struck-through circle

Ибо помнят только бедные и одинокие. /Лавкрафт/ *** — Я заметил, что в Луизиане совсем не видно звёзд. Словно небо их растворяет или превращает в неделимую тьму, — это первая длинная фраза, которую Марти слышит от своего напарника. Первая и непонятная. Он не знает, как реагировать и поэтому невразумительно хмыкает, будто соглашаясь. Но, кажется, сидящий рядом с ним человек удовлетворён и этим. Растин Спенсер Коул. Уроженец Техаса. Жил на Аляске, когда-то был женат. Углублённый в себя, чертовски умный и немногословный. Нервный парень, несмотря на внешнее спокойствие и невозмутимость. Казалось, лицо его было высечено из белого камня, потемневшего от времени. Или изо льда Аляски, который не в силах растопить даже иссушающее солнце южного штата. Это всё, что Харт знает о нём. Несмотря на то, что они работают вместе три месяца. Когда Марти первый раз переступает порог его квартиры, то на мгновение испытывает жалость к напарнику. Крошечная квартирка выглядит безлико, как снятый на одну ночь гостиничный номер. Впрочем, в номерах вряд ли матрас является заменой кровати. Нет, всё-таки его квартира похожа на палату в психлечебнице. Он даже язвительно замечает, что для большей достоверности не помешало бы обить стены мягким. Когда приходит во второй раз, то понимает, что аскетизм жилища является показателем личности его владельца. И почему-то испытывает ещё большую жалость. Все попытки пригласить Раста к ним на ужин разбиваются об его непреклонное «нет». Тот не объясняет, в чём дело, разбавляя отказ неловким «извини». Но в эти моменты кажется, что лицо его — это кожа, надетая прямо на боль. Марти не настаивает на объяснениях. За те недолгие месяцы совместной работы он привык к тому, что душа напарника — закрытая территория. Он знает, что однажды Раст сам расскажет, что его гложет. Когда будет достигнут предел выпитого, когда изнуряющие поездки по Луизиане приведут их в один из придорожных баров, когда — неожиданно и пугающе для Марти — Раст среагирует на число 3, он признается, что у него погибла дочь. Именно поэтому он раз за разом будет избегать не только приглашений, но и всяческих пересечений с семьёй Харта. «Синестезия», скажет Раст будто бы небрежно, но Харт явственно увидит, как тот содрогнётся от боли. А пока Марти молча переваривает очередной отказ и с тоской думает о том, что сегодня на ужин Мэгги наверняка приготовит пасту. От которой его уже давно тошнит, если честно. Они возвращаются с места убийства, и Марти решается на разговор. Но чем больше говорит напарник, тем сильнее он жалеет о том, что начал. Нормальные, с точки зрения Марти, люди так не говорят. Мысли Коула деструктивны, неправильны и провокационны. Его голос равнодушен и из-за акцента кажется каким-то ненастоящим. — Я не принимаю эту жизнь, — Раст выдыхает свою философию вместе с горьким дымом. Не потому ли и слова его горчат. Марти почти чувствует этот привкус — горечи сигарет и слов, разбавленных привкусом боли, — но понимаю, что возможность другой жизни мне не представится. Я погружён в тягучую субстанцию темноты, наполненную увеличительными стёклами, которые можно увидеть только под веществами. Когда я подношу их к глазам, то получаю новое, галлюцинаторное зрение. И оно позволяет мне видеть изнанку многих вещей. В частности, человеческие души. Я знаю, чего они хотят. Чего хочешь ты, Марти. — Я хочу только одного — чтобы ты наконец заткнулся, — раздражённо говорит Марти, — и перестал эксплуатировать моё долготерпение. — Все люди эксплуатируют друг друга. Это называется жизнь. Марти тормозит у управления и не спешит заглушать мотор. Он смотрит на Раста так, будто видит его впервые. Он чувствует лишь глухое раздражение по отношению к напарнику, замешанное на собственном бессилии перед ним. И это выводит его из себя больше, чем рассуждения о зрении и веществах. — Что? — равнодушно спрашивает Раст, схватившись за ручку двери. — Знаешь, а я передумал. Не хочу видеть твою техасскую рожу у себя дома. Скажу Мэгги, что тебя утащил аллигатор. Раст выдаёт улыбку, больше похожую на оскал, и молчит. Но у Марти возникает ощущение, что последнее слово всё равно осталось за напарником. * Марти до последнего оттягивает момент отхода ко сну. Когда ему предстоит улечься в постель рядом с Мэгги, желающей его ласки, его прикосновений. И он боится этого. Потому что ему не хочется быть с ней нежным. Хочется как с Лайзой — трахать её, как последнюю блядь, выплёскивая всю нерастраченную агрессию, ужас и отвращение, полученное от скотской работы. В этом плане любовница куда удобнее жены. По крайней мере, можно не тратить время на разговоры, в последнее время заканчивающиеся скандалом. Но он разграничивает то, что можно и что нельзя. Мэгги — утончённая, родная, домашняя. Лайза — похотливая, горячая и желанная. Нет, жена и любовница — два разных мира, которые не должны пересекаться. Поэтому он делает вид, что увлечён глупой передачей, пока Мэгги раздражённо не захлопывает свою книгу и не уходит наверх. Молча. С невысказанной претензией, раздирающей её горло. Но Марти счастлив от того, что ему вновь удалось сбежать. Как последнему трусу. Впрочем, эта мысль тут же глушится добрым глотком пива. * В управлении Коула откровенно недолюбливают. Кесада демонстративно избегает его, словно Коул однажды нанёс ему смертельную обиду. В глазах же бывшего напарника Харта — упитанного и добродушного Герасси сквозит презрение, когда Раст вставляет очередную убийственную реплику во время совещания. По остальным видно, что они с удовольствием бы заткнули выскочке из Техаса рот, но присутствие Марти сдерживает. Его в управлении уважают, как-никак старший детектив, отмеченный многими заслугами. Сам же Марти не может не признаться себе в том, что в расследовании Коулу нет равных. Он искусно вытягивает правду, развязывая язык любому из подозреваемых. Он способен добыть любые сведения, не прибегая к выкручиванию рук. Ему достаточно выкрутить душу своим вкрадчивым голосом, притвориться хорошим копом, сыграть на контрасте с «плохим» детективом Хартом. Страницы гроссбуха (ещё одна причина неприязни коллег и прозвища «Фискал»), с которым он не расстаётся, заполнены людскими откровениями, разлинованы размышлениями самого Раста, расчерчены его небрежными рисунками. Эмоции людей выплеснуты чернилами на желтоватую бумагу, и Раст погружается в них каждый день, в попытке приблизиться к разгадке. И Марти не уверен, что имеется в виду только разгадка убийства Доры Лэнг. Раст обрабатывает горы материала за ночь. Пыль с архивных документов, кажется, въелась в его бледную кожу. Марти обрабатывает очередную молоденькую