Рождество в ложе номер пять

Алекс проснулась в предрассветной мгле и заново уснуть никак не удавалось. Тем и хорошо детство - не скучно даже ворочаться с боку на бок, а вместо овец считать, сколько раз за оконцем послышалось скрипучее карканье ворон. Так глухо и зловеще звучит оно только в раннее морозное утро. Единственное оконце чуланчика заледенело, и сквозь узорчатый орнамент инея на стекле пробивался лишь мерный серебристо-скучный свет наступившего снежного дня. Оконце выходило как раз на задний двор, грязную поблекшую стену соседнего здания и всеми покинутый вековой фруктовый садик. Запустение его и одиночество сгорбившихся заснеженных вишневых стволов в холодное время года нагоняло на девчонку невыразимую тоску, но в дни летние, погожие поросший дикой зеленью и плющом он радовал глаз, словно островок покинутой, но буйствующей жизни. И каждую весну, когда под солнцем кое-как просыхали хмурые крыши и полусгнившая стена по соседству, вишни маленького сада за одну только ночь брались белоснежно-медовым наваждением. В ту пору каждая тоненькая цветущая ветвь их тянулась к оконцу чуланчика под крышей, и хотя Алекс обитала слишком высоко, чтобы им дотянуться, сладкий и нежный запах наполнял вечно сырую, серую комнату, которую и комнатой назвать было трудно. Среди нагромождения коробок, метелок и ведер едва примостился развалюха-комод, над ним уныло поблескивало надбитое, найденное на задворках, зеркало. Кровати не было вовсе, ее с успехом заменял пышный соломенный настил в единственном свободном от хлама углу. Алекс обычно накрывала его тяжелой, почерневшей от времени периной, груда примятой соломы поменьше служила подушкой, тут же покоилось пуховое, разноцветное от количества заплаток одеяло - единственная драгоценность чуланчика под крышей. Одеяло досталось девчонке от мамы, жутко теплое и мягкое, сколько бы ему ни было лет, оно каждый вечер охотно повисало на худеньких усталых ее плечах, вечно пахло чем-то уютным и до дрожи приятным - оставалось уткнуться в него по уши и уснуть. Алекс страшно дорожила маминым одеялом, но не менее дорожила она и заброшенным садиком внизу, а теперь, ворочаясь в постели во мгле предрассветного тумана, она со стыдом и радостью вдруг поняла, что новым другом своим, единственным другом, таинственным Маэстро из пятой ложи, что под ангельскими золочеными сводами Гранд-оперы, она дорожит так же, а быть может, и больше, и сильнее. Алекс не спалось, одеяло сползло, босые детские ступни моментально продрогли, но ни вставать, ни укрываться она не спешила, а только лежала, водила пальцем вдоль безрадостной холодной стены и думала, думала о Эрике. Втайне Алекс обожала выдумать семью понарошку. Все-таки укутавшись заново, с мечтательной улыбкой девчонка снова провалилась в мысли, где жгучее желание поделиться одеялом с одиноким и никем не любимым другом преследовало ее, и скучая по грубоватому, но очень доброму человеку в полумесяце маски, она в мыслях переносилась в будущий вечер. Когда повседневная работа будет кончена, а ведь она непременно кончится, Алекс сегодня приложит все шустрые усилия своих ледяных хрупких ручонок, чтобы это случилось пораньше, в этот вечер, как и в остальные, она окольными путями снова выберется в шумный и сверкающий огнями город, в Оперу, под самый ангельский купол, где Эрик непременно ее дождется. Он ждет в каждый морозный вечер, он ждет ее, он ей рад... Когда же Алекс закрывала глаза и бралась выдумывать семью понарошку, все чаще и ярче перед глазами вместе с огромным теплым домом, зеленой лужайкой, гамаком для чтения книг, деревянным шалашом для игр в кронах раскидистого дерева, в мечтах ее появлялся Маэстро. Такой