Иноходец

      Сначала он растерялся. Стоял, смотрел Никите в спину и хлопал ресницами, как идиот. Юрка, оставленный в той же позиции, хоть дырявил его злобно, в нужном контексте. А Кир пялился обиженно и бессловесно, как семиклассница, которую впервые послали в общеизвестном направлении. Злость пришла чуть позже, накатила удушливой клокочущей волной. Он не рискнул сразу возвращаться в дом — от него в таком состоянии могли пострадать ни в чём не повинные люди, животные и домашняя утварь. Поэтому Кирилл ломанулся в малоизведанную сторону, в перелесок правее хутора, где принялся экспрессивно сшибать серые зонтики тысячелистника, возросшего до метровой вышины, и мельчить в труху подобранную сухую ветку. Потом, конечно, выдохся, успокоился, печально осмотрел расцарапанные ноги (мда, в таких бриджиках лучше по пляжу, а не по бурелому рассекать!). Не заботясь о гигиене, зализал кровоточащую ранку на ладони — это уже отомстила за своё окончательное изничтожение корявая ветка. И, понуро направляясь обратно к усадьбе, Кир наконец-то начал думать. Ник сказал — уезжай. Ну, тут вроде всё понятно, и двух мнений быть не может. Но дальше, дальше-то прозвучало: «Так будет лучше». Для кого лучше? Для него? Или для Кира? А вот самого Кира спросить не надо ли, что для него лучше?! Может, господин Веретенин, как совершеннолетний и самостоятельный индивид, сам определит, в чём он нуждается? И что для него важнее, в конце концов — ущемлённая гордость или этот… придурок, оставивший за собой последнее слово? А вот никуда Кир не поедет! По крайней мере, до тех пор, пока не прояснит для себя окончательно, почему Карташов решил его бросить. * * * Вернувшись на подворье, Кир обнаружил абсолютное безлюдье и безлошадье. Только на пустом кухонном столе обнаружилась записка, придавленная трёхлитровой банкой с квасом. Геннадий Петрович сообщал, что они всей гурьбой решили устроить пикник на речке, и, если потерявшийся гость желает, то может присоединиться. Кир, естественно, желал — не сидеть же одному во дворе, гоняя депрессуху. Пикник не оправдал возложенных на него ожиданий. Главным образом, потому, что Никита опять взялся за старое. Он подчёркнуто не замечал опоздавшего, а при попытке приблизиться к нему вообще сбежал в лесок, якобы за сушняком для костра. Поэтому Киру пришлось присоседиться к Филиппу Филипповичу, который столь же безуспешно пытался удержать возле себя неугомонного бой-френда. Большей частью разговор был ни о чём. Например, Кир отметил, что телефонные аппараты гостей уверенно принимали все звонки, невзирая на время суток, и узнал задним числом, что год назад Тёма из каких-то непонятных отцу принципов отказался от навороченной спутниковой связи. Потом вместе со всеми посмеялся тому обстоятельству, что Лодыженский-старший не оправдывает своего имени: это ведь он — Филипп, то есть «любящий лошадей», а не Геннадий. И главное, что удалось выяснить у Филиппа Филипповича, это то, что они с Колечком не прочь задержаться здесь ещё на день-другой, а вот все остальные отбудут уже завтра утром. Эта новость как нельзя лучше соответствовала планам Веретенина. И сокращение гостюющих вполовину, и возможность за это время объясниться с Никитой, и даже бронирование обратного проезда на том же переднем сидении. Он немного расслабился и стал более спокойно наблюдать за Карташовым. Ну как — наблюдать? Коситься исподтишка, ловить взгляд Никиты, и расплываться в улыбке, видя, как его присутствие действует на конюха. Что бы там Карташов себе ни навоображал, и что бы ни наговорил, а к Киру он по-прежнему неравнодушен. Даже не надо быть особо наблюдательным, чтобы заметить, как он замирает на пару секунд, услышав какую-нибудь фразу из уст Кира. Как буквально обжигается взглядом о заголившегося, по примеру остальных, Веретенина. Целый вечер мстительный Кир мучил парня, посмевшего его послать… домой. И таки добил его, тяжело дышащего, бросающего исподлобья уничтожающие взгляды. Вальяжно выбираясь из речных вод, Кир уловил направленное на его персону внимание Никиты и неторопливо провёл ладонями по волосам и лицу, ускоряя