Иноходец

      После нескольких раундов переговоров план операции «Юбилей» был окончательно утверждён. Почему именно такое название? Очень просто: оказывается, долгожданная кобылица появилась у Геннадия Петровича не просто так, а по поводу — кто-то из друзей подарил на пятидесятилетие. И вот теперь именинник пригласил тех, кто имел хоть какой-то интерес к этому событию, к себе в поместье, дабы продемонстрировать ценный подарок вживую. Отец близнецов Лодыженских был как раз из узкого числа приглашённых. Сначала Артём предполагал, что выезд на природу состоится всей их семьёй, но позже узнал, что число гостей только ими не ограничивается. И друзья пришли к выводу, что Киру всё-таки придётся потеснить тётю Раю. Но затем планы Артёма резко поменялись. — Я всё понимаю, Кир, но и ты меня пойми — я ведь сам на разрыв иду. Лилька никогда ничего для себя не просит, и в этой единственной просьбе я ей отказать не могу. Да она этой визы второй год всеми правдами и неправдами добивалась, это ж не девка, а стенобитное орудие! Но вот с деньгами у неё не густо, к тому же отпустить её одну к этим попугаям я, честно говоря, побаиваюсь… — Эх, джентельмен ты наш, всё с тобой понятно. Пёрышко-то от попугая хоть привезёшь? — Если надёргаю — обязательно. Не поймаю, обойдёшься магнитиком, как полагается, — разулыбался Тёма. — Договорились. Ну, а что с Анькой? Она-то поедет? — Сорри, здесь тоже полный пробел. В принципе её светлость была готова снизойти до посещения сего унавоженного и мухонасыщенного места. Но только при одном условии: если туда вместе с нами отправится конкретная парочка весьма привлекательных кабальеро, однако и тут не срослось. Кабальеро, как выяснилось, коней любят, но только железных, к тому же своих. Ну, у Аньки сразу энтузиазма поубавилось, и она променяла конюшню на СПА-уикенд. Так что, извини… — Не извиняйся, ты и так сделал всё, что мог. А, нет, не всё! Давай рисуй. — Чего рисовать? — растерянно переспросил Тёма. — Как чего? Карту, маршрут, привязку к местности. Вот, держи, я как раз на этот случай новый автомобильный атлас купил, — Кир вытащил ещё ни разу не открытый справочник. — На фига? — удивился Лодыжка. — Уже всё обговорено — ты едешь вместе с батей. Раз уж мы с систер отпадаем, в машине как раз места хватит. * * * Если честно, ехать вместе с Лодыженским-старшим Кир немного побаивался и слегка стеснялся. И не совсем чётко понимал, в каком ключе ему следует общаться с богатым барином, с чьей дочкой он когда-то походя переспал. В народной лексике такое состояние обозначалось одним ёмким термином: стремался. Он представлял себе различные варианты их встречи, но того, что произошло на самом деле, ему просто в голову не могло прийти.  Ну, по крайней мере один неизменный компонент путешествия присутствовал: большой и красивый автомобиль, к изготовлению которого отечественный автопром не имел ни малейшего отношения. И люди, обступившие этот великолепный дилижанс, ждали только его, последнего пассажира. Заприметив среди них Артёма, Кир облегчённо выдохнул — есть кому представить его по правилам этикета. — Ну, наконец-то! — обрадовался его появлению приятель. — Я уж решил, ты или проспал, или передумал. — Не дождётесь, — буркнул Кир и изобразил что-то среднее между кивком и поклоном, стараясь охватить своей вежливостью сразу всех присутствующих. — Здрасьте… В ответ ему послышалось вразнобой: «Привет, привет!», «Здорово, коль не шутишь…» и корректное «Доброе утро». Первое приветствие исходило от сутуловатого вертлявого парня примерно одинакового с Киром возраста, второе озвучил моложавый, несмотря на седые виски, подтянутый мужчина среднего роста, а последним поздоровался тип весьма внушительных габаритов, в облике которого, несмотря на отсутствие делового костюма или военной формы, всё равно присутствовала некая