же таинственный и немногословный, только темно-зеленые глаза его всегда виделись Алекс чуточку веселее, чуточку живее, чем смотрели они на самом деле. Но для того это и были мечты заброшенного, никем нелюбимого ребенка - все в них было немного счастливее положенного. Эрик был рядом, была рядом давно ушедшая на небеса мама, был и господин-кролик Фридрих, и еще какой-то задорный выдуманный щен. Светило солнце, лужайка у белоснежного дома сияла свежестью весны, и все вокруг, а более всего мама и Эрик, источали тепло и уютный запах домашнего очага. И всегда у Эрика с собой была коробочка монпансье. Однажды угостив девчонку, он навсегда внушил ее мечтам уверенность - сладости всегда при нем, таков добрый Маэстро, ее отец... Отец! Как стыдно, как глупо даже допускать в свой мир-понарошку идею о неизвестном, но кажется, найденном отце. Всякий добрый друг, сколько бы ни был мил и приветлив, наверняка очень разозлился бы, назови его отцом, когда отцом он ей не является и никогда ей не быть его дочерью. Всякий добрый друг..Но у Алекс никогда не было друзей, а тем более таких грустных и таких взрослых, и она была твердо уверена - Эрик разозлится, как только догадается, как иногда она думает о нем, и почему представляет его в своем выдуманном светлом мире, где есть зеленая лужайка, и залитый солнцем дом, и носится оголтелый несуществующий Щен, и жива, и счастлива мама... Алекс, сонная и сконфуженная, поднимается с постели, любимое ее одеяло тоскливо скомкано в углу, промерзшая за ночь вода в кувшине больно жжет щеки, и детские босые ноги торопливо семенят по комнате, и свет в мерзлом оконце все белее и белее. Расправив накрахмаленный передник, Алекс бежит по кривым ступенькам чердачного этажа вниз - к новым приказаниям мадам, к работе, изнуряющей, но освещенной желанием справиться скорее. Радость от предстоящей встречи с грустным Маэстро придает сиротке сил. Она проснулась слишком рано и сбежала по делам опрометью, ребячески смущенная, полная наивной радости и силы, Алекс умчалась исполнять поручения, и счастливо пропустила казнь крохотную и жестокую. Девчонка умчалась, а задворки вскоре наполнили глухие удары топора и последний прощальный хруст фруктового садика. Кому понадобился он, жалкий и столетний, немного было уплачено за несколько крепких и широких вишневых стволов. Отдали даром! - вот что говорили в жару тусклой и пропахшей жиром казенной кухни, когда Алекс, продрогшая и раскрасневшаяся, робкой тенью проскользнула в нее обогреться. Отдали за бесценок! Да в такой дьявольский холод, когда дрова вон столько-то и сколько-то! Но что теперь толковать..Срубили и бог с ним. Алекс поначалу ничего не поняла и ничему не поверила, а когда, выбежав на темные задворки, в скупом отсвете фонаря подтвердились все жалобы, что хозяйка сад отдала, притом, так дешево..Когда же Алекс, на коленках подобравшись к покрытым снегом корявым пням, к ледяной пустоте, что образовалась между двумя скучными и гнилыми стенами на задворках, в услышанном убедилась, она не дрогнула, не заплакала, и почва не ушла у ней из под ног, как это часто пишут в горьких старинных романах о рыцарях. Алекс поднялась, стряхнула снег с колен, в молчании постояла в черном закутке, где когда-то, казалось, очень давно, но еще сегодня утром дремал под сугробами заброшенный крохотный сад. - Вот и не дожил ты до весны..