шлюху из бара. И ему нет дела до заёбов напарника. Он далёк от него, как один глаз от другого. До появления этого напыщенного техасца жизнь Марти была простой. Мэгги, девочки, работа, редкие встречи с Лайзой для снятия напряжения. Или с друзьями в баре, где он пьёт в меру, соблюдая неписаные правила, которым обязан подчиняться любой семьянин средних лет. Теперь же вечера напролёт проходят в компании Раста. Они копаются в старых делах, которые неугомонный техасец забрал из архива в надежде найти зацепку. Марти запивает дрожь и ужас при виде очередного изуродованного тела крепким алкоголем, но не это выбивает его однажды из привычной колеи. Причина в Расте. Марти замечает, что всё чаще задерживается взглядом на его обветренных губах, колючих и печальных глазах в отметинах бессонных ночей, острых скулах, на которые туго натянута тонкая, почти пергаментная кожа. Он изучает его лицо урывками, но с жадностью, ругая себя за это. Ведь сознаёт, что это дико, неправильно и… вообще, он же не педик какой-то. Самое неприятное то, что от внимательного напарника это не укрывается. Но тот молчит. И отчего-то это молчание напрягает Мартина. Лучше бы он, как обычно, проехался по нему своим языком. Раст… Один раз услышишь его имя, и дальше все слова на букву «эр» будут иметь запах синего «Кэмэл», звучать отрывисто, как его редкий смех, ощущаться горечью на языке. Он заполняет собой всё пространство вокруг Марти, и Харт чувствует, что Коул медленно, но верно завоёвывает его расположение. * Раст кажется обманчиво хрупким. Но на деле конструкция его грудных мышц так крепка, что от неё должны отскакивать даже пули. Не говоря уже о каких-то человеческих чувствах. Внутреннее устройство его души — острые пилы, опасные бритвы, направленные против самого себя. Он не цепляется за жизнь, но и не приближает её конец, ожидая своего часа. Гвоздь прошлого крепко вколочен в его память. Раз за разом он переживает день смерти своей дочери, не давая боли остановиться. Даже во сне его преследуют смех Софии и колоссальное чувство вины, жгущее почти что наяву. Днями и ночами он носит в себе боль, не позволяющую разбиться каменной маске его лица. Которое принимает форму боли и застывает в ней. Лишь наркотики дают ему слабую передышку. Он знает все минусы отличной памяти. И записывает в блокнот каждую мелочь в надежде её обмануть. * — Я не помню того момента, когда моя душа начала отмирать. Но это случилось ещё до рождения дочки. Словно кто-то раскрыл мою грудную клетку и начал понемногу растаскивать то, что иные называют душой, — Раст изящным движением стряхивает пепел. — Блядь, это всё лирика, конечно, но я словно застрял в этом месиве из рациональных объяснений. После смерти Софии со мной уже не может произойти ничего ужасного. Я живу в ожидании смиренного прощания, каждый день взращивая в себе спокойное принятие смерти. — С такими мыслями тебе не детективом работать надо, а могильщиком, — Марти слишком увлечён своим сэндвичем, чтобы всерьёз вслушиваться в очередную жуткую болтовню Раста. — Чтобы работать с мёртвыми, надо очень любить жизнь, — парирует Раст. — А я не питаю никаких иллюзий насчёт своего существования. — Что-то подсказывает мне, ты плохо кончишь, — вздыхает Марти. — Этот твой сраный нигилизм точно не приведёт ни к чему хорошему. — У меня достаточно причин покончить с собой. Проблема в том, что для самоубийства мне не хватает смелости. — Ты же верующий вроде. Раст качает головой. — Распятие над моей кроватью это просто символ, не имеющий никакого отношения к вере. Я не жду ни от кого благословения и вообще считаю, что глупо взывать к Богу, даже если он существует. Бог — не горячая линия, ему может быть не до человека. И тогда человеческие молитвы обращаются обыкновенным набором слов, шизофазией, белым шумом. Марти со злостью сминает пустую упаковку. — Всё это мысли конченного торчка. По управлению слушок ходит, мол, проблемы у тебя с этим делом. — Хочешь знать, не колю ли я себе героин прямо под носом у праведного Марти Харта? — насмешливо спрашивает Раст, вновь закуривая. — Я уже начал жалеть о том, что завёл эту тему. Давай ты просто помолчишь и дашь мне спокойно поесть, окей? * Красное закатное солнце впивается в горизонт и медленно исчезает. Духота сменяется долгожданной прохладой. Остаётся лишь бесконечная чернота неба с тонким серпиком луны. Они возвращаются с ранчо; мимо проносятся сухие деревья с повисшими на них космами мха, и болота, коими изобилует южная часть Луизианы. Раст принюхивается и морщит нос. — Говорят, что болотные испарения усыпляют. А мне они напоминают запах подземелья. Словно земля здесь гниёт изнутри. — Захлопнись, Раст. Если я когда-то и завёл с тобой разговор, больше напоминающий монолог душевнобольного, то только из вежливости. Или из жалости, не определился ещё, — Марти слишком устал и слишком зол, чтобы слушать разглагольствования Коула. — Земля ему гниёт, блядь. Раст никак не реагирует. Выбрасывает недокуренную сигарету и открывает дневник Доры Лэнг, который отдала её подруга-проститутка. Из-за неё Марти сейчас и бесится, херов моралист, приверженец двойных стандартов. «Церковь Жёлтого Короля», читает Раст на смятой листовке, запрятанной между страниц. На ней же — цитата из книги Роберта Чемберса. «Страшно впасть в руки Бога живаго». Он молча протягивает листок Марти. — Луизиана — пиздец какой набожный штат. Тут даже проститутка уповает на Господа, — усмехается Марти. — Только не включай вновь свой философский ум, — поспешно говорит он, заметив, что Раст пытается что-то сказать. — Нужно найти эту церковь. Правда, я сомневаюсь, что Жёлтый Король — условное название Господа. Скорее, это деконструированный образ божественного, новая мифология, ставящая во главу угла не жизнь после смерти, а пребывание в обиталище заблудших душ. Ведь Дора Лэнг, если абстрагироваться от рационального, была как раз-таки «заблудшей». — Если пропустить весь этот твой возвышенный пиздёж, — раздражённо говорит Марти, — то можно согласиться в одном — церковь надо найти. Вдруг кто-то видел того таинственного спутника Доры, о котором говорила девчонка Бэт. Раст кивает и закрывает глаза. Впереди ещё одна бессонная ночь в молочно белом чреве его квартирной палаты, в однородной темноте без теней и света, в коконе из музыки с шумовыми эффектами (под неё галлюцинации ярче) и воспоминаний. Он нащупывает сигареты и судорожно затягивается, не замечая взгляда Марти, вцепившегося в его губы, выпускающие дым. *** — Поедем на твоём «Форде», — говорит Марти, выходя из здания полиции. — Я смотрел по карте, места там такие глухие, что «Шевроле» может запросто увязнуть в каком-нибудь