бег текущих по телу прозрачных ручейков. Подмигнул хихикающему в кулак Колечку и громко спросил как бы у Геннадия Петровича, но не отводя при этом глаз от Карташова: — А где тут у вас камыш растёт? Я бы хоть одну с собой увёз… камышинку. На добрую память! Никита в этот момент занимался тем, что пытался оттереть с Геммы последствия колечкиных проказ. Зелёное безобразие на лошадиной морде слегка растушевалось, расползлось интересными разводами, и Гемма стала напоминать какое-то экзотическое существо из кельтской мифологии. После хамского веретенинского вызова конюх тут же бросил своё занятие. С трудом натянув одежду на мокрое тело, он пробормотал, что на сегодня коням хватит и потянул за собой Батиста и Гемму. Послушный Арлекин побрёл за ними сам. Торжествуя, Кир хищно прищурился на столь откровенное отступление противника и стал неторопливо обсушиваться полотенцем, врученным ему заботливым Геннадием Петровичем. Надо сказать — неестественно заботливым… Разглядев как следует хитрое выражение на рожице Колечка и подчёркнуто постное — у Лодыженского, Кирилл укоризненно покачал головой: — Ай-яй-яй, Геннадий Петрович, за что же такое отношение-то? Я, можно сказать, вам по секрету признался, а вы тут же меня слили… Мужчина вздохнул вроде бы и виновато, но в то же время поглядывал на Кира со взрослой снисходительной насмешкой: — Кирюш, извини… Но это всё он виноват! — Геннадий Петрович обличающе ткнул пальцем в сторону главного производителя безобразий. — Да-да, Кирюша, ты уж не сердись, но ссору между влюблёнными я всегда разгляжу, — сладким голоском пропел Колечко. — А клятву о неразглашении с нас никто не брал. Кир только обречённо махнул рукой и поинтересовался, не осталось ли чего-нибудь алкогольного. Напиваться он не планировал, просто летний вечер выдался каким-то особенно прохладным. Особенно когда на твоё практически обнажённое тело больше никто не кидает пламенных взглядов. * * * Кир лежал на крыше беседки, расслабленно следя за медленно проплывающими облаками. Очень успокаивающее занятие, надо признаться. И место вполне подходящее для того, чтобы отрешиться от бытовых сует и спрятаться от ненужных собеседников. Всего-то метра три над землёй, а ты как будто послал всех и вся. Правильное место тогда Артём нашёл, прямо по фэн-шую. Веретенин немного поёрзал, сбивая под собой покрывашку — острым лопаткам не хватало привычной мягкости. И опять ушёл мыслями всё по тому же маршруту. Ник, Ники, Никита… Что же с тобой дальше-то делать? Когда вчера Ник так порывисто сбежал с пикника, Кирилл испугался, что парень вообще решится рвануть гораздо дальше, в Москву, например. А там ищи его до морковкина заговенья. Но Геннадий Петрович заверил, что по их с Карташовым договоренности, конюх будет исполнять свои обязанности ещё неделю минимум. Услышав это, Кир немного успокоился и застенчиво поинтересовался, не будет ли хозяин против и его недельного пребывания в усадьбе. Хозяин только засмеялся и покачал головой: — Ну что с вами, голубками, делать? Да живи, конечно. Только постарайтесь ничего не развалить, пока мириться будете. Вслед за ним засмеялся и Филипп: — Не тому предупреждения раздаёшь, Гена! По части разваленных строений — это к Колечку. Забыл, что ли, оранжерею? Видимо, случай с оранжереей ярко характеризовал колечкины бесчинства, потому что старые друзья ещё долго не могли успокоиться. Вчерашние воспоминания плавно вернулись к сегодняшним проблемам. То, что окружающие были теперь в курсе веретенинских любовных проблем, значительно облегчало его положение и позволяло сконцентрироваться на их решении. Поразмыслив, Кир пришёл к единственному доступному ему способу решения этой сложной задачи: между ним и Никитой должен случиться контакт. Плотный физический контакт, не дающий иначе истолковать реакции тела. Надо как-то заставить Ника дотронуться до себя, хитростью вложиться в его руки. Заставить обнять и вспомнить, как это было у них раньше — тепло, гладко, мокро, щиплюще и покалывающе, жарко и хрипло, тесно и упруго, с невольными криками и жалким хныканьем… Как было хорошо после — до полной вытраханности, до звенящей пустоты в голове и сладкой муки в перенапряжённых мышцах. Надо, чтобы память тела отключила мозговые стабилизаторы, и вот тогда Кир постарается не упустить возникший шанс быть с Никитой снова. Уж он спросит: было ли Нику с кем-нибудь так же хорошо, как с ним, Кириллом? И пусть только попробует ответить, что было.  