- Только вымолвила, изо всех сил равнодушно, но отчаянно дрогнувшим голоском. Всему виной неверие, что впрямь не дожил, и уж нет его, и ни одно из деревушек не зацветет, не протянет уж больше ветви к затхлому оконцу чердака, не оживит гнилые стены медвяным веселым ароматом. Алекс постояла и скоро отозвалась на окрик кухарки. Старинный садовый уголок на задворках разрастался так долго и упорно, а погиб в одно только декабрьское утро, и мерзлый двор, и серые крыши, все разом как-то осунулось и потемнело. Тошно и скучно будет теперь смотреть по утрам в заледенелое оконце - всем обиженным и разозленным своим существом Алекс предчувствовала это, и ладошки ее дрожали, но скребли и мели полы так ловко, что разнеженная хозяйка второпях сама отпустила Алекс легко и скоро, только-только погасла за окнами алая морозная полоса огромного зимнего солнца. *** В тот вечер на руках у Эрика впервые плакало дитя. Когда Безымянный появился в назначенном месте у широкой каменной колонны балкона, морозный свежий воздух в первое мгновение приятно одурманил его. Так теперь случалось каждый раз, когда подавляя прирожденную мальчишескую нетерпеливость, в невозможности таиться более во тьме и тишине одинокого подземного логова, низко склонив голову под узкими безлюдными сводами черного хода, он выбирался на свет ночной. Тревога и сладостное радостное чувство манило одиночку Безымянного. Эти двое никогда не назначали друг другу встреч, но как только по собственным подсчетам Эрика Париж должен был укутаться в сумерки, он более не мог оставаться равнодушным к свету, а все привычные дела казались скучными и сами не желали идти в руки. Обычно Эрик замирал в тени открытого мраморного пространства, и вдоволь насладившись хрустом снега под сапогом, в безмолвии оставался ждать девчонку. Чуть усталым, властным взором он оглядывал блестящую белесую панораму города, и непривычный ко всякому свету, кроме пламени огня, щурился, безуспешно пытаясь сосчитать огоньки хотя бы на двух противоположных улицах. Какое великолепие открывалось его взору, когда в небесах, глубоких и безоблачно-синих, загорались первые, по-Рождественски ледяные, звезды. Одна-две, затем еще несколько, а после и вовсе целое множество, и пока снежные густые тучи, нависшие на западе, не спешили затмить собой морозное небо, каждая звезда, казалось, плясала в хороводе уличных огней и блеском своим отражалась в ледяных сверкающих крышах домов и башен, вдоль сверкавших тротуаров и мостовых - всякая дорога теперь взялась льдом, и вечерний свет добавлял ей блеску. Сугробы же, кое-где, до того лежали пышные и сияющие, что нетрудно было выдумать из них какие-нибудь причудливые фигуры сказок: то крючковатый нос колдуньи, то огромную остроконечную шляпу звездочета. Так же было и в этот вечер. Безымянный на успел ступить на хрустнувшую тонкую корку льда балкона, как в беспокойные и без того напряженные его мысли (так с ним, зверем, случалось всегда, стоило только покинуть привычную тьму подземелий), ворвались горькие, тщетно подавляемые всхлипы. Никаких сомнений, она, его маленький друг, была здесь. И хотя Безымянный всегда появлялся на месте первый, сегодня она опередила его, и невесть сколько времени провела на каменных скользких плитах одна, съежившись в темном укромном углу у массивных мраморных перил, и всхлипы ее, полные горести и детской тоски, вдруг до ужаса пробудили так много непознанных чувств, что еще с минуту, ошарашенный и пристыженный, Безымянный не решался выйти к ней. Слезы! Как он сторонился этой жидкости, как редко ему доводилось с нею пересекаться, а когда это случалось, то случалось по обыкновению в предсмертных муках. Редкие слезы, встречавшиеся Безымянному, принадлежали его врагам, и не было в них ничего кроме ярости бессилия и ненависти. Но детские, безутешные, стыдливые слезы..О, Эрик, возможно, слышал их впервые, иначе от чего так мрачно на миг сковало сердце! - Это ты..Александра..