болоте. А тебе же всё равно вроде, что будет с твоей тачкой. Раст молча садится за руль. Марти внутренне счастлив от того, что напарник молчит. Мэгги и так успела потрепать ему нервы за утро. Псевдоумного занудства Коула он точно не выдержит. По крайней мере, сейчас. Машина медленно тащится по грязи. В машине Коула отсутствует стереосистема, и Харта очень скоро начинает напрягать тишина. — Слушай, Раст, — не выдерживает Марти, — ты ведь не всегда был таким… — «Таким ублюдком» вертится в голове, но вслух он говорит совсем другое, — …отчуждённым. В какой момент ты начал корчить из себя грёбанного Ницше? — Привычка лезть в чужое личное пространство выдаёт твоё провинциальное происхождение, Марти, — тихо говорит Раст, не отрываясь от дороги. — Какой же ты мудак, — Марти чувствует себя уязвлённым. Но злости, как ни странно, нет. Лишь стихийно возникшее желание понять человека, чьё мировоззрение он принять не может. Точнее, понять, какое место в его системе оценки людей тот занимает. Впрочем, это желание перекрывает глухое раздражение, затапливающее его с головой, едва Коул выдаёт очередную умную чушь. И Марти уже здорово заебали эти эмоциональные качели. Будто ему двух баб мало. Когда они тормозят у небольшого парусинового шатра, собравшего под своим «куполом» несколько десятков человек, проповедь в самом разгаре. Невысокий человек с хорошо поставленным голосом вещает что-то о «высшем благе». Раст хмыкает и внимательно окидывает взглядом прищуренных глаз собравшихся. Люди рукоплещут. От сравнительно небольшой толпы исходит ровный, монотонный гул. Они молятся, вскидывая руки вверх, и нити молитв тянутся между пальцами, связывая их зримыми узлами — галлюцинаторное зрение позволяет ему видеть многое. Раст стискивает виски руками и прикрывает глаза, будто бы от упрямо палящего солнца. Сейчас эти люди представляются ему одним, слаженно работающим механизмом. Он же — ржавая деталь, тормозящая работу. Поломанная, никчёмная, раздражающая. Среди людей Раст наиболее всего чувствует своё одиночество. Он делает глубокий вдох и устремляет свой взгляд на скучающего Марти. — Все эти люди точь-в-точь представители первобытного племени. Повторяют за вожаком бессмысленные фразы и телодвижения, отдавая свои личности постороннему человеку. Только потому, что он соглашается перенять на себя ответственность за них. «Все твои страдания будут моими» - вот, что они хотят услышать, — тихо говорит Раст, ни к кому конкретно не обращаясь. Говорит, чтобы отвлечься. — А ты у нас сверх-человек на пьедестале ницшеанства. — язвительно отвечает Марти. — Хорош уже, Раст, двух проповедников я точно не вынесу. Ему кажется, что кто-то смотрит на него. Сначала украдкой, как бы невзначай, но затем Раст чувствует почти животный интерес чужих, жадных глаз. Он резко оборачивается, и взгляд с размаху врезается в смотрящего. Тот стоит в значительном отдалении от толпы, заходящейся в религиозном экстазе. Бледное солнце за его головой выглядит нимбом. Сам он — посланником света в плаще, сшитом из солнечных нитей — любой из собравшихся здесь, легковерных людей счёл бы его знамением Господа. Он довольно высок и плотен, его непропорциональное тело заключено в комбинезон, заляпанный чем-то тёмным. Глаз, как и лица не разглядеть, но Раст уверен, что тот смотрит на него, не отрываясь. Когда толпа в очередной раз тянется руками в небу, тот разводит их, словно изображая распятие. В этот момент Марти трогает его за плечо. — Эй, умник, не знаю, как ты, а я заебался это слушать. Покурим? Они отходят к машине. Раст оборачивается, но человека уже нет. Он ищет его глазами в толпе, но не находит. Закрадывается мысль, что тот вполне мог быть гиперреалистичной галлюцинацией, возникшей на отходняках от кислоты. Затягиваясь, Раст вновь начинает умничать, будто специально испытывая терпение Марти на прочность: — Люди заблуждаются, когда думают, что должны быть частью общества или его группы, в данном случае — религиозной. Одиночество — единственно верное, аутентичное состояние человека со времён рождения. Все остальные состояния, в которых он пребывает на протяжении всей жизни — попытка убежать от одиночества, изначально обречённая на провал. — Пиздец ты мрачный тип. Вера неизбежна, и хуй ты что с этим поделаешь. Раст неопределённо кивает головой. — Да, нельзя отказаться от Бога, ничего не зная о вере. Но их вера не имеет никакого отношения к самой её идее. Они не ищут первопричину всего сущего, потому что это сделали до них те же люди, что и из веры — продукт купли-продажи. Они боятся дойти до конца и узнать, что в конце их не ждёт божественная награда. Именно поэтому готовы отдавать последние деньги на нужды церкви, вколотив в своё ничтожное сознание мысль о том, что награда Господа прямо пропорционально количеству отданных за «спасение души» денег. Суть их веры в том, что всё можно купить. Не за деньги, так за праведные поступки. — Стало быть, в божественную справедливость ты не веришь? — В справедливость верят лишь мертвецы. — Ну да, чего же ты тогда подался в детективы? — Профессия детектива не связана с верой, — сухо говорит Раст, — она связана с фактами. А Бога можно сравнить с ЛСД. И то, и другое сужают сознание и делают человека внушаемым. Или уверенным в собственной неуязвимости, в собственной важности. Я, блядь, избранный, в моём сердце живёт Бог. И все эти божественные чудеса, происходящие с уверовавшими, можно выдать за галлюцинации. Недаром многие радикальные секты используют вещества для того, чтобы держать паству в узде, внушая им с помощью гипнотических зелий, что Бог — ебучий волшебник. Хотя, кому-то вера в эти самые «чудеса» не даёт погибнуть. Тем временем, проповедь подошла к концу. Женщина в голубом платье обходит пришедших, раздавая тем еду. Люди жадно хватают пластиковые тарелки и отходят в сторону. Кто-то благодарит пастора, кто-то загружает стулья в фургон. Раст решительно подходит к пастору. И только задав пару официальных вопросов, после которых становится ясно, что он ничего не знает о Доре Лэнг, он спрашивает о человеке-солнечном распятии. — Во время проповеди я видел странного человека, — Раст описывает незнакомца пастору. — Вы его знаете? Тот хмурится и качает головой. — К нам много кто приходит, люди постоянно меняются. Говорите, стоял отдельно? Может быть, просто проходил мимо? Здесь школа рядом, должно быть он оттуда. — Какой ещё человек с распятия, Растин? — раздражённо спрашивает Марти. — Почему я не видел никого, подходящего под описание? — Потому что ты редко смотришь по сторонам. «Грёбанный же ты Фискал», думает Марти, когда они идут к машине. * Он слишком поглощён мыслями об