служебная собранность. Тёма без промедления начал процедуру знакомства: — Так, что ты Кир, все уже знают. А вот это — родитель мой, прошу любить и не жаловаться… Вот теперь ясно, у кого близнюки позаимствовали фирменный голубоглазый прищур! Лодыженский-старший смерил Кира точно таким же: — Рад знакомству, Кирилл. Я — Филипп Филиппович, — короткое и уверенное рукопожатие. — А меня зови Колечко, — вылезло из-за его плеча худое недоразумение, окатив Кира шалой улыбкой. Веретенин внутренне поперхнулся, но сумел улыбнуться в ответ. Ого, а парень-то явно бежит в одну с ним сторону, по соседней дорожке и в голубой майке пид… лидера! Отметив секундное замешательство Кира, Артём выдал многозначительное «кхе-кхе» и представил третьего незнакомца: — Это Савелий. Он у нас един в трёх лицах, а может, и больше… Водитель, телохранитель и специалист по связям с общественностью. Правда, общественность с ним связываться почему-то не очень рвётся. — Ну, хватит, балабол, — добродушно оборвал его Филипп Филиппович. — Поехали уже, время не ждёт. Кирилл, ты не против переднего сиденья? Кир был только «за». Знакомство прошло более чем гладко, но перспектива всю неблизкую дорогу вести светский разговор его не прельщала, а с переднего сиденья куда удобнее отмалчиваться. А уже через десять минут Веретенин понял, что его никто и не рассматривал в качестве лекарства от дорожной скуки. Более того, судя по тому, как Филипп Филиппович шикал время от времени на своего не в меру болтливого соседа, Кир даже был им помехой. Ай да Филипп Филиппович, ай да Колечко! Судя по невозмутимому лицу Савелия, отношения босса и парня, годящегося ему в сыновья, не были для охранника откровением. Ну, по крайней мере, теперь стало ясно, что имел в виду Тёма, когда говорил, что у них в семье вынужденная толерантность. * * * Чем ближе становилась конечная цель их путешествия, тем больше волновался Кирилл. Ему уже казалось, что он начинает узнавать места, которые мельком видел год назад. И больше всего он нервничал, когда осознал, что долгожданное свидание с Ником может произойти чуть ли не в ту же секунду, когда он выйдет из машины. Ведь вполне может оказаться, что Карташов опять пренебрёг родительскими пенатами и обитает в поместье Геннадия Петровича, поближе к обожаемым коникам. И Кир с ужасом понял, что не знает, что и как ему надо говорить при встрече с Никитой, да если ещё вокруг будет куча народа. Это же как надо выломаться, чтобы и вежливость на все стороны излучать, и Ника при этом не упустить, да ещё умудриться не запалиться в процессе? А если тот опять от него всеми способами отбрыкиваться начнёт? Или, паче чаяния, решит послать принародно? Задачка вырисовывалась не для средней школы. Однако в пути они изрядно подзадержались, и на ранчо прибыли уже под вечер. В ответ на укоряющее приветствие Геннадия Петровича: «Не прошло и полгода!..» Филипп Филиппович только кивал на сияющего, как медный таз, Колечко: — Да всё из-за него, окаянного. Ну, дитя асфальта, что с него взять. То цветочков нарвать, то козу сфотографировать, то кустики не той конфигурации, понимаешь ли… Лодыженский ворчал, а сам при этом заботливо отряхивал с тощего плечика парня какой-то дорожный сор. И смотреть на них было одновременно и приятно, и немножко завидно. Ещё и Ника в усадьбе не оказалось. Правда, на осторожные расспросы Кира, хозяин, больше озабоченный тем, где разместить гостей, рассеянно ответил: — Да явится с утра, куда он денется… — и с радостью согласился на предложение Кирилла пожить в никитиной каморке. Вообще-то Кир наивно рассчитывал на то, что Карташов придёт ночевать на своё старое место, иначе фиг бы пошёл на столь неблагоприятные бытовые условия. Но конюх так и не объявился, зато топчан, накрытый свежим постельным бельём, оказался неожиданно удобным, подушка — мягкой, так что Кир, уже настроившийся на бессонную ночь, убаюкался на диво быстро. Проснулся он поздно, и вовсе не от пения птичек. Сел, сонно моргая, вслушиваясь в разговор на повышенных тонах, что вёлся через стенку от него, то есть в самой конюшне: — …Нет, ты посмотри, посмотри сюда! Как тебе это нравится, а? И вот ещё… копыта видишь? Ведь все четыре измазал, паршивец, не поленился!  