Я научу тебя летать

Я помню, отчётливо помню тот раз. Ночь, когда я встретил тебя. И то, что ощутил, когда ты вышагнула из темноты навстречу мне, и я увидел в первый раз твоё лицо, запомнил особенно. Тогда я не понял, что это за ощущение поселилось внутри. Что-то тревожное и одновременно радостное захлестнуло меня волной. Но сейчас я всё осознал. В момент нашей встречи я приобрёл равновесие. То самое, которое ушло от меня вместе с нормальной жизнью, домом и родителями. Все люди идут своими персональными дорогами. Кто на что горазд: размеренно плетутся, ползут из последних сил, несутся сломя голову. Но конечная станция неизменно всегда одна. Смерть, разумеется. Дойти до края, посмотреть вниз и сделать шаг. Если ты поступал в соответствии со своей природой, то это вовсе не страшно и не трудно, ведь дорога прекращается. История приходит к логическому завершению и требует окончательного и немедленного финала. Но я тогда стоял перед тобой и чувствовал почти суеверный ужас. Я понял вдруг, что дошёл до конца. Я вглядывался в твои глаза и видел в них весь мир, свою широкую улыбку и мёртвого себя. Только вот странная деталь: мой путь обрывался, но за чертой не было пропасти. Там непреодолимым препятствием стояла ты. Ты была границей, барьером, краем Вселенной, а за тобой ничего больше не существовало. Ты – итог, и никуда идти больше не нужно. Меня тут же наполнило непонятное волнение. Во рту мгновенно пересохло, и мои руки задрожали от предвкушения. Так, наверное, ощущает себя кладоискатель, лопата которого после многократных терзаний земли натыкается вдруг на металлическую преграду, и он почему-то твёрдо уверен, что это не очередной блестящий мусор. Я тоже безошибочно был уверен в своей находке. Я знал, что с этого момента мы должны быть неразделимы. Не потому, что мы были похожи, и не только из-за силы, которой мы оба обладали. Наоборот: мы были совершенно разными, и даже точки наших обычных человеческих соприкосновений мне придётся долго и упорно искать. Мы были настолько различны, что одинаковы. Я нашёл свой финал раньше, чем меня положили в деревянный ящик и засыпали его глиной. И жизнь сплавит нас, как две стороны одной медали. Никто, кроме меня, не сравнится с тобой, не бросит тебе вызов. Тебе, конечно же, понадобится время – дни, месяцы, года – но ты поймёшь это и осознаешь, что мы единое целое. Я не умею ждать, но согласен научиться, ведь ты обратная сторона МОЕЙ медали. Никто не посмеет разлучить нас с тобой. Даже ты сама. Килгрейв стоял, прижавшись к стеклу, разделяющему больничный коридор с палатой, где уже несколько дней обреталась бессознательная Джессика. Стоял долго: стекло полностью успело покрыться испариной. Не отрывая изучающего взгляда от тёмного пятна волос на светлой подушке, он быстро нарисовал на запотевшем стекле две маленькие буквы «д». Скоро девушка очнётся, а он до сих пор так и не придумал, что ему делать, что сказать ей, как объясниться с ней. Она уходила тогда, наверняка уйдёт и сейчас. Почему? Почему дар вдруг стал бессилен против Джонс?! Килгрейв измучивал себя этим вопросом круглосуточно. Сначала, только очнувшись, он вспомнил предшествующие аварии события и не на шутку перепугался того, что лишился способностей. Заставил себя успокоиться, проверил дар на первом, кого увидел, и пришёл в ещё большее недоумение. Доктора ходили по струнке. Медсёстры неслись к нему через всю больницу со стаканом воды. Сосед по палате безропотно передарил ему весь свой немалый, но, увы, бесполезный для Кевина багаж. А Джессика лежала перед ним, сбитая автобусом после небезуспешного бегства от его, как он сам думал, безграничной силы, и Кевину казалось, что она мысленно ему ухмыляется. – Извините, вы велели мне сообщить, когда мы полностью закончим её обследовать, – полноватая женщина в медицинском халате нерешительно остановилась в нескольких шагах от Килгрейва и робко протягивала ему прозрачную, набитую бумагами папку. Мужчина обернулся к ней, досадливо стёр со стекла тающие буквы и отошёл от прозрачной перегородки, слегка кренясь в бок.