Зачем.. То бормоча удивительное имя побирушки, то глупые почему, он кинулся к девчонке и Алекс бросилась к нему, так крепко и беспомощно обвивая сутулые плечи продрогшими ручонками, что Эрика моментально бросило в жар. Когда и кто обнимал его вот так, и возможно ли было вообще притронуться к нем доверчиво и не брезгуя? В который раз он был для нее обыкновенным, не порождал ни страха, ни отвращения, и теплые объятия лишний раз служили тому доказательством. Не зная, как подбодрить девчонку, Эрику хотелось было в штуку посетовать о том, что вот уж более ста лет, кажется, никто не обнимал его, и что он сам оттого обнимать разучился, но в последний момент запнулся, еще более смущенный, ошарашенный.. - Маэстро.. Шумно вздохнул, она все еще хлюпала носом, и ничего не оставалось, как обвить покрепче хрупкую ребяческую спинку, и гладить, осторожно гладить смятые шелковые локоны ее волос. Он запретил часто произносить собственное имя и она постоянно называла его Маэстро, и от этого шепота, дрожащего и полного доверия, Эрик обнимал дитя куда смелее и крепче. С нею он учился заново притрагиваться к существу живому, по-доброму настроенному к нему, возможно, единственному за всю жизнь, кто так тепло и непредвзято обожал его. А потом, оказавшись в томном сумраке свечей и тепла, девчонка поведала Безымянному все и о зимнем саде, и о том, каким роскошным он становился весной, как из года в год тянулись к оконцу душистые белые ветви, сколько света и радости прибавлял серым облезлым стенам подворотни этот островок дикой зелени, никому не принадлежащий, но столь возлюбленный одиноким юным сердцем. - Я всегда думала, он ничейный.. Но столько грусти здесь..- с этими словами девчонка легонько указала ладонью на сердце, и жест этот показался Безымянному до ужаса искренним и взрослым. - Столько грусти здесь, внутри, что кажется, будто он мой. Эрик отчетливо ощутил - она не решается произнести "был". Снизу раздавалось звонкое представление, веселое праздничное пение, святочные мотивы, торжественное грохотание оркестра, но Эрик не вслушивался и впервые не обращал должного внимания - он держал девчонку на коленях и вслушивался в осипший невеселый шепот, всматривался в слезинки, незнакомые и так смущавшие его, умудренного Маэстро, они еще поблескивали в наивно-прекрасных раскрасневшихся глазах его гостьи. И тогда Эрик подал девчонке собственный платок. - Эрик просит, возьми... Укоры совести о том, как он недогадлив, как только не предложил его раньше и вовсе смутили Безымянного. Тоненький белоснежный лоскут оказался новехоньким. Владельцу пользоваться им не доводилось, он носил его на случай нежданного ранения, когда потребуется промыть и перевязать окровавленную руку, но ничего подобного, к счастью, уже долгое время хозяина Оперы не настигало, и аккуратно сложенный вчетверо, платок хранился в боковом кармане рубашки. - Ожидал своего часа..- нескладно пошутил Безымянный в ответ на благодарный кивок Алексы. Ожидал своего часа и дождался детских слез. Думая о душистом изувеченном саде и тягостной потери для девчонки, и у самого Эрика на душе скребли кошки, в расстроенных мыслях невольно переносился он в собственное детство, время худших своих воспоминаний. И хорошо, что ни Александра, ни кто другой о воспоминаниях тех и не догадывался. Болтая ногами, девчонка осторожно и жадно тем временем вдохнула тончайший аромат залежавшегося платка. Побывавшая только что в ладони Маэстро и долгое время хранившаяся в кармашке на груди, незатейливая вещица эта будто излучала тепло и нотки старинного, очень милого запаха духов, воска и чего-то вовсе неуловимого, чему нет названия, но и оно, стоило вдохнуть, приносило успокоение и улыбку. Наконец почувствовав