Так. Расслабленное по-утреннему сознание лениво связало воедино факты: раз Геннадий Петрович упомянул копыта, значит, этот кто-то имеет отношение к лошадям, а некий паршивец что-то нехорошее сделал предмету хозяйского обожания… Ник?! На то, чтобы подскочить с постели, натянуть джинсы и кроссовки, вылететь из пристройки и ворваться в конюшню, у Кирилла ушло меньше минуты. Пытаясь справиться с учащённым сердцебиением, он быстро оглядел всех присутствующих и пробормотал: — Доброе утро… — И опять среди них нет Карташова. Да где его носит?! — А что тут у вас происходит? У денника, где квартировала Гемма — блондинистая длинногривая кобылка — кроме расстроенного Геннадия Петровича, обнаружилась и неразлучная парочка нетрадиционной направленности. Филипп Филиппович выглядел невозмутимым, но губы закусывал, и явно не от смущения, а чтобы не засмеяться. Зато Колечко выглядел непритворно удивлённым и обиженным. — А, Кирилл, доброе утро… Как спалось? Нормально? Да, вроде бы с тобой всё в порядке, чистый… Или ты всю зелёнку на лошадь извёл, убоище непоротое? — последний вопрос Геннадий Петрович адресовал Колечку, хлопающему ресницами с самым наивным видом. Тот надулся, как хомяк на яблоко: — Не, а чё такого-то? Ты, Геннадий Петрович, сам виноват, между прочим! Кто вчера весь вечер только и талдычил: ах Геммочка, ах девочка, ах красавица! Я, может, подвиг совершил — специально встал пораньше, чтобы на твою красавицу полюбоваться. Прихожу сюда, и что я вижу? Абсолютно бесцветное, унылое существо, уткнувшееся мордой в солому! Ну, я и решил… это… поднять ей настроение, вот. А как девчонки себе настроение подымают? Макияжем, естественно! Я, что, виноват, что тут, кроме зелёнки, больше ничего цветного не нашлось? Филипп Филиппович уже привалился к стенке, держась за живот от смеха. Красный от злости Геннадий Петрович пыхтел сердитым ёжиком, не находя слов. Кирилл подошёл поближе и тоже фыркнул, закипая весельем: томные светло-карие глаза кобылы были обведены неровным зелёным контуром, белые ресницы помаргивали, создавая дополнительный комический эффект. Веретенин опустил взгляд — и правда, копыта были столь же неаккуратно «наманикюрены». — Пойду умоюсь, — хихикая, он пошёл на выход, и успел ещё услышать, как Колечко примиряюще сказал: — Ладно, согласен, вульгарно выглядит. Слушай, а у тебя гуталин есть? Давай мы из Геммочки готессу сотворим? Чёрное на белом, представляешь? Эээ, Ген, ты чего? Ай, не надо! Понял, не буду готессу!.. Фил, спасаааай!!! Выходка безбашенного парня подняла Киру настроение. После завтрака он поинтересовался у слегка успокоившегося Геннадия Петровича: — А я что-то Батиста в конюшне не видел. С ним всё в порядке? — Да, слава Богу, в порядке. Перековать его надо было, так я Никиту попросил с ним до Степаныча прогуляться. Кузнеца здесь нету, понимаешь, за каждой хуёвиной народ в соседнее Петрашово мотается. — И когда они вернутся? — Кир осторожно облизал пересохшие губы. — Ну, если Степаныч не запил — к обеду будут. Что, по Батисту соскучился? — заулыбался польщённый коневладелец. Кирилл покраснел. А, всё равно шила в мешке не утаишь! И он тихо сказал: — Нет, больше по Никите. Сначала Геннадий Петрович в немом удивлении задрал кверху брови, а потом до него дошло, в каком смысле можно скучать по парню, заливаясь краской и отводя смущённый взгляд. Он тяжко вздохнул и изобразил «фейспалм». — Да что ж вы все подряд да поперек природы прёте… Мало нам Фила