утренней ссоре с Мэгги, чтобы понять, что с Растом творится неладное. Машина резко виляет вправо, и Марти еле успевает выкрутить руль, чтобы избежать столкновения с деревом. «Форд» замирает всего в нескольких миллиметрах от шершавого, чуть было не ставшим смертоносным, ствола. Марти тяжело дышит и готов убить Раста, хранящего неподвижность. Его руки по-прежнему на руле, мелко, судорожно подёргиваются. Лицо бледное, лоб покрывает бисерная сеть пота. Он выглядит, как человек на грани. — Так, блядь, — Марти, не церемонясь, разворачивает Раста к себе. Он не сопротивляется, и это почему-то пугает Харта. — Чем ты, мать твою, закинулся? Раст молчит, сжимая переносицу, словно напряжённо о чём-то думает. И это молчание внезапно бесит сильнее, чем его разглагольствования о вере. У Марти срывает крышу. Он выходит из машины, хватает Раста за воротник пиджака и вытаскивает на воздух. Тот по-прежнему не сопротивляется. Они посреди бесконечного поля. Трава шумит, точно море, по земле стелется ночной туман. От дневной жары не осталось и следа. Марти швыряет Раста в траву, нисколько не заботясь об удобстве напарника, подавляя в себе желание как следует приложиться тяжёлыми ботинками к его рёбрам. Усаживается сверху, чувствуя, как бешено колотится сердце у обоих, и насильно проверяет зрачки Раста. — Ты ведь всё равно чем-то объебался, да? — злобно говорит Марти, убедившись, что зрачки в норме. — А я-то думал, чего это ты всякую муть несёшь про Бога и ЛСД, до пастора доебался с несуществующим парнем. Ты хоть понимаешь, что чуть не угробил нас? Ладно, на свою жизнь тебе плевать, но ты обо мне подумал? У меня ведь дети, ёбтвоюмать. — Марти так зол, что голос то и дело срывается. — Прости, Марти, — еле слышно говорит Раст, открывая глаза. — Будь так добр, слезь с меня. Марти молча встаёт и даже протягивает напарнику руку. Однако тот её игнорирует. Медленно идёт к машине, роется в бардачке. — Что за дерьмо, Коул? — презрительно спрашивает Марти, наблюдая за тем, как тот достаёт из аптечки непрозрачные флаконы с таблетками. — Метаквалон. Теразин. Туинал, — равнодушно перечисляет Раст, закидывая по каждой таблетке в рот. — Барбитураты лучше принимать внутривенно, но я ещё не дошёл до этой черты. — Пиздец, Раст. Просто пиздец. — Скажи спасибо, что не фентанил, — Раст убирает свой мини-филиал аптеки обратно и закуривает. Его руки почти не трясутся, когда он выбивает сигарету из пачки, — тогда бы я ещё в Техасе превратился в конченного нарколыгу. Ты прости, со мной иногда случается такое. Это что-то сродни абстинентному синдрому. Я уже довольно давно на барбитуратах, и мой организм в них нуждается. Они не так опасны, как ЛСД — наркотик, запирающий тебя в камере сознания. Наоборот, барбитураты дают мне временную амнистию, — Раст затягивается в последний раз и издаёт хриплый смешок. — А теперь слушай сюда, Коул, — терпение Марти заканчивается вместе с выкуренной до самого фильтра сигаретой. Он впечатывает его в дверцу машины, и та захлопывается с сухим щелчком, похожим на выстрел. — Ещё раз это повторится, и я доложу Кесаде о том, что один из его людей удалбывается в рабочее время. И серьёзно так торчит на препаратах. А после этого, будь уверен, ты вылетишь из управления обратно в Техас с уничтоженной репутацией. И даже твои заслуги и засекреченное досье не спасут, понял? А теперь ты пересядешь на пассажирское сидение и будешь молчать до самого дома. Раст молча убирает руку Марти со своего плеча и послушно садится в машину. Марти ожидает очередной порции словоблудия, но его нет. Видать, напарнику и впрямь хреново. Марти поворачивает ключ зажигания. Руки дрожат и хочется напиться до беспамятства. Чёртов Коул вытянул из него все нервы. — Я могу уснуть только под препаратами, — Раст говорит с трудом, словно выламывает голос из глотки, — но даже тогда не сплю по-настоящему. Мой сон подобен оцепенению. Тело расслабленно и неподвижно, но под веками происходит настоящая бойня. Я понимаю, что это всего лишь сон, заплатка образов на моём сознании, но в голове словно пробивают дыру. Мои сны гораздо страшнее моих галлюцинаций. — Мы же договаривались… — угрожающе начинает Марти, но Раст его перебивает. — Барбитураты затушёвывают чувства и события. Я не для удовольствия их принимаю. Под ними меня не так сильно терзает чувство вины перед дочерью. От тона, которым Коул произносит эти слова, Марти чувствует острый укол жалости к напарнику. Но не желает сдавать позиции, показав этому умнику-наркоману, что его можно пронять россказнями о чувстве вины. — Ещё одно слово и я выкину тебя из машины прямо здесь, в этом поле. И мне будет совершенно наплевать, если тебя укокошит наш убийца-психопат, сделает своим алтарём, или что ты там мне плёл о деле Лэнг? Я с удовольствием спихну дело о твоём убийстве опергруппе и забуду тебя, как кошмарный сон. Раст наконец-то замолкает, ничуть, кажется, не удивлённый отпором Марти. И остаток пути они проезжают в полном молчании. * Ночь Марти проводит у Раста. Он ничего не может с собой поделать: беспокойство за этого говнюка не отпускало на протяжении всего пути. К тому же, тому и впрямь, видать, хреново, раз он не стал возражать. Белый цвет стен сейчас действует успокаивающе. Марти варит кофе, отмечая, что кофеварка — единственная вещь в доме Коула, которая часто используется. В холодильнике у него лишь пиво и пустые полки, плита — словно и не включалась с момента покупки. Раст отказывается от кофе и, раздевшись, ложится на свой матрас, поворачиваясь к Марти спиной. Марти допивает кофе, изредка бросая взгляд на спящего Раста. Распятие над его головой поблёскивает в свете настольной лампы. Марти подходит, чтобы выключить её, но натыкается взглядом на стопку книг, небрежно сложенных в углу. Криминалистика, психиатрия, сексопатология, оккультизм, Кроули, Лавкрафт — почти что библиотека серийного убийцы. Марти усмехается, думая про себя, что без бабы Коул окончательно свихнётся, читая подобные книги. возникает мысль поговорить с Мэгги, чтобы та познакомила Раста с кем-нибудь из своих подруг. Он берёт в руки одну, озаглавленную как «Развратный роман», но, пробежав глазами по страницам, с недоумением её откладывает обратно. Если Раст дрочит на такое, то он действительно конченный. И никакая женщина тут не поможет. Впрочем, одна строчка приходится ему по душе, так как ей можно будет затыкать зарвавшемуся Коулу рот. Ведь Марти чувствует ту пропасть между умственным развитием Раста и своим. Он книги ещё до женитьбы читать перестал, перешёл на газеты да просмотр спортивных каналов. «А у Коула даже телевизора нет», с тоской думает Марти, выключая свет. Он поднимается на