Ну, вот, цель обозначена, осталось только придумать способ достижения этой цели, ну и определить время атаки. И если со временем более-менее ясно (как можно скорее, пока Никита не ушёл ночевать в деревню), то, как незаметно приблизиться к объекту, Кир представлял весьма слабо. Из размышлений его выдернул уже ставший почти привычным рёв Геннадия Петровича: — Колечко, вражина, сволочь мелкотравчатая, я тебя убью! Нет, вот что можно такое сделать с мерином, что он трясётся постоянно, как отбойный молоток?! Если ты на Батиста с Геммой ещё хоть раз дыхнёшь — сам будешь искать им ветеринара-психотерапевта, кощей мосластый! Дело было в том, что единичный эксперимент над бессловесной клячей парня никак не удовлетворил. Начинающий естествоиспытатель упорно рвался в конюшню набираться новых жизненных впечатлений, и угрозы Геннадия Петровича на него не действовали. Застигнутый на месте преступления Колечко ловко удирал от разъярённого хозяина, хохоча во всё горло, а Никита только успевал убирать на место те из предметов конской упряжи, что более-менее подходили для телесных наказаний, и за которые хозяин сгоряча хватался в надежде хоть раз перетянуть поганца вдоль тощей спины. Пока ни разу не удавалось. Посмеиваясь, Кир любовался на эту картину с высоты беседки как из театральной ложи. А потом улыбка стаяла с его лица. Как же он мог забыть? Ведь он уже один раз использовал коня как предлог. Тогда иноходец послужил орудием их с Никитой сближения. Под этим надёжным прикрытием Кир сумел-таки соблазнить конюха в первый раз, может, получиться и во второй? Вот только теперь это будет сделать неизмеримо труднее. Он ещё раз обкатал в уме сумасшедшую идею. Вздохнул, сожалея, что нет времени придумать что-либо понадёжнее, и полез с крыши. Так, в какую сторону убежал Колечко? И как бы посекретничать с ним, чтобы их сепаратные переговоры не отследили заинтересованные лица? * * * Каким бы авантюристом ни выглядел бесшабашный Колечко, но в наспех придуманный Киром план он внёс несколько конструктивных уточнений. А уж за что Кирилл был ему особенно благодарен — не стал ни отговаривать, ни насмехаться. — Плохо, что я сам не умею седлать этих росинантов, — глубокомысленно почесал Колечко свою вихрастую безумную голову. — Надо как-то так устроить, чтоб Никита сам… как это… запряг. Кстати, ты кого выбрал-то? — Ну, с Арлекином связываться бесполезно, — вздохнул Веретенин. — Он такой старый, что его ни сахаром, ни плёткой не взбодришь. За Гемму меня Петрович точно четвертует, бедняжка и так от тебя настрадалась… Остаётся Батист. — Ну, вот и ладушки, — Колечко азартно потёр ладони. — Значит, я беру на себя Никиту, а ты будь наготове, джигит! По закону всеобщей неправильности идеально срабатывали именно сумасшедшие задумки. Вот и шальная идея Кирилла начала беспрепятственно осуществляться уже с первых шагов. Колечко надёжно отвлёк Никиту каким-то очередным бредом и увёл его в дом, а оседланный Батист остался в полном распоряжении главного заговорщика. Нервно скормив коню круто посоленную горбушку, Кирилл без особого труда вытащил ошалевшего от такой наглости жеребца за ворота, а там уже и взгромоздился на него, используя в качестве подставки тайком вынесенную из кухни табуретку. Почувствовав на себе непривычного седока, Батист сначала недовольно передёрнулся, но Кирилл тут же начал его уговаривать, успокаивать, гладя по шее. А потом, сжав в вспотевших от волнения руках тонкие ремешки, вспомнил наставления Никиты по верховой езде и осторожно толкнул жеребца пятками. Ноги в стремена он плотно не засовывал, так — одни носки кроссовок. Мало ли что, ещё застрянут, а это в сценарий не входило. К его большому облегчению, Батист повиновался его робким указаниям и неторопливо пошёл