себя в безопасности и высушив лицо, девчонка любопытно потянулась к мягким перилам ложи, с грустной усмешкой поглядывая то вниз, на пестрое скопление танцовщиц и восторженной разнообразной публики, то вновь на Эрика, молчаливого полноправного властителя происходящего. Впервые они были в ложе, как выразился сам Маэстро, приватной, его собственной. И теперь, притихшая и заплаканная, девочка осторожно оглядывалась по сторонам, находя, как глубоки и просторны эти зрительские владения. Неожиданно, за тяжелой волной золотой портьеры, открывалась вторая половина помещения, вся состоящая из шелка и бархата, и было здесь так тихо и спокойно, что возгласы, рукоплескания и пение доносились неясно и все глуше. Удивительную радость приносило Эрику оставаясь незамеченным, наблюдать девчонку, охваченную благоговением в покоях тайных и скрытых от людского ока. Снисходительно и скромно улыбаясь, он наблюдал восторженно округлившиеся детские глаза, истинный восторг в каждом медленном ее шаге мимо множества высоких стеллажей с книгами, каждая из которых была заботливо украшена переливчатым плотным переплетом, а среди полок (о чудо из чудес, и Алекса чуть не подпрыгнула от восхищения) множество хрупких фигурок из фарфора, серебра и тончайшего гладкого стекла. Обойдя круглый стеклянный стол, Алекса украдкой коснулась игрушечной золоченой арфы Купидона и густо покраснела непомерно звонкому ее звучанию - Эрик все слышал и видел так же, что разрешения дотронуться она не спросила. - А я знаю, почему вы сказали, что здесь, в вашей приватной ложе, не бывает гостей, и вы один, только вы отдыхаете в этой комнате!..- смущенно и смело выпалила эта дикарка, приметив, что Маэстро совсем не злится и замечаний не делает, лишь тихо наблюдая за ней в полутемном низком проеме арки. - У вас здесь прячется столько всего милого и забавного, что гости непременно что-нибудь опрокинули или разбили, сами того не желая.. Девочка встала на цыпочки, рассматривая содержимое за стеклом резного черного шкафчика. Что бы могло быть в тех темных пузырьках и разнообразных флаконах? А полкой ниже, среди роскошного запаса гусиных перьев и чернил, уместилась одна только книга, ветхая и обугленная, и блеклые витые буквы чудаковатого ее названия складывались в несколько неясных слов. Не иначе, на мертвом языке. И Александра могла поклясться, что поверх зловещей этой книги покоился тошнотворно-желтый человеческий череп! - О да, гости вещь вредная, и разбить, и опрокинуть все это они, конечно, могут..- кривовато усмехнувшись, подал голос хозяин странной ложи, наконец проходя вглубь покоев вслед за любопытной девчонкой. - Но гостей к себе я не зову лишь по той причине, что звать некого да и дело это неблагодарное и шумное. Я ценю одиночество.. Но заметив, как порывисто и стыдливо отвела глаза уличная дикарка, она-то была его гостьей, Безымянный с удивлением для самого себя скорее коснулся пальцами теплого кончика носа девчонки, будто собираясь больно щелкнуть, но на самом деле лишь коротко и по-доброму погладив его. Знала бы Алекса, сколько смелости и мужества потребовалось грозному хранителю Музыки на это прикосновение, впервые после неожиданных их объятий, спустя столько лет одиночества и невозможности коснуться кого-то дружески и тепло. - Я ценю одиночество, - повторил Безымянный с тайным недоверием к собственному своему утверждению, а широкая сильная ладонь между тем поглаживала шелковую девчоночью макушку. - Но более мне нравится проводить время в компании кое-кого очень доброго и смышленого не по годам. И я очень надеюсь Алекса, ты с пониманием отнесешься к стеклянным обитателям моей ложи, и ничего в ней не нарушишь и