второй этаж в надежде найти там кровать. Но это место, похоже, совсем не обитаемо. Пара коробок с бумагами, да кронштейн с небогатым гардеробом Раста убивают последнюю надежду на сон в относительном комфорте. Марти не остаётся ничего другого, кроме как лечь с Растом. Тот даже не пошевелился, когда Марти осторожно устраивается на матрасе, стараясь улечься как можно дальше от спящего напарника. Но даже спиной ощущает его тепло, отдающееся в теле каким-то странным чувством, сродни возбуждению. Однако, Марти с отвращением отбрасывает эту мысль, накрываясь проигнорированным Растом одеялом с головой. И моментально забывается тяжёлым сном без сновидений. Кажется, Раст к нему прислушался. Теперь он выглядит почти вменяемо, если пропускать мимо ушей то словоблудие, которым он занимается, пока они с Марти колесят по пыльным дорогам Луизианы. В управлении же Раст обычно молчит и сосредоточенно просматривает свои записи. Или шелестит бумагами в архивах. И вообще, делает вид, что Марти не существует. Как и не существует всех остальных. * — Мэгги хочет познакомить тебя со своей подругой, — почему-то смущаясь и избегая смотреть ему в глаза, говорит Марти однажды. — Зачем? — Раст отрывается от своего гроссбуха и недоуменно смотрит на Марти. — Затем, что каким бы ты просветлённым не был, секс нужен любому человеку, — грубовато говорит Марти, — хороший трах отбивает желание умничать. — Какой же ты ограниченный, — Раст вновь углубляется в свои записи. — И жена твоя, раз думает так же. — А ну не трогай Мэгги! — Марти останавливает машину и в бешенстве разворачивается к Коулу. — Ещё одно слово о ней и я тебе что-нибудь сломаю, усёк? Ещё какой-то сопляк из Техаса будет  трепаться о моей жене! Никто не виноват в том, что твоя семейная жизнь не задалась. Хотя, я прекрасно понимаю твою жену — чтобы слушать то, что ты говоришь каждый день, нужно иметь колоссальное терпение. Раст неожиданно хватает Марти за запястья и с силой сдавливает их. Марти чувствует острую боль, от которой на лбу выступает испарина, и дёргается, пытаясь освободиться. — Я не собираюсь выслушивать твои нотации, Мартин, — Раст говорит тихо, однако в его голосе проскальзывают стальные нотки. — Сейчас я могу с лёгкостью переломать тебе запястья, стоит мне надавить сильнее, — Марти чуть слышно матерится, и лицо его искажается от боли. — Но я не стану этого делать. Разница между мной и теми, кого мы ловим, в том, что я не хочу быть героем.  — Пусти, — Марти шипит от боли. — Пусти, блядь. Раст разжимает хватку. Красный, злой Марти растирает запястья и мысленно желает Коулу сдохнуть. Раст же невозмутимо открывает бардачок, нагретый солнцем, протягивает Марти сигарету. Тот машинально берёт, забывая о решении бросить. Прикуривает от зажигалки Раста и говорит, вновь провоцируя его: — Психопаты могут сравниться силой с боксёрами. Похоже, в Техасе тебя не долечили. Что ты сделаешь в следующий раз, когда почувствуешь себя обиженным? Сломаешь нос Кесаде? Или отвесишь пощёчину моей жене, за то, что она считает тебя несчастным? — Извини, Марти, — мирно говорит Раст. Его имя из уст Коула звучит сейчас как-то особенно. — Я погорячился. — Такое послушание от человека, минуту назад выкручивающего мне запястья с перекошенной мордой, выглядит странно. Не проще ли было просто мне врезать? Я бы ответил, и конфликт исчерпался. Почему так, Растин? — Потому что я не герой, Марти, — повторяет Раст. И зачем-то соглашается «быть сосватанным». — Только никаких наркотиков перед знакомством. Там будет моя жена, ясно тебе? — Ну, я же рациональный человек, Марти. И Раст отворачивается к окну. * В его голове — кислотные танцы. Плевать на обещание, которое он дал Марти. Это необходимо, чтобы не съехать с катушек при виде чужой, счастливой семьи. Мэгги он узнаёт сразу — видел фотографию на столе Харта. Она приветливо улыбается и делает приглашающий жест рукой. Марти тоже вымучивает улыбку, но видно, что его мысли далеко и от него, и от Мэгги. Он напряжённо оглядывает тонущий в полумраке зал и не сразу реагирует на протянутую Растом руку. Он чувствует интерес миссис Харт и жалеет, что пришёл с пустыми руками. Мэгги приятна ему. Рядом с ней — работающее вполсилы сознание только сейчас замечает — женщина, прячущая смущение за содержимым своего бокала. У неё красивые глаза — с оттенком северного сияния Аляски, тёмные волосы, тяжёлыми локонами ниспадающие на мрамор плеч и лёгкая, но открытая улыбка, изгибающая тонкие губы, подкрашенные перламутровой помадой. Лори, так представляет её Мэгги. Весь вечер он пытается сконцентрировать своё сознание на всех троих, но выходит плохо. Мэгги, словно чувствуя его напряжение, уводит Марти танцевать, оставляя их с Лори наедине. Они оба немногословны: он заполняет пропасть пауз сигаретными затяжками, она — вином. — У тебя такие холодные глаза, — говорит она, с лёгкостью ломая барьер церемонного «вы», воздвигнутого при семействе Хартов. — Я жил на Аляске, — неловко шутит Раст, разгоняя синеватый дым, чтобы лучше видеть её лицо, белой лилией расцветающее в сумраке. Она смеётся, и ему начинает казаться, что с этой женщиной что-то может получиться. Уютная теплота её северных глаз вытягивает холод, и вот они уже медленно перемещаются в танце, держась, однако, на значительном расстоянии друг от друга. Марти замечает Лайзу ещё с порога. Она что-то шепчет на ухо смуглому красавчику, а тот держит её за руку. Внутри начинает клокотать злоба и ревность. Он почти не слушает Мэгги, рассеянно и невпопад отвечая на её вопросы. Он теряет бдительность, буравя воркующую парочку взглядом, не замечая Раста и того, что этот «рациональный человек» снова обдолбался. Марти пытается улизнуть из-за стола, но Мэгги не даёт ему ни единого шанса. Приходится сидеть и делать вид, что всё нормально, внутренне плавясь от ревности. * Раст уходит с Лори. Марти, отвезя Мэгги домой, направляется к неверной любовнице. Ему плевать на то, что по возвращении его ожидает грандиозный скандал. — Как у тебя пусто, — Лори оглядывается, расстёгивая пальто. — Создаётся эффект карцера. — Отражение моего внутреннего мира. Пустота и упорядоченность. Выпьешь что-нибудь? — Расту неловко быть с ней наедине. Лори качает головой, всё ещё оглядываясь. Её взгляд останавливается на распятии, и она задаёт ожидаемый, глупый вопрос. — Ты верующий? — Нет. И я не думаю, что Бог живёт в плену распятия. Это просто символ, - врёт Раст. — Символ чего? Веры? — Смирения. * Лори настойчиво целует его в шею, но в её поцелуях только страсть, никакой нежности или желания принадлежать. Её прикосновения приятны, они наполнены сумасшедшей энергией, из-за которой Расту всё труднее