Чудовище

– Эй, Кевин, что загрустил? – Джессика вошла в подвал, нарочито громко хлопнув дверью. – У меня для тебя кое-что есть. Килгрейв взглянул на нее из-под спутанных прядей волос: – Что? Она презрительно оглядела его и фыркнула. Он знал, что, должно быть, представлял из себя жалкое зрелище – ни помыться, ни переодеться у него не было возможности уже давно. Он не помнил, сколько времени уже провел здесь. Время превратилось в спутанный клубок. Джессика появлялась каждый день, иногда приводя с собой других – ей хотелось похвастаться тем, что она поймала монстра. Монстром был он. Иногда она выводила его наружу. Предварительно позволяя привести себя в порядок, но не отпуская ни на шаг. Она была сильна, и он не мог ей сопротивляться. Он мечтал, как заставит ее подчиняться себе, как найдет возможность совладать с ней с помощью кого-то еще, но она пресекала каждые его движения. Когда она вывела его из подвала в первый раз, он окликнул проходящих мимо людей с приказом выцарапать друг другу глаза, если Джессика не отпустит его в тот же миг, но она была проворней – сжала рукой его горло и сказала, чтобы он отменил приказ, и он послушался ее. Ему хотелось жить. После пары десятков попыток он сдался и просто следовал за Джессикой туда, куда она вела его, и говорил людям делать то, что она ему шептала. Она никогда не объясняла, куда они шли и для чего ей требовались его способности – пару раз он спрашивал, спасли ли они кого-нибудь, но она только презрительно фыркала со словами: "Тебе-то что до того, можно подумать, для тебя это имеет значение." Но ему хотелось знать. Джессика была героем, она помогала людям. Если он сможет с помощью нее помочь кому-то, это поставит их на одну доску, разве нет? И, возможно, она улыбнется ему тогда и даже позволит до себя дотронуться. Возможно, она даже поцелует его... Он забыл, какими были ее губы на ощупь. Забыл, как это чувствовалось, когда она обнимала его – теперь каждое ее прикосновение оборачивалось болью. Каждый день. Он ждал и боялся этого. Даже напившись, Джессика не теряла своей координации и рассчитывала свои силы – она не хотела убивать его. Жертва, наконец-то получившая своего насильника в полное распоряжение – конечно, он был ей нужен. А он... он все еще надеялся, что она позволит ему в конце концов просто быть с ней. Все еще надеялся, что она полюбит его, если увидит, что он делает все как она хочет. Должен же быть конец у этого ада, чистилища, что бы там ни было. Она привела кого-то с собой и на этот раз. Это означало, что Джессика была особенно недовольна им. И когда она была настолько недовольна, она брала с собой кого-то, кто мог оказать ему помощь. Ему было позволено об этом просить, и испуганные люди послушно перевязывали его раны, когда он говорил им сделать это. Если он не потеряет сознания, чего он боялся больше всего. Если он не сможет сказать об этом, никто не позаботится о нем. Иногда Джессика приводила в подвал его бывших жертв – многих из них он не помнил. Они начинали говорить о том, что он заставлял их делать, и звук их голоса передавался в его камеру. Он не мог ничего сказать, чтобы оправдаться – Джессика отключала обратную связь. Он мог только слушать. Бесконечные рассказы о том, какое он чудовище. Была ли эта девушка одной из таких? Он не знал – их лица все сливались в одну серую массу. Он не помнил тех, кем пользовался, – зачем ему это было? Люди – всего лишь способ получить то, что нужно. Он не считал себя им чем-то обязанным – разве что только Джессике, потому что он любил ее. Только Джессика выделялась среди этих существ, называющих себя людьми, остальные же... Сначала он помнил только двух людей, и боль. Родителей и боль. Больницы, врачи, постоянно сменявшиеся у его постели, они его не интересовали. Они только добавляли к боли. Родители с хмурыми лицами, они постоянно говорили, что нужно быть хорошим мальчиком и терпеть, и он так и делал. Боль не проходила. Он видел, что это сердит и расстраивает родителей, он понимал, что он этому причиной. Потом его увезли в новую больницу, и боли стало еще больше, и нужно было терпеть еще больше, но он понимал – это нужно, чтобы не расстраивать родителей. Он был плохим, всегда, и как бы больно ему ни было, это только больше расстраивало родителей, и значило, что он становился все хуже. Потом, наконец-то, боль ушла, и он наконец-то мог надеяться, что его родители не будут больше расстраиваться из-за него. Возможно, будут даже улыбаться ему. Любить его. Их поведение изменилось, они стали бросать на него странные взгляды, бояться... Кевин понял, что он не только не перестал расстраивать своих родителей, но стал хуже – они не хотели быть с ним. Они находили какой-то предлог, чтобы оставить его одного, запирались в своей комнате. Он не сразу осознал, что в тем моменты, когда они находились с ним, они исполняли все, что он им скажет. Поначалу это обрадовало его, он провел первые несколько дней, заставляя их произносить слова "Я люблю тебя, Кевин", улыбаться и обнимать его. Но потом ему это наскучило. Это выглядело... не так, как он представлял себе любовь. Тогда он стал требовать себе всего, что только мог придумать, но это тоже быстро надоело. Он пробовал разные оттенки, от тихой просьбы до громкого приказа, играл со способами выражения своих желаний, и когда мать в перерывах между его выкриками попробовала утихомирить его, он оборвал ее приказом... Ее крик боли ошеломил даже его, и он замолчал в ужасе. Отец ворвался в комнату, отбросил утюг от щеки матери и утащил ее куда-то. Они не вернулись. Кевин ждал их, но они не вернулись. Он всегда был плохим для них. Он не помнил, сколько времени он проплакал, но это не помогло – слезы никогда не помогали, пора бы уж запомнить это, Кевин, не будь таким тряпкой – никто не пришел. Он вышел на улицу, не зная, что делать. Он не общался ни с кем, кроме родителей и нескольких детей в больничных палатах. Ему было страшно и хотелось есть. Он зашел в магазин и попросил еды, и с удовлетворением наблюдал, как продавец с готовностью наполняет пакеты. Его слушались не только мама с папой! Он вернулся домой и стал думать о том, что делать дальше. План был прост – пользоваться помощью других, чтобы выжить. Через несколько недель ему это даже стало нравиться. Джессика вошла в камеру и, схватив его одной рукой за металлический ошейник, а другой плотно обхватив его руки и прижав их к телу, выволокла его из камеры: – Смотри, – сказала она, – выглядит как на твоем фото, но я тебя уверяю – он абсолютно точно человек. Девушка взглянула ему в лицо. Ее глаза расширились, она словно вбирала в себя весь его вид... в ее взгляде было сочувствие. Она поднесла к нему какой-то прибор, который тут же начал пищать. Девушка прочитала полученную информацию и грустно покачала головой: – Да, ты права. Это не он. Это не Доктор.