с этим его горем нечёсаным… так ещё и вы с Никитой! — и тут Геннадий чуть не подпрыгнул. – Эй! А Тёмка? Он что… тоже, что ли?.. — Нет, он – нет, — поспешил успокоить его Кир. — У него, как я понял, есть неизвестная мне пока Лиля, и там всё хорошо. А разве Колечко — такое уж горе для Филиппа Филипповича? Мне показалось, что они вполне счастливы… — Ну, тебе не показалось, — мужчина тепло и чуть неловко улыбнулся. — Они и вправду на удивление дружно живут. Хотя кое-кто из наших пари готов был держать, что Фил это чудовище бросит уже через неделю. Или Колечко бросит его. — А почему у него такое прозвище? — заинтересовался Кир. — Да какое прозвище! Коля он, Николай. Сам себя так назвал. Колечко, блин… — негодующе фыркнул мужчина. – Нет, парень, это не колечко, это натуральное кольцо от парашюта, чека от гранаты! В любую минуту рвануть может, да так, что умом не объять, аршином не измерить. Только Фил с ним и справляется. Ой, — тут Геннадий Петрович обеспокоенно завертел головой, прислушиваясь. — Что-то я его звонкого голоска уже давно не слышу… Кир, это не к добру! Сбегай ещё раз в конюшню, будь ласков. Если он ваксу нашёл…  Да, в конюшне действительно было тихо. И как-то именно подозрительно тихо, так, когда звуки глушат намеренно. Но они всё равно прорывались — гулкое металлическое бряканье, короткие задавленные стоны, чей-то негромкий торопливый речитатив. Не то, чтобы Кир не понял происхождение этой подозрительной возни в дальнем, за денником Арлекина, углу… Но любопытство же, господа, неистребимое веретенинское любопытство! Пригибаясь, он быстро проскользнул вдоль стенки, отгораживающей конские стойла от широкого центрального прохода, прижался спиной к угловому столбу и… соблюдая все меры предосторожности… одним глазком… Год назад Кир точно так же занимался вуайеризмом, и почти на том же самом месте, и сейчас готов был к сильным впечатлениям. Тогда, подсматривая за Никитой и Юркой, он чуть не до обморока был оглушён внезапностью и силой зрелища. И тогдашнее возбуждение на него набросилось, как клыкастый голодный зверь. А здесь и сейчас он плавно и неотвратимо тонул в чужом сладострастии, как муха в лужице густого, пахучего мёда. Это было неожиданно красиво. Немолодой мужчина и неказистый на первый взгляд парень не просто совокуплялись, они творили любовь. Из простых движений, из естественных звуков, и даже из подручных средств. Наверняка это Колечко с его буйной фантазией придумал, как использовать валявшуюся в конюшне железную цепь. И теперь он висел на этой цепи, перекинутой через потолочную балку, и крупные, грубо состыкованные звенья обвивали его вскинутые вверх руки. Худые ноги с остро выпирающими коленями были сомкнуты на пояснице партнёра, голова запрокинута назад и по горлу время от времени судорожно двигался кадык. Колечко стонал тихо, на низких волчьих регистрах, от каждого плавного, бережного толчка Филиппа. Видно было, как его постепенно топило в нарастающем желании, как вспухали и вновь растворялись под бледной кожей вроде бы несуществующие в этом костлявом теле мышцы, и эти гибкие движения, этот голодный звериный вой — в такт каждому экономному, точному движению любовника. А тот, надёжно поддерживая возлюбленного под бёдра, то прижимал к себе плотнее, целуя в грудь и шею, то вздымал вверх. И тогда Колечко весь дрожал и непроизвольно выгибался, видимо, ощущая внутренними мышцами весь рельеф каменно-твёрдого, багрового члена, вдоль которого он скользил с постепенно возрастающей скоростью. Филипп тихо говорил что-то между лихорадочными поцелуями, Кир не вслушивался. И так было почти больно наблюдать их страсть — уверенную, бесстыдную, высоковольтную. Безупречную и согласованную, как танец солистов Большого театра. А потом Колечко коротко вскрикнул, заметался, гремя цепью; на обнажённой спине Филиппа вздулись