***

День явно не задался. Пожалуй, это нужно было осознать уже после того, как при попытке закрыть шторами назойливо бьющий из окна свет, на пол полетел карниз. Вместе с кусками штукатурки. Обычно Люк жёстко контролировал свою нечеловеческую силу, и дело ограничивалось сломанными зубными щётками и трещинами на стёклах, к которым он имел неосторожность прислониться. Но тревога и беспокойство, успевшие накопиться за дни отсутствия Ревы, сейчас прорывались наружу. «Возвращайся, – мысленно попросил он, обращаясь к сметённым в совок каменным осколкам, – если ты закончила своё «важное сверхсекретное дело жизни и смерти». А если не закончила, то всё равно возвращайся». Но осколки отмалчивались. Люк оторвался от уборки и вышел из жилой части дома, раздражённо хлопнув дверью с такой силой, что на другом конце бара треснул горшок со столетним бонсаем. Вторая неприятность подстерегала Люка в лице бестолковой рыжей девицы, выхлеставшей без малого пять громадных пивных стаканов и теперь с паникой таращившейся в совершенно пустой бумажник. Когда Люк подходил к столику за оплатой, перед глазами девчонки, должно быть, пролетела вся её короткая жизнь. Хозяин бара, заметив это, беззлобно усмехнулся и попытался объяснить до смерти перепуганной его появлением девице, что взамен пива вовсе не собирается забирать её грешную душу, и что для чего-то же существует такая удобная вещь как залог. Она может оставить любой свой личный предмет – сотовый телефон, паспорт, водительские права – а потом вернуться и оплатить счёт. Но, видимо, девица вообразила, что терять ей больше нечего, с криком подорвалась с места и эффектно выбежала через стеклянную витрину. Люк гневно выдохнул, но преследовать улепётывающую «бонни» не стал. Не только потому, что девчонка неслась, как метеор: так-то с него станется только за разбитое стекло и пару кружек тёмного, а попробуй расплатиться с человеком за вечное заикание или пожизненную фобию питейных заведений. Одно из двух девицу рано или поздно ожидало, если не избавится от дурной привычки выходить не через двери. Люк только заканчивал разбираться с вылетевшим из рамы стеклом, как за стойкой тонко звякнул городской телефон. – Добрый день, – вяло отозвались из трубки и сразу же замолчали. Люк терпеливо ждал. – Это бар на углу Стуивзант-стрит? – Да, он. – Я говорю с его владельцем? – слегка оживился голос. Люк подтвердил и это. – Я сержант Палмер. А могу я узнать ваше имя? Люк сказал. – Ещё раз добрый день. Я расследую несчастный случай, произошедший неделю назад в районе Гринпойнта, – начал полицейский занудным канцелярским голосом, а у Кейджа внутри что-то болезненно ёкнуло от смутного предчувствия. – Вы могли бы очень помочь нам, если бы явились сегодня в больницу Метро Дженерал, скажем, часам к шести. Всего пара вопросов о деле, и мы будем вам очень благодарны, – в голосе следователя Люку послышалась бесконечная усталость. – Приду, – коротко ответил он и положил трубку на базу. Больница встретила его отвратительным запахом хлорки. От стерильности воздуха засвербело в горле. Жутко противный запах, с детства знакомый каждому ребёнку и взрослому. Подошедшая к Люку медсестра, извинившись, объяснила, что такое марево стоит из-за просроченных химикатов, по безалаберности использованных для плановой уборки, и попросила следовать за ней. – С утра задыхаемся этой дрянью, – пожаловалась она, но заметив на лице сопровождаемого мужчины немой вопрос, поспешно заверила: – Но вы не волнуйтесь, она безвредная совершенно, только вот пахнет, как мумифицировавшаяся кошка. Они дошли до входа в какое-то служебное помещение. Медсестра велела ему подождать полицейского здесь и ускользнула куда-то. Люк, скучая, прислонился к стене и огляделся вокруг. Мимо сновали санитары, доктор сноровисто катил перед собой сразу две пустые каталки, в приёмной пчелиным роем шумели десятки голосов. Кейдж не прислушивался, но сквозь этот гул внезапно отчётливо пробился обрывок разговора. – …всего неделя. Понимаете, её травма обширна, с таким не живут и дня, а она уже вчера очнулась. Пускай ненадолго, но очнулась же! Невероятно! – женский взбудораженный голос. – Почему вы мне не сказали, что она приходила в себя? – тихо спросил её собеседник. В его голосе не было угрозы, но Люк почему-то ощутил, как сердце ухнуло куда-то в пятки, а по спине пробежался противный холодок. Он обернулся, чтобы увидеть говорящих. Возле входа в отделение стояли двое: женщина – врач, порывисто размахивающая руками, и высокий худой брюнет, в речи которого отчётливо слышался британский акцент. Мужчина отчего-то слегка сутулился и держался за стену, а женщина, пытаясь выразить свои эмоции, сильно жестикулировала. – Настоящее чудо! Даже если она из этих… одарённых. А если обычный человек… – К делу, – сквозь зубы напомнил ей британец. Женщина озадаченно моргнула и ровным монотонным голосом выдала: – Отдел лимбической доли гиппокамп пострадал сильнее всего. Остальные повреждённые части мозга почти восстановили свои функции. Задета долговременная память, годы воспоминаний утрачены. Потеря памяти - сложная в изучении вещь даже при нашем высоком уровне медицины, нужно ещё проводить психологическое обследование, но, скорее всего, речь идёт об огромном пласте потерянной мозгом информации. Месяцы, а возможно, и годы: один, два, три… Люк смотрел на мужчину и не верил своим глазам. Казалось бы, с каждым словом он должен был мрачнеть – не каждый же день твой друг/любимый/родственник теряет память от травмы – но губы британца к концу этого доклада растянулись в совершенно счастливую, искреннюю улыбку. – Она забыла последние несколько лет? – нетерпеливо перебил он доктора. – Ну, в общем, да, но в этом случае нельзя ничего утверждать с абсолютной точностью, – женщина, будто очнувшись, вложила брюнету в руки папку, которую всё это время сжимала под мышкой. – Совсем-совсем забыла? – глупо уточнил он, всё ещё рассеянно улыбаясь. – Да, – так же рассеянно отозвалась врач и, чего-то ожидая, уставилась на британца. Повисла полная тишина. Вернее, Люку казалось, что стало совершенно тихо, хотя в холле шумели и разговаривали десятки людей. – Вы свободны, – правильно расценив её молчание, сказал, наконец, мужчина. Оба собеседника развернулись и пошли каждый в своём направлении. Женщина – озадаченная и бормочущая что-то под нос, мужчина – прижимая к груди шуршащую бумагами папку, словно золотой лотерейный билет.

