Я научу тебя летать

«…Через несколько минут у пещеры собрались все охотники. Самый красивый из них был король той страны. Он подошел к Элизе – никогда еще не встречал он такой красавицы! – Как ты попала сюда, прелестное дитя? – спросил он, но Элиза только покачала головой; она ведь не смела говорить: от ее молчания зависела жизнь и спасение ее братьев. Руки свои Элиза спрятала под передник, чтобы король не увидал, как она страдает. – Пойдем со мной! – сказал он. – Здесь тебе нельзя оставаться! Если ты так добра, как хороша, я наряжу тебя в шелк и бархат, надену тебе на голову золотую корону, и ты будешь жить в моем великолепном дворце! И он посадил ее на седло перед собой. Элиза плакала и ломала себе руки, но король сказал: – Я хочу только твоего счастья. Когда-нибудь ты сама поблагодаришь меня! И повез ее через горы, а охотники скакали следом. К вечеру показалась великолепная столица короля, с церквами и куполами, и король привел Элизу в свой дворец, где в высоких мраморных покоях журчали фонтаны, а стены и потолки были украшены живописью. Но Элиза не смотрела ни на что, плакала и тосковала. Безучастно отдалась она в распоряжение прислужниц, и те надели на нее королевские одежды, вплели ей в волосы жемчужные нити и натянули на обожженные пальцы тонкие перчатки. Богатые уборы так шли к ней, она была в них так ослепительно хороша, что весь двор преклонился перед ней, а король провозгласил ее своей невестой, хотя архиепископ и покачивал головой, нашептывая королю, что лесная красавица, должно быть, ведьма, что она отвела им всем глаза и околдовала сердце короля. Король, однако, не стал его слушать, подал знак музыкантам, велел вызвать прелестнейших танцовщиц и подавать на стол дорогие блюда, а сам повел Элизу через благоухающие сады в великолепные покои, она же оставалась по-прежнему грустною и печальною. Но вот король открыл дверцу в маленькую комнатку, находившуюся как раз возле ее спальни. Комнатка вся была увешана зелеными коврами и напоминала лесную пещеру, где нашли Элизу. На полу лежала связка крапивного волокна, а на потолке висела сплетенная Элизой рубашка. Все это, как диковинку, захватил с собой из леса один из охотников. – Вот тут ты можешь вспоминать свое прежнее жилище! – сказал король. – Тут и работа твоя. Может быть, ты пожелаешь иногда поразвлечься среди всей окружающей тебя пышности воспоминаниями о прошлом…» – Андерсен такой депрессивный писатель, – заметила привлечённая знакомыми книжными строчками Алиса, мимоходом заглядывая в комнату дочери. – Для детского сказочника, я имею в виду, – она остановилась на пороге, задумчиво покусывая нижнюю губу. – Возможно, это оттого, что он писал, как Экзюпери, скорее для не выросших взрослых… Брайан сидел на расстеленной кровати, держа на коленях раскрытую книгу так, чтобы устроившейся возле него маленькой Джессике, до подбородка укутанной одеялом, были видны миниатюрные витиеватые иллюстрации, изредка попадающиеся среди текста. – Не мешай, мама! – досадливо отмахнулась девочка и повернулась обратно к отцу. – Давай дальше, пап! Что там потом было с королём? Он женится на Элизе? Она влюбится в него? А где она теперь будет рвать крапиву? Много ей осталось плести рубашек, чтобы спасти братьев? – выпалила Джесси скороговоркой, проворно выползла из одеяльного кокона и, перегнувшись через его руку, попыталась перевернуть листок на следующий разворот. Брайан положил свою ладонь поверх её руки и удержал наполовину согнутую страницу. – Знаешь, в чём прелесть хорошей сказки? – Брайан слегка прикрыл книгу, оставив кисть Джессики внутри, между страницами, и шутливо нажал на кончик носа девочки, как на кнопку дверного звонка. — А в том, что она оканчивается тогда, когда нужно. Джесси нетерпеливо дёрнула ногой. Покрывало взметнулось с неё волной и накрыло с головой, как цунами. – Я не хочу спать! – запротестовала она, смешно выпячивая из-под края ткани упрямый острый подбородок. – Я же не усну, если не узнаю, чем всё окончилось! Родители переглянулись. Брайан осторожно поднял онемевшую руку, прижатую дочкой к кровати, но девочка, не собираясь её отпускать, со счастливым хохотом повисла у него на локте, поджала ноги и, болтаясь в воздухе, закачалась на нём, как на качелях. Алиса, всё это время наблюдавшая за двумя резвящимися Джонсами от входа, приблизилась к ним и прислонилась к высокой спинке постели. – А попробуй тогда додумать сама, Джесс. Как бы ты сама хотела закончить историю? – спросила она, мягко улыбаясь.