по дороге. Сначала Кирилл намеревался обогнуть усадьбу, чтобы попасть в уже изученную вдоль и поперёк рощу. Но, видимо, на этом удачный отрезок операции завершился. Едва только Кир поймал ритм шага иноходца, только начал думать, что не так уж это и страшно оказалось, как сзади раздался слаженный крик Никиты и Геннадия Петровича. Поскольку всё внимание Веретенина было сосредоточено на попытках удержаться в седле, то неизбежную погоню он на время выпустил из виду. Да и рано они спохватились, он даже отъехать-то далеко не успел. Наверное, со стороны это выглядело даже эффектно: всадник резко дал шенкеля и одновременно дернул повод, разворачивая коня. Но на самом деле Кир, перепугавшись, просто хаотично задвигался в седле, не зная, что делать. Порывистый Батист воспринял его действия как призыв к самодеятельности. Издав короткое, истерически визгливое ржание, конь для начала встал на дыбы, а потом без промедления рванул в первом попавшемся направлении — перемахнул придорожные кустики и попёр по целине, не обращая никакого внимания на вцепившегося в него седока. Каким-то чудом Кир продолжал держаться в седле. Выскользнувшие из стремян ноги судорожно охватывали крутые конские бока, из стиснутых пальцев неумолимо убегали ухваченные пряди короткой гривы, по заду тяжело шлёпало седло. И даже в такой напряжённый миг, когда мысли метались расшуганной птичьей стайкой, Кирилл успел облегчённо подумать: «Хорошо, что иноходец… У него ведь галоп плавный, с кого другого я бы слетел в первую же секунду. Однако пора и с Батиста тоже… лететь!» Краем глаза Веретенин отметил, что слева заросли травы и маленьких кустиков заметно пышнее, и оттолкнулся с седла в ту сторону, пытаясь ещё в полёте сжаться покомпактнее и чтоб падение пришлось боком… Но всё равно, от удара вышибло дыхание, внутри сотряслось всё, что только могло, и даже вроде бы треск какой-то послышался — то ли кость какая ломалась, то ли рубашка по швам разъезжалась. Через несколько секунд после падения пришла боль, а вместе с ней и запоздалый страх: а ведь запросто мог и шею себе свернуть… Этот же ужас плескался в глазах Никиты, который добежал первым до слабо копошащегося в траве Кира. Задыхаясь, он упал рядом на колени, шарил по нему безумным взглядом, ощупывал дрожащими пальцами тело в подранной одежде и повторял, явно не слыша ответа: — Живой?.. Живой… Что ты делаешь-то, а? Что ты делаешь, Кир?! Никита, уже не особенно оберегая травмированного, вцепился ему в плечи и как следует тряхнул от полноты чувств. Кир, тоже с округлившимися от шока глазами, наконец-то вспомнил, зачем он затеял всю эту джигитовку. Не обращая внимания на саднящую во многих местах боль, он обхватил Никиту за шею и прижался к нему как можно плотнее. А потом для усиления эффекта жалобно проскулил: — Ник… Прости, пожалуйста, я больше не буду… И не отпускать, не отпускать как можно дольше! Ага, вот и Никита обнимает его, как хорошо-то… Неужели всё получилось? * * * Что и говорить, этой выходкой Кир разом переплюнул все колечкины достижения по части создания всяческих беспорядков и происшествий, тем более что после этих выкрутасов никому не требовалось пока что медицинского вмешательства. Правда, и Кир после осмотра был признан родившимся в рубашке, поскольку обошёлся в основном глубокими ссадинами и роскошными гематомами на боку и бедре, то есть в тех местах, на которые приземлился. Фигня война, главное — манёвры! А своё главное сражение он, похоже, выиграл. Но победу следовало закрепить, и по этой причине отлипать от Никиты Кир не желал, и пока тот тащил его до дому на руках, тихо млел, дразня конюха довольными вздохами в шею. Перекочевывать в дом он категорически отказался, и на никитин топчан постелили дополнительный матрас, дабы смягчить ложе для его покалеченного тела. А собравшийся вокруг консилиум оживлённо обсуждал вопрос, чем можно помочь пострадавшему, благо аптечка была в двух видах — человеческая и лошадиная, и для обработки ран и ушибов имелось всё необходимое и в той, и в другой. Правда, Колечко с невинным видом начал настаивать на варианте с зелёнкой, и