даётся контроль. Он сдерживает себя из последних сил, но человечность берёт верх над угасшим, безэмоциональным сознанием, обручи терпения разлетаются на куски, когда он касается её губ. Они одного роста, поэтому ему удобно целовать её податливые губы с привкусом вина и мяты. Он увлекает её на матрас, она торопливо расстёгивает его рубашку. Но удовольствие ускользает от него. Не в первый раз. Раст смотрит на белый, в трещинах потолок, и не чувствует ничего. Кроме одного: комната как будто становится уже, наполняясь запахом женского тела. Так напоминающим ему бывшую жену. Вместе с этим воспоминанием возвращается боль. И он отстраняется. — Прости, Лори, ничего не выйдет, — он мягко убирает её руки. — И дело не в тебе. Её прерывистое дыхание раздражает его слух. — Понимаю, — в голосе Лори ни тени обиды, — Мэгги предупреждала о том, что ты со странностями. — Тогда я зайду в другой раз. Проводишь? Раст кивает, набрасывая снятую рубашку. Прохлада ночи охлаждает разгорячённую кожу, лёгкий ветерок сдирает с неё липкий женский запах. Так напоминающий о травмоопасном прошлом. Он целует Лори в щёку, пахнущую ночью, с чувством, что они прощаются навсегда. * Он не удивлён, когда пьяный Марти вламывается к нему среди ночи с просьбой переночевать. — Выгнал Лори, да? — заплетающимся языком спрашивает Марти, пытаясь устроиться на стуле. — Ну и кретин. Заперся от мира в своей белой халупе и рад, что жизнь мимо проходит. — Где ты так надрался? — в голосе Раста неожиданное любопытство. Он устраивается напротив и смотрит на Марти своим тяжёлым, как якорь, взглядом. И Харт неожиданно понимает, почему напарнику так легко даётся «раскол» подозреваемого, испытав этот взгляд на себе. Он рассказывает ему о том, что было в квартире Лайзы и готов поклясться, что в глазах Раста проскальзывает улыбка. — Дальше этого не пошёл? — усмешка Коула выводит Марти из себя. — Отъебись, — бурчит он, наливая себе ещё виски. — Ты ужасный собственник, Марти. И это одна из проблем, мешающая тебе сделать выбор между настоящим мужиком и примерным семьянином. А ещё ты недооцениваешь Мэгги. Безусловно, она заметила, как ты пялился на свою подружку. Ты думаешь, что всё делаешь правильно, потому что у тебя есть семья и дети. Но на самом деле, просто играешь по чужим правилам. — Как же я порой тебя ненавижу! Психолог ты херов, лучше бы со своей жизнью разобрался. И Лайзу ненавижу, шлюха малолетняя. — Любовь — это вспышка ненависти, воспламенённая до точки безумия, когда ей требуется убежище в саморазрушении, — он выразительно смотрит на стакан в руке взбешённого Марти. — Твоя ненависть ко мне и к Лайзе на самом деле направлена на самого себя. Двойная ненависть, являющаяся выражением твоего стыда и боли. Хотя, я погорячился с любовью. Ты просто хочешь, чтобы все играли по твоим правилам. Но получается так, что это ты играешь по их. — Умник хуев. Есть хоть одна тема, в которую ты не лезешь со своими рассуждениями? — Это не я, это Кроули, — спокойно говорит Раст. — Кроули, значит? Тогда я знаю ещё одно его выражение: «Убить собаку можно разными способами, но экономнее всего — забить ей глотку дерьмом», — Марти залпом опрокидывает в себя виски. — Так что будь добр, заткнись. Раст никак не реагирует на этот выпад. А затем встаёт и демонстративно убирает виски в шкафчик. — Проспись, Марти, — советует он и уходит в душ. * Иногда Раст забывает, кто есть на самом деле. Нет, это не связано с наркотиками и не проходящими галлюцинациями. Скорее с тем, что видя изо дня в день смерть и боль, Раст представляет, как это мог бы сделать он. И во рту становится солоно от внезапно нахлынувшего привкуса железистой крови. И глаза, изъеденные бессонницами, застилает мутно-красная пелена. Тогда он хватается за сигареты, затягиваясь так, что в горле жалобно всхлипывает. Как будто дым способен прогонять чудовищ, рождаемых его разумом. Марти для него — связующее звено с расползающейся реальностью. Его простые, бесхитростные рассуждения, житейские проблемы обычного человека, его слабости — порой Расту хочется поменяться с ним местами. Не притворяться человеком, отрицая свою человеческую сущность, а быть им. * — Галлюцинации — изнанка жизни, — Раст вновь умничает и испытывает терпение Харта. Они едут с очередного допроса, и Марти изрядно утомлён разглагольствованиями напарника. — Охуеть ты умный, Растин. А можешь умничать молча? Он знает, что Коул может. Но сам не выдерживает, и вновь провоцирует Раста на умняк. На этот раз речь заходит о наркотиках. — Ты что-нибудь слышал о Джоне Лилли? Марти качает головой. Раст усмехается.  — Он прежде, чем начать учить разговаривать дельфинов, провёл достаточно много времени на дне бассейна, с аквалангом — лёжа с закрытыми глазами в полной темноте. Перед этим учёный, дабы скрасить одиночество, вводил себе внутримышечно до 1000 мкг диэтиламида лизергиновой кислоты, именуемой в просторечии ЛСД-25. — И что ты хочешь этим сказать? — ЛСД — наркотик одиночек. Вопреки распространённому мнению, наркотики сужают сознание. Ты освобождаешься от всего, что стоит вне опыта. Остаёшься наедине только с теми зонами сознания, которые в обычном состоянии никак себя не проявляют. Или почти никак. При употреблении ЛСД в этих самых зонах возникают переживания, которые ты забыл или вытеснил. Когда я нахожусь под воздействием кислоты, то раз за разом переживаю смерть своей дочери. Но воспоминание больше не является травмирующим. Потому что эта зона моего сознания претерпела изменения, дезинтеграцию. — Но ты до сих пор зациклен на её смерти, — Марти ничерта не понимает из заумных объяснений Раста, но вида, конечно, не подаёт. Раст смотрит на Марти, как на совершеннейшего дурака. И он в который раз теряется под этим его расстреливающим взглядом. Они вновь надолго замолкают. Это всегда случается после рассуждений Раста. Марти надоедает всякий раз выглядеть недалёким простачком, а Раст может вести свои пространные монологи, не произнося ни слова вслух. — Мне нужно будет взять отгул на несколько дней, — говорит Раст. — И ты должен будешь помочь мне в одном деле. Не бойся, это связано с нашим убийством, ничего противозаконного. Почти, — он криво улыбается. — Что ты задумал? — Марти чувствует внезапное беспокойство. — Возвращение туда, где оступился. И Марти больше не спрашивает ни о чём. В день, когда Раст полез к байкерам, Лайза его предала. Конечно, Марти, понимал, что перегнул палку, набросившись на её дружка, но никак не мог ожидать, что она способна на такую подлость. * — Она пришла в мой дом! Наши дети её видели! Поверить не могу, Марти, как у тебя хватило совести прийти в больницу! Как ты вообще можешь смотреть