напряжённые до конца мускулы, и в бешеном темпе задвигались бёдра, на которых чудом держались расстёгнутые брюки. Большего Кир не выдержал и, сгорбившись, метнулся к выходу. Да, он возбудился, подсматривая за ними, но удобрять тут же подорожник не тянуло. Желание сексуальной разрядки перекрывала какая-то дикая смесь обиды, зависти и страха. Что для него, Кирилла Веретенина, любовь может остаться недостижимой целью. Мечтой, сбывшейся для тех двоих, которых будет тянуть друг к другу не то, что в конюшне — на действующем вулкане. Даже жалко, что остальные этого не видят, подумалось Киру. Так восхитительно трахаться не каждому дано, видел бы их Тинто Брасс — повесился бы рядом на стропилах. * * * Что делать до обеда, Кир слабо себе представлял. Можно было бы сбегать на Камшарку, но как покинуть усадьбу, если в любую минуту туда может явиться Никита верхом на Батисте? Вот и приходилось изыскивать более-менее подходящие занятия, чтобы скоротать время. Он бы с удовольствием пообщался с тётей Раей, но повариха в связи с таким наплывом гостей крутилась как белка в колесе, стараясь наготовить яств как можно больше наперёд, и отвлекаться ей было не с руки. К тому же в помощники к ней пристроился один из гостей Геннадия Петровича, явно разбирающийся в кулинарии, и Кир на кухне ощущался третьем лишним. Он побродил по огороду, ничуть не изменившемуся с прошлого лета, надёргал для матери лимонника и шалфея, с удовольствием подъел переспевшие клубничины, оставшиеся незамеченными для предыдущих сборщиков. Потом немного поболтал с Савелием. С трудом, но вытянул из него информацию о том, что Колечко действительно ровесник близнюкам-Лодыжкам, однако по этому поводу уже давно никто не парится. И вообще этот тощий тип, горящим вечным тинейджерским энтузиазмом, только на вид — кошмар ходячий, а так-то даже какую-то конкретную пользу фирме Лодыженского приносит. А в близком окружении Филиппа Филипповича, включающем семью и немногочисленных старых друзей, Колечко был баловнем, заводилой и всеобщим любимцем, несмотря на все творимые им пакости. Этакий озорной священный телёнок. Вот уже и обед прошёл, шумный, дружный, накрытый в той памятной беседке, где Кир с Тёмой откашливались после горящей баньки. А Карташов всё не появлялся. Провожая за ворота отработавшую на сегодня Раису Сергеевну, Кир тонко выспросил у неё топографические подробности и убедился, что возвращаться на хутор из Петрашова можно только по этой дороге. После чего решил, что проводы можно и затянуть. И когда уже показались крайние избы деревни, Кир разглядел на дороге неспешно вышагивающего гнедого жеребца. Вот только никто не сидел на нём верхом. Никита шагал, ведя иноходца в поводу, а с левой стороны суетливо маячил Юрка. Кир задохнулся от злости: вот же сучонок, неймётся ему, многодетному, вцепился как репей… И хорошо ещё, что за конскую упряжь держится, если бы за Ника — то Веретенин бы точно за себя не поручился. И плевать на то, что в драках он не зэ бэст, на этого серого кролика сил и запала наверняка бы хватило. Когда они поравнялись, тётя Рая бойко поздоровалась с односельчанами, поинтересовалась состоянием здоровья детей у Юрки, захворавшей тёлки — у Никиты, уточнила степень работоспособности у похмельного Степаныча, и сразу же: «Ой, побегу, мне ещё своего кормить!» Уже через минуту её белый платок, повязанный на манер пиратской банданы, качался у чьего-то забора, приветствуя хозяев во дворе, а парни всё так же стояли молча, переводя взгляд друг на друга, словно ожидая, кто же первым возьмёт слово. Кир заносчиво вздёрнул подбородок и послал Юрке молчаливую угрозу в зло прищуренных глазах: вот только посмей! Тот старательно скалился в ответ, накапливая яд для атаки. Никита молчал, и вид у него был какой-то усталый и безнадёжный. Нет, не так должен человек в отпуске