высокое собрание тут же переключилось на его нескромную персону. Заговорщицки подмигнув Кириллу, Колечко вскоре увёл Филиппа Филипповича. Савелий ушёл ещё раньше, профессионально осмотрев травмы и заверив, что до свадьбы всё заживёт. Для Геннадия Петровича Кир припас самый умоляющий щенячий взгляд и заверение в том, что ничего плохого он не хотел. Подкрепил всё это таинственным кивком в сторону вышедшего на минутку Карташова и обещанием, что и эта каморка останется по возможности целой. Геннадий Петрович в наигранном ужасе схватился за голову: «Нет, вы точно маньяки!» И вот так, удалив из комнатушки всех посторонних свидетелей, Кир остался с Никитой один на один. И опять на него навалился необъяснимый страх, что вот сейчас Ник неловко скажет что-то типа «ладно, отдыхай, я пошёл» и исчезнет. Поэтому он подскочил на месте, когда Никита зашёл в каморку с кружкой, в которой дымился очередной отвар. Ёрзая по простыне (всё же досталось испытаний и его настрадавшемуся тылу!), Кир тревожно спросил: — Ты же не уйдёшь сегодня домой, а? Ник, я и так заснуть не смогу из-за всех этих… ссадин, — хотя на язык просилось «переживаний». Никита сел рядом и сунул ему в руки кружку: — Пей осторожно, горячее ещё, — и он хмуро начал изучать ничем не примечательный пустой угол. — Тебе тут и одному места мало. — Поместимся! — Кир тут же отполз к стене. — Смотри, как свободно. Ложись давай! — Куда «ложись»? — принуждённо засмеялся Никита. — Светло на дворе… Батист до сих пор нерассёдланный стоит, надо всю упряжь пересмотреть, может чего не в порядке. А то ты так грохнулся, я сам чуть концы не отдал! Но Кир уже нетерпеливо притягивал его к себе: — Да к чёрту твоего Батиста, иди сюда… — он никак не мог заставить себя отцепиться от Карташова. А тот всё-таки заговорил о том, чего так опасался Кир: — Слушай, тебе бы поберечься сейчас надо, завтра знаешь, как бок болеть будет?  Кир, успевший разомлеть от его близости и забывший к этому времени о своём недавнем падении, понял только, что его снова крупно обламывают: — Ты о чём вообще? — Кирюх, отпусти лучше. Я ведь на это дело дурной, заведусь — хрен остановишь... — Ну и что? — прошептал Кирилл, провокационно запуская пальцы ему за пояс. Никита задышал чаще и перехватил его руку. — Так ведь порву же… — простонал он. — Тебе мало того, что с коня навернулся? Кир, не трожь ты меня, нельзя тебе сейчас! — Нельзя?! — возмущённо прошипел Кир. Он схватил руку Никиты и уложил на свой пах — самое страдающее в данный момент место. — Вот это — нельзя?! Это — надо, Ник! Очень надо, не чувствуешь, что ли? Целовались остервенело, по-другому не скажешь. Кир норовил прижаться к горячему телу как можно теснее, отбрасывал все преграды между ними — одежду и руки самого Никиты. А Карташов всё равно неосознанно и упрямо берёг его: не тискал, гладил, едва касаясь, лишь терзал настойчивыми поцелуями. Однако этих пионерских ласк для Кира было слишком мало. Он захныкал, когда его аккуратно уложили на неповреждённый бок, увы, спиной к стенке. Но Никита ещё раз ткнулся распухшими губами ему куда-то под челюсть и хрипло сказал: — Лежи спокойно, неугомонный… Я сейчас… Кир послушно замер, соображая, чего ему ожидать. Никита опять бережно провёл жёсткой ладонью по некрутым изгибам его тела и заворочался, смещаясь ниже. Ооо, а вот этого до сих пор действительно не было! Веретенин, лихорадочно блестя глазами, старался не упустить ни единой детали в разворачивающемся действе. Как неуверенно Ник стягивал с него тонкую преграду в виде боксёров, как несколько секунд разглядывал охотно выпрыгнувший ему навстречу член, полностью возбуждённый. Как мягко потом Никита обхватил его основание и потянулся губами к мокрой головке… Не выдержав первого прикосновения, прошившего его острым удовольствием, Кир застонал и зажмурился. Чтобы не спугнуть Карташова, явно делающего минет впервые, приходилось сдерживать желание толкнуться в горячий рот глубже, чтобы всей длиной ощутить мягкое, скользящее давление. Он открыл глаза и опять посмотрел туда, где осторожно возился Никита. Ах ты ж, господи… Ведь и боится, и