не разобьешь. Ответом ему послужила лучистая и полная веселья улыбка. Кто бы мог подумать, что девчонка только что снова была готова надуться от обиды! Неужели розыгрыш? Эрик нахмурился, но обернувшись вслед за смеющимся взглядом Александры, и сам не смог сдержать улыбки. Господин Фридрих, а ныне почетный обитатель пятой ложи, выбрался из положенной ему теплой коробки, и каким-то образом оказался прямо в господском кресле, бесстыдно громко похрустывая оставленной ему морковкой. - Вы приютили его, вы подружились! - Смеясь, девчонка бросилась к креслу и тот час утонула в нем, подхватив удивленный пушистый комок и весело поднимая его в тонких ручонках выше. Александра не сомневалась - таинственный господин в маске не мог расправиться с кроликом наихудшим способом, но теперь, отыскав его, сытого и в добром здравии, среди вороха незнакомых и непривычно богатых для глаза вещей, она почувствовала себя так счастливо и довольно, что и печаль ее растаяла и отступила. А горе и трудные дни, как известно, не следует переживать в одиночку. - Еще бы, ваш приятель весьма доволен и упитан, мне пришлось позаботиться..- Безымянный примолк, неожиданно взволнованный и пристыженный. Неужели это так много - приютить и накормить бедного зверька? Но когда еще он заботился хотя бы о такой мелочи? Он, чье затворничество не знало исключений, никогда не гладивший и дворовых собак, потому что и они боязливо поджимали хвосты и ненавидели, ненавидели его... Безымянный помнил, вернее, так ему казалось. А теперь и зверек, и девочка - его друзья. - Вы справились замечательно и господин Фридрих вас полюбил. О, она будто насквозь угадывала его смятение! И действительно, кролик доверчиво шел к нему в руки и был спокоен и рад в его руках не менее, чем в ладошках Алексы... - А можно, я еще раз вас обниму? Полный наивности и ангельской простоты, этот вопрос вдруг вытолкнул Эрика откуда-то из собственных далеких раздумий, и очень нерешительный, когда дело касалось прикосновений, замер. Здоровая щека его, та, что была не скрыта маской, отчаянно побагровела, и зря только он старался скрыть свою глупую детскую неловкость. Как легко ему давались пытки и убийства, и как смущали, как непривычны были соприкосновения добрые! - Ты можешь обнимать, когда захочется. Мы ведь друзья, мадемуазель... И дикое дитя с улыбкой жалось к нему, а он обнимал дитя, и будто все явственнее вспоминал одну человеческую науку, которой прежде был недостоин и которой прежде был отвергнут.. Это была наука целительных и добрых объятий, и осмелившись наслаждаться ею, он в эти минуты он был Эриком, не Безымянным, а истинным Эриком. Нечто теплое, нечто светлое дрогнуло и на мгновение озарило самые темные и несчастливые уголки его сердца. *** - Послушай, мадемуазель, - через некоторое время подал голос Маэстро, вдруг исполнившись вдохновения и незнакомой радости предвкушения некой шутки. - А не сварить ли нам зелье Ширли-Мырли? Огонь в камельке затрещал приветливее, а на столе оказалась книга. Самая ветхая и прежде испугавшая Александру своей мрачностью неведомого языка. Эрик приказал не вертеться и не мешать ему в таинственных приготовлениях, а потому девчонке оставалось болтать ногами и от любопытства искусать нижнюю губу. До дрожи хотелось знать, что же за зелье теперь приготовит этот человек. Алекса оставалась ребенком, бойким и смелым, но ребенком, и искренне поверив в шутки господина, с некоторым опасением ерзала на своем месте, одолевая прирожденной пытливостью ума. - Зелье Ширли-Мырли исполняет желания? Он чувствовал, маленькая девчонка едва ли не мечтала оживить бедный фруктовый сад, но стараясь отвлечь дитя от грустных мыслей, принялся