***

– Вернись, Джессика! – почти жалобно просит он. Джонс удаляется от него ковыляющей шаткой походкой, кренясь из бока в бок, как канатоходец, и отвоёвывая у своей ослабевшей воли каждый вымученный и крохотный, но победный шаг. – Вернись немедленно! – строго, будто непослушному ребёнку. Джессика притворяется, что ничего не услышала, и ускоряет ход, то и дело передёргиваясь от боли натяжения невидимых, впивающихся в мозг нитей, которые сейчас истончались и с тугим, отдающимся в голове звоном лопались одна за другой, как струны на отсыревшей и раздувшейся влагой гитаре. – Вернись! – с раздражением и нетерпением. Но она продолжает идти вперёд, как заведённая впервые за много лет игрушка – заторможено и скованно, но неостановимо. – Джессика!!! – яростный крик, слившийся с рёвом машины. Автобус въезжает на парковку. Дальше Джонс видит всё в страшном и мучительном замедлении. Раз – автобус истерично взвывает тормозами, но безнадёжно поздно. Два – его заносит на повороте, и мужчина, оказавшийся на траектории торможения машины, рефлекторно отскакивает в сторону, но, как и автомобиль, не успевает всего на пару долей секунды. От удара тело отлетает на пару метров и спустя миг уже неподвижно лежит на асфальте, как сломанный манекен. Три – железная громадина с отвратительным скрежетом несётся Джессике навстречу. «Я одарённая, я радиоактивный монстр, – думает Джонс, заворожённо глядя в горящие прямо перед её лицом фары, как в жёлтые звериные глаза. – Монстры не умирают под колёсами автомобилей». И поворачивается к машине лицом. Мир вокруг загорается, как бумажный. Темнеет, гаснет, выцветает. Жёлтые глаза, не моргая, стремительно надвигаются на Джонс из ночной темени. Скрывающаяся в этой тьме неведомая тварь дышит на неё бензином, машинной смазкой и жаром раскалившегося двигателя. Но когда её рычание раздаётся у неё над самым ухом, реальность идёт рябью, словно потревоженная ветром водная поверхность, страшно вздрагивает и распадается на обгорелые смрадные ошмётки. А потом всё исчезает. …Разрывая паутину боли, Килгрейв с невероятным усилием приподнялся на локте. Кровавая муть перед глазами не давала разглядеть ровным счётом ничего, но он и так прекрасно помнил, где должно лежать отлетевшее при ударе тело. Попытка же сдвинуться с места заставила его уткнуться лбом в асфальт и глухо застонать сквозь стиснутые зубы. Больно, как же больно… Последний раз он чувствовал себя так паршиво давным-давно, в прошлой жизни, на лабораторном столе перед камерой, которая записывала страшный родительский эксперимент. Тяжело дыша и чувствуя, как при каждом вдохе сломанные рёбра будто царапают лёгкие, Кевин медленно повернул голову и посмотрел на красноту, расползающуюся по своей одежде, на стёсанные об асфальт ладони; осторожно тронул саднящий висок и сдавленно зашипел. Краем глаза он улавливал выбирающихся из перевернувшегося автобуса людей: кто-то кричал, кто-то помогал вытаскивать пострадавших, кто-то звонил в полицию и скорую, – но ему не было дела до этих суетящихся человечков. Сквозь накатывающие и накрывающие с головой волны тошноты он смотрел на хрупкую темноволосую фигурку, застывшую на земле у другой стороны дороги в неестественной позе. Ещё одна отчаянная попытка подняться. Что-то противно хрустнуло, и он судорожно скорчился на ставшем безнадёжно грязным от крови клочке дороги, успев только сипло шепнуть непослушными помертвевшими губами: – Вернись.

***

Доктор Курато задумчиво прислонился к стене и оглянулся на бесчувственное тело, только что просвеченное рентгеном. Медбрат, стоящий рядом, протянул ему листок с результатом. – Надо было аккуратней переносить его при госпитализации, – укоризненно сказал доктор, взглянув на лист. Фельдшер, приехавший с вызова, виновато развёл руками. – Этот последний? Всего трое пострадавших? – Да. Женщина умерла сразу. Тело сильно изуродовано. Не завидую я полицейским. Придётся им потрудиться с опознаванием, – отрывисто сказал медбрат, быстро заполняя графы в бумаге, свидетельствующей об осмотре пациента. – А водитель, скотина, даже притормозить не попытался, – сквозь зубы процедил молодой фельдшер. – Всё о машинке заботился. Ничего, теперь о нём самом позаботятся. Прокурор и друзья-заключённые. – Это не нам решать, – терпеливо возразил медбрат и обратился к доктору: – А что там с девушкой? – Я её первой осмотрел, и даже не знаю, как это описать. На ней всё заживает, прошу прощения, как на собаке. Обычному человеку такой удар раскрошил бы голову на кусочки. А она сейчас конечно в тяжёлом состоянии, но думаю, выкарабкается. Обострившееся и бледное лицо британца, лежащего на кушетке, внезапно скривилось от боли. Глаза приоткрылись. Курато удивлённо наклонился к мужчине и услышал тихий неразборчивый шёпот. – Что? – переспросил он. – Оторви себе свои глухие уши, кретин! – прошипел Килгрейв, но когда врач потянулся к голове, исполняя приказ, Кевин схватил его за рукав. – Стой, идиот! Это история болезни? Дай мне сюда! Курато с покорностью марионетки протянул ему скреплённые скобой документы, бесцеремонно вырвав их из рук застывшего в ступоре медбрата. Килгрейв сжал их и, с трудом перевернувшись на бок, поднёс к лицу. – Почки, значит, – прищурился он на застывших мужчин, мельком пробежавшись глазами по бланку, – отвечайте, ну! Доступным языком, а ни этим медицинским бредом! – Одна полностью отказала и нуждается в удалении, – дрожащим голосом начал медбрат, – вторая повреждена. Нужны донорские органы. Только на данный момент доступных, скорее всего, нет и нужно… Килгрейв раздражённо махнул рукой, прерывая его. Недобро сдвинул брови, облизал пересохшие губы и обвёл помещение долгим взглядом. Посмотрел на хирурга, затем на нервно переминающегося с ноги на ногу медбрата и остановился, наконец, на вытянувшемся по струнке полнокровном фельдшере. – Донорские органы, говоришь?