мне в глаза после такого?! — Мэгги говорит злобно и вполголоса, еле сдерживаясь, чтобы не закричать, не заплакать, не колотить предателя-муженька всем, что попадётся под руку. От истерики её удерживает лишь то, что они не одни. — Милая, выслушай меня… — Хватит, Марти. Я не хочу слышать ни одного из твоих оправданий. Конечно, ты будешь их искать, спишешь всё на свою работу или кризис среднего возраста, может быть, обвинишь меня в том, что я требовала от тебя слишком многого. А я всего лишь хотела, чтобы ты больше времени уделял семье, — у Мэгги дрожат губы, горечь её интонаций рвёт его сердце, но он слушает жену молча, крепко сцепив зубы, чтобы самому не закричать от ненависти к Лайзе. И к себе, конечно. — Мэгги, прости, я оступился, но клянусь, я никого никогда не любил кроме тебя. Лайза… — Я не хочу слышать это имя! И тебя я тоже слышать не хочу. Если ты внимательно читал мою прощальную записку, то понял, что и жить с тобой я больше не хочу. А сейчас оставь меня, мне пора работать. Мэгги резко разворачивается и уходит. Оставляя Марти наедине с болью и рухнувшим миром. Теперь ему наплевать на всё. * Он равнодушно слушает указания Раста. Тот выглядит спокойным и собранным, лишь глаза выдают желание поскорее отдаться на власть опасности и риску. Марти неожиданно понимает, что его напарник — не зануда-полицейский с гроссбухом, не философ-наркоман, а «плохой парень» с замашками психопата. В памяти всплывают обрывки разговора с Кесадой, который мельком обмолвился о психбольнице в Техасе, где Расту латали поехавшую крышу. Сейчас перед ним другой Коул. Больше похожий на опасного зверя, жаждущего крови. Светлые волчьи глаза на удивление ясные и вдумчивые. Словно эта жажда очистила его зрение от примесей. Спрессованная ранее ярость выпрямилась в полный рост, избавив его лицо от печати молчаливой задумчивости. — Главное — не пропусти звонок, — уверенно говорит Раст, набрасывая на плечи пижонскую кожаную куртку, — и держи себя в руках. Сейчас не время думать о личных проблемах. — Лучше бы о себе побеспокоился — ворчит Марти, — Отсутствие инстинкта самосохранения и суицидальные наклонности — ты прямо подарок для смерти. Ещё и красиво упакованный, — последним предложением Марти намекает на куртку, надеясь позлить его. Но Раст как-то болезненно усмехается и молча исчезает в колышущейся тьме. Марти слоняется по пустырю перед логовом, как брошенная собака. Рука сжимает телефон, но вот уже несколько часов от Раста никаких известий. И это сгущающееся молчание — предвестник опасности, заставляет его сердце тоскливо сжиматься. Он жалеет, что отпустил напарника одного, зная, в какой гадюшник тому предстоит сунуться. Но Раст сам отговорил его от участия в операции. А уговаривать этот парень умеет. «Марти, я четыре года работал под прикрытием, поэтому прижать нашего клиента не составит для меня особого труда», — его уверенный голос, казалось, до сих пор блуждает по памяти. * Ад был совсем рядом. Если бы Марти пропустил звонок или вероломно бросил его, съехав с катушек от тоски по Мэгги, не сидеть бы сейчас Расту в автомобиле, несущемуся прочь от гетто. Где какие-то несколько минут назад он был близок к тому, чтобы закончить свою жизнь, полную насилия, точно так же. Получив шальную пулю, которые этой ночью щедро раздаривали дула пистолетов. Но Марти не подвёл. И сейчас благодарность, как долговая расписка, висит на нём, заставляя избегать напряжённого взгляда напарника. Но главное — они заполучили местонахождение Реджи Леду. А о долгах можно подумать потом. Когда Марти видит детей, он понимает всё о своём долге. И о Боге, в которого так упорно не верит Раст. Если Бог — это замученное, худое тельце мальчика или ужас в глазах девочки, судорожно вцепившейся в мёртвую руку маленького соседа по пыткам, то и Марти не хочет в него верить. «В справедливость верят лишь мертвецы». Стало быть, смерть — высшая справедливость для тех, кто сам стал ею. И Марти, не раздумывая, стреляет в голову коленопреклонённому Леду. А в голове у него вертится чудовищно неуместное «я убил Бога». Дальше всё видится ему как в замедленной съёмке. Дювал, рассыпающийся мириадами красных брызг. Раст, расстреливающий воздух. Раст, успокаивающе похлопывающий его по плечу. Выжившая девочка, обмякшая у него на руках. Её рука по-прежнему крепко сжата в кулак. Раст бережно несёт мёртвого мальчика, и губы его кривятся, словно тот хочет заплакать. Но мужчины не плачут. Даже когда видят напрасную смерть ребёнка. Раст же давно отделил себя от того, что хранит в себе реальность. И от этого Марти чувствует себя ещё хуже. * В управлении их чествуют, как победителей. Даже Раст удостаивается пары неловких хлопков по плечу. Ни тени улыбки на его измождённом лице, но Марти каким-то шестым чувством понимает, что сейчас напарнику небезразлично отношение коллег. И это делает Раста чуть более человеком, чем обычно. Марти получает повышение, Раст — благодарность. Да и то с подачи Марти, который буквально выпросил её у Кесады. Но Расту об этом знать не обязательно. Марти не может объяснить даже себе — с чего вдруг он так печётся о награде для своего геморрного напарника? И утешает себя тем, что это возврат долга. За то, что Раст приютил его. Он живёт у Раста с того самого дня (точнее, ночи), когда после налёта на гетто и допроса одного из «крестоносцев», он попросился переночевать. В который раз. Не вникая в подробности, зная, что Коулу плевать на его личные проблемы. Теперь второй этаж его квартиры-палаты выглядит более менее обжитым. Марти приобрёл раскладушку, повесил на стену плакат с «Pink Floyd». Он бы приобрёл Расту и телевизор, и всё, что угодно, лишь бы это помещение не выглядело столь угнетающе. Но Раст не поймёт и не примет такой его благотворительности. * — Каждый из нас сам создаёт свою жизнь. Все эти возвышенные бредни о предопределении судьбы кем-то свыше — полная херня. Ещё одна твоя проблема в том, Марти, что ты живёшь не своей жизнью. Да и не только твоя. Это проблема всего человечества — цели желаний всегда в противоположном. Тебе претит размеренная жизнь порядочного семьянина, но существуют правила. Которые и направляют твою жизнь в правильное русло, — на слове «правильное» Раст кривится, — Лайза, Мэгги, твои дети — каждый из представляет собой очередное неписанное правило. Ты сопротивляешься, но как только сценарий твоей жизни меняется, хочешь вернуть всё обратно. Чтобы было «как надо». Ты трус, Марти, — и в следующий миг спина Раста вжимается в дверцу шкафчика. Они в раздевалке одни, и Марти не скрывает эмоций. — Что за ёбаный бред ты несёшь? — почти кричит он, сжимая его плечи, всё больше вдавливая