выглядеть, решил Кир и мягко улыбнулся. Обоим. — Привет. А Геннадий Петрович тебя уже потерял. Что, Степаныч не в форме сегодня, поэтому столько времени потеряли? Или ты домой заходил? Обедал, наверно? Ну и зря, у нас столько вкусного осталось… Кирилл взял на вооружение словесную тактику тёти Раи. Не давая и слова вставить, он задавал вопросы, не ожидая мгновенных ответов, а сам тем временем теснил Юрку, взявшись за удила с левой стороны и поглаживая Батиста по шее. — Спасибо, Юра, что проводил, дальше мы сами, — небрежно кинул ему Кир и, отвернувшись, добил соперника. – Ник, мы такой толпой приехали, мест не хватает, так что я в твоей пристройке ночую. Ты ведь не против? Оставив за спиной неестественно молчаливого крысёныша, Кир потянул коня вперёд, и вместе с ними послушно двинулся и Никита. Уходя всё дальше, Кир чувствовал, как он весь с тыла превращается в большую мишень, куда вонзаются невидимые стрелы юркиной ненависти. Злорадно усмехнувшись, Кир как бы нечаянно вскинул правую руку с отставленным средним пальцем. Оглядываться не стал, но почему-то был уверен, что этот «fuck» Юрка тоже уловит. Когда до ворот усадьбы оставалась пара минут ходьбы, Веретенин не выдержал. Он весь путь терпел угрюмое молчание Никиты, то, как он смотрел себе под ноги, словно наказывал Кира за эту нескончаемую трепотню, за руку, по-хозяйски держащую узду, за то, что вообще идёт рядом. — Ты даже не хочешь поздороваться со мной? — с горечью вырвалось у него. — Не хочешь меня видеть, да? Если бы со стороны Карташова промелькнула хоть малейшая тень тепла, желания, да хоть снисходительности — Кир бы бросился ему на шею в ту же секунду, наплевав на то, что кто-то может увидеть. Никита же любил его! Он не мог обманывать, и чувство это не имело права уйти за год, не оставив о себе даже воспоминаний. Ник просто давит в себе переживания, Кир знает это, ощущает всеми нервными окончаниями! Как объяснить Карташову, что он не собирается задувать в нём огонёк симпатии к себе? Наоборот, Кир готов бросить в этот костёр всего себя, лишь бы по-прежнему им гореть вдвоём. Да, ложная гордость не даёт произнести вслух, что он изменился, что теперь сам готов признаться Нику в любви, но вот услышит ли, не желающий даже поздороваться, разглядит ли, скользнувший по тебе лишь мимолётным взглядом, поверит ли, расхаживающий чуть ли не за руку со своим бывшим? А бывшим ли? Может, вовсе не из-за трясущихся рук неведомого Степаныча эта задержка? Эх, надо было повнимательнее просканировать юркин вид, не осталось ли на нём следов скороспелого перепиха? Ревность размывала всю наспех состряпанную линию поведения; возбуждение, подстёгнутое близким присутствием Ника, распалённое подсмотренной чужой любовью, никак не желало униматься. Дико хотелось вцепиться в конюха крепче бельевой прищепки, оттащить куда-нибудь в кусты, сдирая с него на ходу штаны и не выпускать, пока не выдоит из него последнюю каплю спермы. Но как это сделать, если Ник весь такой… погасший? — Ник… Тебе неприятно со мной общаться, да? Мне не следовало приезжать? Карташов неопределённо повёл плечом: — Ну почему? Захотел — приехал, захотел — уехал… Вот оно что! Ник до сих пор считает, что Кир играется с ним. И тогда, год назад, это была прихоть заскучавшего отпускника, и сейчас приехал, чтобы снова подразнить собой, как котёнка фантиком на ниточке… Кулаки сжались так, что чуть кровь из-под ногтей не выступила, а с губ само собой разъярённо слетело: — Так ты хочешь, чтоб я уехал?! * * * Кир оцепенело стоял на дороге, глядя вслед уходящему Карташову. Батист, чуя близость родного стойла, встряхивал головой, словно пытаясь вырвать из рук повод, и, казалось, издевательски семафорил пляшущим соломенным хвостом: давай, отчаливай, лузер! И мозг никак не желал осознавать последних слов Никиты: — Уезжай. Так лучше будет.