стесняется, и руки всё время отдёргивает, вспоминает, что Кир травмированный. Действует так неловко, что просто умиление накрывает. Не умеет — это хорошо, значит, не набрался ещё опыта с этим неизвестным Митькой. И опять, как в начале их связи, он обращается с Киром как со стеклянным: вроде и сломать нечаянно боится, и из рук выпустить не может. И видно же, что хочет, хочет Кира до дрожи, а всё равно осторожничает, льнёт к нему почти невесомо… Кириллу вдруг резко нечем стало дышать. Внутри поднялась волна невероятной, всепоглощающей, забирающей дыхание нежности к этому человеку, который непонятно почему полюбил его. Его, избалованного, холодного эгоиста, бездушного манипулятора чужими чувствами. Которого он, Кирилл, использовал и бросил, а это чудо всё равно продолжает его любить и носит на руках, стараясь не причинить ни малейшей боли. Вон, даже свои нужды пересилил, только чтобы Киру расслабление устроить. Нет, никуда он Никиту не отпустит и никому не отдаст! Кир снова плотно сжал веки, руки нашарили затылок Никиты и стали легко, ободряюще поглаживать. Ресницы почему-то стали мокрыми, а возбуждение, до этого острое, нетерпеливое, распирающее низ живота, вдруг разлилось по телу тёплой, ласкающей волной. Кирилл даже сам не понял, когда успел кончить, просто растворился в этой щемящей нежности и очнулся, когда Ник прилёг рядом с ним, вытирая рот тыльной стороной ладони: — Кир… Ты чего плачешь? Больно? Кирилл недоумевающе поморгал, и сквозь дрожащее марево более-менее разглядел встревоженное лицо Никиты: — Плачу?.. О, и правда, — он вытер мокрые дорожки с лица. — Не волнуйся, это я от радости. Он погладил Никиту по щеке и приподнялся: — А теперь моя очередь. Правда, добиться от тебя слёз у меня вряд ли получится, но вот кричать я тебя заставлю! * * * Хоть полноценного траха между ними и не получилось — Никита в этом вопросе оказался несгибаемым — жаловаться Кириллу было не на что. Пока что ему вполне хватало простых объятий и поцелуев. И главное, Ник остался с ним ночевать. Повозившись немного, попритиравшись менее покалеченными местами тела, Кирилл затих. Он лежал головой на плече Карташова, слабо улыбался, чувствуя, как шершавая ладонь легко гладит его спину, и набирался решимости на откровенный разговор. Вот, сейчас, пока Ник не заснул! Он перекатился и лёг вновь обретённому любовнику на грудь: — Ник, можешь ответить честно? Несколько секунд прошло в молчании, видимо, Карташов пытался в темноте разглядеть его лицо перед собой: — Вроде до сих пор я тебе не врал. — Вот и хорошо, — заторопился Кир. — Тогда объясни, почему ты так сказал, тогда, на дороге? Ну, что мне лучше уехать? Что, у вас что-то до этого с Юркой произошло? Вы опять, что ли?.. — Нет, — по голосу слышно было, что Ник улыбается. — У нас с ним ничего нету. Так, разговаривали за жизнь. Но до полного успокоения ещё было далеко: — Хорошо, с Юркой — ничего, я даже поверю… А что с тем, который в Москве остался? Митя, так, кажется, его зовут? Ты же сам сказал, что вы спите вместе, — страдающе добавил Кир. — Ты… к нему вернёшься? Он даже дышать на время перестал, дожидаясь ответа Никиты. А тот, немного помедлив, мягко отстранил от себя Веретенина и встал с постели. Тихо шурхнула зажигаемая спичка и мягкий свет свечи отодвинул темноту по углам комнатушки. Обратно на кровать Никита сел уже с зажжённой сигаретой. Сказал, будто извиняясь: — Столько времени не курил… Думал, что здесь и не захочется, привык, что сено кругом. А в Москве чуть ли не через каждые полчаса за сигаретой тянусь. Да, привычка, — задумчиво протянул он. — Я вот тоже хотел кое-что узнать у тебя… В две затяжки он прикончил сигарету и встал, чтобы поставить консервную банку, замену пепельницы, на стол. Ложиться обратно на топчан он не спешил, опустился рядом с ним на колени и уложил подбородок на переплетённых руках. Колыхание свечного пламени за спиной напитывало его короткие волосы живым янтарным ореолом, а глаза казались тёмными провалами. — Ты сюда зачем приехал? Просто в отпуск… или как? — Или как, — Киру хотелось снова улечься с Ником в обнимку, но он