Раста в злополучный шкафчик, чувствуя спокойные, но тяжёлые и гулкие удары его сердца. — Это не бред, Марти, — устало говорит Раст, даже не пытаясь освободиться. — Покажи ты Мэгги себя настоящего, не приключилась бы эта история с Лайзой. Ты по-прежнему оставался бы хорошим семьянином, а не пил бы в моей квартире, действуя на нервы своим присутствием и упиваясь жалостью к себе. Марти чувствует, что ещё немного и он точно врежет этому высокомерному ублюдку. Но тот вновь не выказывает желания подраться. — А пошёл-ка ты нахуй, Раст, — выплёвывает Марти и разжимает хватку. — Ты злишься, потому что я прав, — голос техасца по-прежнему спокойный и усталый. Марти не отвечает. Закидывает на плечо так и не надетую чистую рубашку и уходит, показав ублюдку на прощание «фак». Он уверен, что Коул ответит тем же, однако тот просто стоит и смотрит в спину уходящему напарнику. Но Марти этого уже не видит. * — Надо бы отметить повышение, но настроение совсем не праздничное, — говорит Марти Раст молча ставит на стол бутылку виски и два стакана. — Ты же на барбитуратах, — хмыкает Марти, скручивая пробку. — Уже нет. Я чист с того самого дня, когда ты впервые остался у меня ночевать. — А как же абстинентный синдром? Раст поднимает на него взгляд, в котором ясно читается просьба не лезть не в своё дело. Марти пожимает плечами и отпивает добрый глоток виски. — Кстати, раз уж ты теперь герой, может, Мэгги согласится принять тебя обратно? Не то, чтобы ты меня напрягаешь, но я предпочитаю одиночество. При упоминании имени жены Марти чувствует себя так, будто Раст ткнул его в огромную, не зажившую рану. И поэтому отвечает резче, чем ему хочется: — Это нихрена не твоё дело, Коул. Если хочешь — завтра я съеду. Раст молча кивает. Его стакан не тронут. Он смотрит каким-то особенно неживым взглядом на вытянутые по стенам тени. Марти кажется, что вокруг него время остановилось. Он вспоминает Реджи Леду и запивает отвращение ещё одной порцией виски. — Порой я думаю, что самая уязвимая часть человека — его психика. Когда человек сходит с ума, он по сути, умирает. Мёртвые и сумасшедшие говорят на одном языке. Та девочка на самом деле мертва. Мы спасли её тело, но в нём больше нет души, одна темнота. В которой раз за разом ей будет являться лицо мучителя. — Я не хочу это слушать, — резко говорит Марти. — Мне и так паршиво, Раст. От меня ушла жена. Я первый раз в жизни застрелил человека, пусть даже и такого выродка, каким был Леду. Я изо дня в день терплю своего ебанутого напарника, который не умеет держать язык за зубами и разгребаю дерьмо, которого с каждым днём становится больше. И меня всё пиздец как достало. — А я не хочу слушать это, — огрызается Раст. В полном молчании они допивают бутылку. Марти ощутимо пьян, но не настолько, чтобы не осознать, что его пальцы смыкаются на руке Раста, тянущейся к сигаретам. Раст недоумённо вскидывает брови, и Марти немедленно отпускает его руку, словно обжёгся. Он уходит на второй этаж с ощущением незавершённого действия. Наверное, поэтому большую часть ночи ему снится Раст. * Он пытается помириться с Мэгги, но та непреклонна. Она смотрит на него чужим, безразличным взглядом, от которого в сердце зарождается жгучая боль, огромная, как пустота. Мэгги… Главная женщина его жизни, так и оставшаяся капризной, избалованной девчонкой, прогоняет его из этой самой жизни. Без возможности реабилитации или оправдания. Ему ничего не остаётся, кроме как продолжать ночевать у Раста, каждую ночь мучаясь от острой нехватки ЖИЗНИ. Если бы только можно было приобретать инъекции, её содержащую… Марти даже попросил однажды у Раста его таблетки, но напарник неожиданно разозлился и сказал, что Марти страдает хернёй. И даже благородно сходил к Мэгги, предприняв попытку помирить супругов, которая увенчалась ничем. * — Ты мучаешь и её и себя, — говорит Раст, в очередной раз приезжая по просьбе Мэгги. Марти бьётся в стальной хватке Раста, продолжая давиться невысказанными мольбами о прощении. Он пьян, и равновесие даётся ему с трудом. На лице Мэгги — брезгливая жалость, лицо Раста же по обыкновению безэмоционально. — Прекрати её мучить, — повторяет Раст уже в баре. Теперь они оба изрядно пьяны, оба ощущают, что потеряли опору, но Раст ещё пытается сохранять равновесие, — она не твоя собственность, Марти. — Думаешь так просто похерить всё в один момент? — Марти издаёт горький смешок. — Мы прожили вместе десять лет. Пусть не всегда безоблачных, но хороших, по-настоящему хороших лет. У нас дети, в конце концов. И если она думает, что может лишить меня моих дочек, не спросив моего мнения, то… — Ты тоже не спрашивал её мнения, когда трахал Лайзу, — холодно перебивает Раст. — Ещё скажи, что ты на её стороне! — взрывается Харт. — Я не принимаю ничью сторону. Мне вообще наплевать на это. Я уже говорил, в чём твоя проблема, но могу добавить. То, что движет тобой сейчас, что заставляет обивать пороги дома, который уже никогда не будет твоим, унижаться перед женщиной, которая тоже тебе не принадлежит — это не любовь. И не стремление оставаться на своём месте. Это чувство собственности и желание вернуть себе границы своих владений. Но ты безвозвратно их потерял. По собственной глупости. Но, быть может, это и к лучшему. — Ты у себя в Техасе семейным психологом подрабатывал? Какого хуя, Растин? — Ничего не хватает надолго. Тебе просто-напросто надо это понять. — Я не собираюсь принимать на веру твои бредни. Лучше закажи ещё выпить. — Домой придётся возвращаться на такси, — замечает Раст. — Плевать. * Уже в такси Марти возвращается к их давнему разговору в раздевалке. — А ты? Ты не пытаешься направить мою жизнь в нужное тебе русло? Достаёшь меня со своей ублюдочной философией, от которой башку тебе разнести хочется. Или рот заткнуть, чтобы не слышать всего этого дерьма. Упрекаешь, смотришь презрительно, будто всё обо мне знаешь. — Всё это происходит только в твоей голове, Марти. — Хочешь сказать, ты не думаешь обо мне плохо? — вырывается у Марти. Раст качает головой и нашаривает в кармане сигареты. Слишком резко хватается за зажигалку, слишком резко затягивается, превращая очертания скул в тёмные провалы. Марти растерян и смущён, он испытывает почти что удовлетворение. И тут же списывает такую реакцию на алкоголь. Раст докуривает сигарету до фильтра за какие-то жалкие секунды. Сейчас ему неловко в присутствии Марти, неловко от внезапно проявленной слабости. Он чувствует себя обнажённым и рефлекторно скрещивает на груди руки. — Но меня по-прежнему не касаются твои личные дела, — Раст говорит эту фразу тоже рефлекторно. Но Марти лишь ухмыляется, зная, что лёд между ними наконец тронулся.