на ходу сочинять небылицы поинтереснее. - Боюсь, что нет, мой друг, но зато оно дарует прекрасное настроение и много радости. Такой радости, какая бывает, когда смотришь на радугу или видишь первый снег... Надо сказать, как выглядит радуга Эрик представлял смутно, но снег недавно начал наблюдать часто и с большим одобрением теперь вспоминал его и роскошь зимних видов, открывшихся ему после долгого времени взаперти.. - А ту радость, когда вдыхаешь новогоднюю елку и срываешь с нее леденец, оно тоже дарует, господин? - Непременно, мадемуазель. И радость елки, и Рождества... На самом деле в радости зимних празднеств Эрик тоже разбирался смутно. Но и Алекса сама не знала, о чем говорит. Ни елки, ни карамелей ей в Рождество обычно не доставалось и радость эту она только предчувствовала, догадывалась о ней детским радостным сердцем, но знать никогда не знала, и поэтому оба вскоре примолкли. - Зелье Ширли-Мырли! Как смешно..Откуда только выдумали такое занимательное название? - девчонка, осмелившись приблизиться, теперь вертелась вокруг, и аромат, занимавшийся в комнате вместе со скорыми приготовлениями "таинственного" напитка, казалось давно знакомым и божественным! Но Алекса приняла игру, с жадным смущением вдыхая сладкие пары, исходящие от очага, то и дело награждала Эрика удивленной и очарованной улыбкой, будто никогда не слыхивала и не видывала горячего какао с молоком! Но на этот раз какао было с молоком сгущенным и шоколадной стружкой поверху. И разлив душистый горячий напиток по чашкам, ее друг добавил в каждую пару капель из таинственного изумрудного флакончика, и теперь вместе с тонкими струйками пара от угощения потянулся шоколадно-апельсиновый запах. Пили вместе, долго и смакуя, а после, когда в ответ на детские благодарности Маэстро поспешил за добавкой, девчонке казалось, вся она превратилась в одну счастливую шоколадку или карамельку или что-нибудь еще очень сладкое и забавное с елки. - Вот так зелье Ширли-Мырли! - Раскрасневшись от тепла и сластей, смеялась она и снова болтала ногами в господском кресле, и вдруг погрустнев, поджала испачканные шоколадной пенкой губы. И тихий тоскливый вздох ее печальным уколом отозвался в груди Безымянного. Он так старался порадовать дитя, и разве все зря?.. - Я думаю, - тогда сказала Алекс, и нерешительная улыбка осветила ее личико, Маэстро же кивком просил продолжать. - Как здорово, как славно было бы, будь мой сад в вашей ложе, если бы возможно было его спрятать и позволить ему цвести в ваших владениях..Представьте себе такое волшебство. Ведь вы бы защитили его, я знаю..И тогда бы... И друзья засмеялись, притихшие и грустные, а Эрик промолчал о том, что увы, он совсем не могущественный чародей, сады в его логове еще никогда не цвели и вряд ли возможно исключение. Но осмелившись, он безмолвно обнял хрупкие плечи истинного ангела, и оба еще мучительно долго не решались произнести и слова, ведь каждый думал о своем. Алекса, мечтательное и нежное дитя, она почти в полусне мечтала о спрятанном в подземелье Маэстро фруктовом саде, непременно цветущим круглый год. А сам Маэстро гадал, сколько сил и терпения потребовалась бы ему для заботы о саде, но он непременно справился бы, поручи ему дитя хоть втрое больше таких вишневых деревьев из захолустья трущоб...Но больше он думал о дереве новогоднем, и спросив себя, понравилась бы такая затея Алексе, вслух промолвил: - Ну кто же не любит елку? А когда она, очнувшись от мечтаний, переспросила его слова, он ответил, что девчонке послышалось. Непременно послышалось. Разве мог он, хмурый Маэстро, говорить праздничный вздор? Сюрпризу положенно оставаться сюрпризом. До поры до времени.