чувствовал, что сейчас это только помешает. Пусть он видел одни лишь слабые отблески в затенённых глазах Никиты, но вот его собственное лицо в этот момент изучали очень пристально. — К тебе приехал. И надеюсь, что уедем мы тоже вместе. — И зачем это тебе нужно? Киру стало как-то не по себе. Его предзеркальные тренировки любовного признания были так далеки от реальной необходимости доказать Нику эту нужность, необходимость того, чтоб другой человек вошёл в твою жизнь. Дурацкие забавы. Вот попробуй объясни, как тошно иногда бывает по ночам, когда накатывают мрачные мысли о затянувшемся одиночестве, о никчемности собственного существования. Чёрт побери, копаться у себя в душе было сродни возвращению в ограбленную квартиру, откуда вынесли всё ценное, и ни одна вещь не лежала на привычном месте, а валялась, сметённая чужими грубыми руками. Никому, даже Нику, он не признался бы, что иногда даже завидует тому же Борису. Ну и что, что в итоге он останется у разбитого корыта, но ведь пока его оленёнок с ним, как он, должно быть, счастлив… Как же всё это объяснить без применения неуместного сейчас «люблю», Ник не поверит сейчас этому слову. Кир скажет его потом, когда они оба будут в таком состоянии, что не поверить будет невозможно… Но такая ситуация стараниями Ника пока откладывалась, а отвечать надо было уже сейчас. И Кир решился: — Мне без тебя плохо, Ник. А с тобой хорошо. Хочешь — верь, хочешь – нет, но я бы за тобой куда угодно поехал, хоть в тундру, хоть в Африку. Он сел, поморщившись от прилившей к ушибам боли. Осторожно подсунул под спину подушку и привалился к стене. Отступать было некуда, значит, надо идти вперёд до упора: — И вот ещё что. Учти, я запасным игроком быть не собираюсь. Если ты согласишься… быть со мной, я ни Юрку, ни Митьку твоего терпеть не собираюсь. Чтоб их и близко возле тебя не было, понял? Никита фыркнул и ткнулся лбом в бедро Кира. Глухо пробормотал: — Вот ещё один командир на мою голову, — потом одним быстрым движением забросил себя на топчан и устроился рядом с Веретениным, просунув руку ему за шею. – Ох, Кирюха, всю душу ты мне вымотал, зараза ты московская… Я ж за этот последний год как машинка заводная — туда-сюда, на месте стоп, и обратно к тебе. Сколь раз ругал себя: плюнь да забудь, а ты всё равно снишься… Мне тоже без тебя было плохо, Кир, — он потёрся носом о висок Кирилла, — ох и тяжко было… Я ведь сюда не сразу в отпуск ехать-то надумал, Геннадию Петровичу не смог отказать. А вообще домой сто лет бы не заявлялся. Там только отец ещё по-нормальному разговаривает, а мать каждый день лается да веником огреть норовит, как маленького. У бабки я всю жизнь непутёвый был, а уж теперь, как признался, что жениться не собираюсь, только шипит, как гадюка придавленная. Так что домой мне больше ходу нету. Никита замолчал, а Кир осторожно прижался щекой к руке, приятной тяжестью лежащей на его плече. Он хотел снова завести разговор на интересующую его тему, но Карташов сам заговорил об этом: — Это они ещё про Митьку не в курсе, вообще бы без хлеба сожрали. А Митька хороший, он мне здорово помог попервости, да и потом тоже… когда хреново совсем становилось. — Да, я помню, ты говорил, что спишь с ним, — сухо сказал Кир. И не совсем понял смущения Никиты. – Что? Я не так тебя понял? — Да нет, не то чтобы мы… Ну, короче, не так, как у нас с тобой было. — А как? — Ммм… ну примерно вот как сегодня получилось, так и с Митькой мы… только без поцелуев…  Кир, уже свыкшийся с неведомым карташовским любовником, даже не особо обрадовался этому заявлению. Получается, у него самого грехов-то поболе будет! — Ну вот и славно, — он притиснулся к Нику ещё теснее. — Но ты мне так и не объяснил, почему меня обратно отсылал. Я на тебя слишком сильно наехал, да? Никита взъерошил ему волосы: — Ага, как танк… А отсылал я тебя потому, что действительно думал, что так лучше для всех будет. Ты ведь, когда тем летом обратно уезжал, тоже так думал, правильно? Ты к себе возвращался, в свою жизнь, а я оставался тут, в навозе ковыряться. И Юрка тогда мне мозги постоянно полоскал, мол, приехал