегантном платье. Что ж, придется признать попытку неудавшейся. И Илай понуро направился к выходу. За спиной вдруг окликнули: - Ты уже уходишь? Это всё ещё могло оказаться ошибкой. Обманом слуха. Но, повернувшись, Илай увидел чуть разочарованное лицо Эмиля. На обман зрения рассчитывать уже не приходилось, и Илай понял, что судьба почему-то решила поддержать его самоубийственную попытку, продлить его безумие. Слабея от близости блестящих агатовых глаз, Илай обреченно спросил, как будто шагнув в пропасть с крутого обрыва: - Ты не хочешь пригласить меня в гости? То, что Эмиль сразу согласился на эту наглость с его стороны, уже не очень удивило Илая: он чувствовал, как его словно поднимает над землей, и несёт на огромных, наполненных уверенной мощью крыльях, и всё, что от него требуется, это удержать равновесие, не расплескать ни капли из дарованного ему могущества. И по мере того, как приближался конечный пункт их маленького совместного путешествия – квартира Эмиля – он лишь старался совладать со стремительностью этого призрачного полёта, не сорвать контроль над своим беснующимся эго. А потом, когда Илай положил ладони Эмилю на плечи и повёл вниз, стягивая пиджак, когда потянулся к его губам с первым, ещё робким поцелуем, всё вдруг вспыхнуло миллионом обжигающих искр и завертелось в сумасшедшей круговерти, разгоняясь до сверхсветовых скоростей… * * * Илай неподвижно сидел на просторной кровати рядом со спящим Эмилем. В ночной тишине квартиры был едва различим шум автомобильных моторов, убаюкивающий всякого горожанина, да изредка ещё более приглушенное натужное гудение лифта в здании. Незатухающие сполохи уличной иллюминации лениво растекались от широких незашторенных окон, и в комнате можно было разглядеть мебель, картины на стенах, и лежащего на кровати человека. Илай смотрел лишь на него. Эмиль спал на спине, повернув набок голову, расслабленно закинув одну руку на подушку. Не в силах пошевелиться, не в силах оторвать глаз от чеканного профиля, отчетливо выделяющегося на белизне наволочки, Илай постепенно погружался в самый большой ужас своей жизни. Что же он наделал?! На этот раз не было никаких провалов памяти. Илай помнил всё, что происходило в этой комнате, на этой кровати. Но лучше бы он не помнил! То чувственное предощущение, поначалу гипнотически опутавшее его, точно лента скотча, постепенно превратилось в ненасытную жажду своих-чужих прикосновений. Ещё немного – и лёгкая дрожь всё нарастающего желания переросла в головокружительную вибрацию фантомного взлёта-падения. А потом парящего где-то в небесной выси Илая расщепило на ослепительно-сияющие обломки, подобно гигантской петарде… Но последняя капелька рассудочности всё же оставалась, не смогла до конца раствориться в его сознании, воспаленном от избытка небывалых ощущений. Даже в самые яркие моменты их близости, когда тело горело от ласк и поцелуев Эмиля, когда внутри всё сжималось от непереносимо-сладких, выжигающих болезненным наслаждением судорог, и тогда Илай помнил, что должен как-то ослабить тугую петлю безумного сладострастия, захлестнувшую не только его, но и Эмиля. И в просветы между своими униженными просьбами – «пожалуйста, ещё… только одну ночь!» - он, как мог, на сколько хватало сил, дыхания, мыслей, попутно вплетал самодельные ментальные приказы. «Не слушай меня». Не слушай этот жалкий лепет неумехи, дорвавшегося до классного, горячего, живого, настоящего секса. Не слушай неудачника, который даже желанного мужчину не может получить иначе, как обманом и шантажом. Не слушай моего последнего вопля «Люблю!» Это у других этот неудержимый крик – финальный аккорд любовного действа, гортанное эхо утолённой страсти, благодарность за блаженство, подаренное возлюбленным. А в моём крике только горько-сладкая боль и тоска по ускользающему наваждению, не имеющему права повториться в будущем. И ещё стыд. Прости меня, любимый. Прости за то, что взял то, на что не имел права. Обманул, заставил, почти изнасиловал. Прости и забудь. «Всё забудь». Смог ли я пробиться с этим приказом в твоё сознание, наверняка тоже слегка помраченное чувственной лихорадкой? Как ты, сокровище моё, перенёс это замаскированное насилие над собой, это принуждение к нежности? Я виноват, очень виноват перед тобой. Но я ведь тоже не знал, каково это – когда любят если не тебя, то хотя бы твоё тело. Когда все полузабытые ощущения вонзаются в тебя несравнимо острее, когда перестаешь цепляться за этот мир и свою бренную оболочку, и боишься только одного - что внутри не сможет вместиться столько наслаждения, сколько грозит вот-вот обрушить на тебя накатывающий оргазм. Я и правда не знал, Эмиль, что ты окажешься таким отзывчиво-чутким, понимающим без слов, бережно-осторожным, властно-настойчивым, сильным, нежным, самым-самым… Илай с трудом вздохнул, заставив легкие пропустить в себя воздух, положил руку на передавленную болью грудь, а другой рукой вытер лицо. Он и не заметил, как по щекам потекли ручейки слёз. Лицо Эмиля стало видеться нечетко, как сквозь запотевшее стекло. Интересно, каким оно станет, когда он проснется и посмотрит на Илая? Недоумевающим? Равнодушным? Брезгливым? Что Эмиль почувствует, когда увидит утром того, с кем переспал? А если он действительно забудет всё, как Илай ему и внушал? По голой спине прокатилась волна нервной дрожи. Гипнотизер, мля… Натворил дел, теперь поздно себе такие вопросы задавать. И каяться тоже поздно. Сам виноват. Надо убираться отсюда, пока крепок у Эмиля сон после хорошего траха. Илай ведь свою долю тоже получил, всё, что хотел. Даже больше, чем ожидал. Так чего ещё ждать? Что опомнившаяся судьба отвесит ему полагающийся пинок: проснувшийся хозяин спустит с лестницы незадачливого сексуального диверсанта? Илай осторожно опустил на пол ноги, поднялся медленно, разгоняя по натруженному телу вязкую боль. Одеваться в спальне не рискнул, побоялся, что даже шорох ткани или звяканье пряжки ремня потревожит безмятежно спящего Эмиля. В коридоре тихо облачился в свои скромные одеяния и выскользнул из квартиры, как растаявший предутренний призрак.