москвич, беленький, чистенький, через губу лишний раз не плюнет, да на кой ты ему сдался… Ладно, так и было — поебались и разбежались. Плюнуть и растереть, как говорится, жизнь-то дальше идёт. Тем более в Москву перебрался, сил уже не было в деревне-то лямку тянуть. Ну, вроде обжился, работа, всё нормально… А потом как обухом по голове: Тёмка, весёлый, с разговорами своими, и ты тут же появился, как будто так и надо. Я то лето из башки выковыривал, как только мог, сам себе всё забыть приказывал, вот у меня в памяти-то всё и перепуталось. Тебя ведь толком уже представить не мог, какой ты на вид, всё как в тумане каком-то сияющем. Только помню, как мы с тобой любились, а всё остальное так, мимо… И вот когда ты снова передо мной нарисовался, знаешь, ты мне вроде как совсем другим показался. Не такой, каким был, а такой, какой мне нужен, какого хотелось… Не знаю, как объяснить, но так же не бывает, чтоб человек изменился как по заказу, по одному моему желанию? Да одно то, что я тебя увидел, уже ни в какие ворота не влезало! Вот я и решил, что не хватало ещё глюков словить от… недотраха, короче. Никита тяжело выдохнул и заговорил быстрее, свободнее. — Я после того вечера домой сам не свой вернулся. Полночи промаялся, пришёл который раз на кухню покурить да чай поставить, и Митька ко мне подсел, разбудил я его беготнёй своей. Пристал, как репей, что да как, я ему всё и выложил, что промеж нас с тобой было, и что я тебя нынче опять встретил. Он, конечно, смеяться не стал, я ему и раньше намекал, что я в личной жизни, можно сказать, инвалид, сильно контуженный и всё такое. Вот он после всех расспросов посидел недолго и сказал почти то же, что и Юрка: что не пара мы с тобой, что в жизни так не бывает, как в кино, и что тебе от меня только хуй потверже нужен был. Потому что всё остальное у тебя в жизни есть: и работа чистенькая, за которую приличные бабки платят, и квартира, и машина. А вдобавок красивый, как с картинки, на двух языках шпаришь, куда уж мне… Митька ведь тоже деревенский, тоже на себе все столичные плевки испытал, так что я его послушал… подумал, и согласился, что надо рвать, пока снова петлёй на шее не затянуло. Думал, уеду в деревню, развеюсь хоть ненадолго. Кто ж знал, что ты за мной помчишься… Он слабо улыбнулся и заглянул Киру в лицо: — Так я тебе и вправду нужен? Кирилл улыбнулся в ответ: — Очень. Ты даже не представляешь, насколько… Вот только я понял, что тебя нельзя далеко отпускать. Начинаешь слушать всяких советчиков, а потом мне переубеждать тебя приходится. Всё, решено, — он обрадовался вовремя пришедшей мысли, — как только вернёмся в Москву, ты переезжаешь жить ко мне. Это чтобы больше ни один дебил… то есть доброжелатель тебе на мозги не капал. И особенно по ночам! Ночью тебя буду только я воспитывать, ты понял, Ники? Никита улыбнулся шире, хотя в глазах ещё таилась неуверенность: — Слушаюсь, командир… Веретенин обмяк, чувствуя, как в груди опять собирается трепещущее пламя нежной тяги к этому вроде бы обыкновенному парню, как плавит сердце непривычное, меняющее весь мир вокруг, чувство. Он прикоснулся кончиками пальцев к подрагивающим губам Никиты и тихо сказал: — А раньше ты по-другому меня называл. Забыл, да? Карташов неуловимо напрягся, и уже без улыбки, с многообещающим выражением в глазах, приобнял Кира за спину: — Да никогда в жизни, камышинка моя…  Ох, завтра Киру будет несладко! Но остановиться уже невозможно: — А вот я не знаю, как тебя назвать. Хотя… если учесть, что ты всё время в конюшне… И я не прочь на тебе покататься… Будешь жеребцом?  И, не оставляя Никите времени на возможную обиду, тут же полез целоваться. * * * Задремавший было Батист чутко прянул ушами: за стеной конюшни опять послышался шум, издаваемый человеческими существами. Он ещё не совсем отошёл от сегодняшней обиды, нанесённой ему одним из этих двоих. Но второй, к которому иноходец был привязан неизмеримо сильнее, вроде бы хорошо относился к никудышнему наезднику, да и горбушка из чужих рук оказалась весьма вкусной… Батист вздохнул: ладно, у новенького есть шанс прокатиться на нём ещё раз.