***

Килгрейв сидел на больничной кровати, по-детски поджав под себя одну ногу, а вокруг него были разложены многочисленные документы, брошюры и буклеты. Часть их была бесцеремонно сброшена на пол за ненадобностью, а часть – досконально изучена и сложена аккуратными стопками. «Стационарная амнезия», – прошептал Килгрейв и, борясь с подступающим сном, спустил ноги на холодный плиточный пол. «Диссоциативная фуга», – продолжал он листать страницы, бормоча под нос заголовки. Он собирался закончить с бумагами до утра, но уже к двум часам ночи подавлять желание капитулировать уставшему сознанию стало совершенно невозможно. Кевин начал замечать за собой нехорошую тенденцию: неумение концентрироваться и сосредотачиваться продолжительное время на нужных вещах. Помнится, отца это жутко раздражало, и однажды Альберт даже накричал на неусидчивого сына за невозможность провести долгое многочасовое обследование. «Вторая авария за твою многострадальную жизнь, Джесси Джонс. Либо у тебя прекрасный ангел-хранитель, либо совсем дрянной. Тут как посмотреть». Персонал Метро Дженерал подошел к данному Килгрейвом заданию с большой ответственностью. В папку, помимо врачебных заключений, были заботливо упакованы различные памятки по реабилитации людей с амнезией. Ими-то Кевин и заинтересовался в первую очередь. «Преодолеть психологическую травму возможно с помощью препаратов, действие которых направлено на излечение основного заболевания, нейропсихологическую реабилитацию, физиотерапию и психотерапию». «Скучно. Дальше», – подумал Килгрейв и перевернул страницу со списком лекарств. «Ведите себя естественно, чтобы больной не чувствовал себя посторонним в вашем обществе», – гласила памятка на следующем развороте. «Значит, – размышлял он, – нужно держаться ровно противоположно тому, как я вёл себя с ней раньше. Не всколыхнуть ничего в памяти своим поведением». «Посетите места, связанные с вашими совместными воспоминаниями», – говорилось дальше. «Хм, а вот это досадно. Придётся отказаться от любимых итальянских и китайских ресторанов. Никаких первоклассных гостиниц и отелей с видом на море. Или проще вообще уехать из города?» «Организуйте коллективную встречу больного со всеми его близкими и родными», – а вот по поводу несоблюдения этого пункта Килгрейв, разумеется, не испытал никаких сожалений. К чёрту дурочку Пэтси и всех остальных рыб-прилипал из прошлого Джесси! И пускай только попробуют вернуться и всё испортить: одной несчастной амнезией они точно не отделаются! «Только благодаря вашей заботе, вниманию и тщательному уходу можно вернуть больного к нормальной общественной жизни». Дверь приоткрылась, и прошмыгнувший в палату сквозняк снёс с кровати на пол несколько страниц. Килгрейв неосторожно дёрнулся, наклонившись за ними, и бок отозвался острой внезапной болью. Он поспешно распрямился, задрал рубашку и с облегчением отметил, что шов не кровоточит. «Всё-таки нужно поменьше двигаться», – подумал он встревоженно, расправляя одежду. В идеале, конечно, лучше пару недель тихо полежать на кушетке и подождать, пока организм восстановится после операции, но такой роскоши он сейчас позволить себе не мог. Вспомнив о причине сквозняка, Килгрейв повернулся к двери. В проходе стоял один из докторов и терпеливо дожидался, когда на него обратят внимание. Килгрейв удивлённо поднял брови и собирался уже послать возмутителя спокойствия туда, откуда не возвращаются, но загипнотизированный врач, сам того не подозревая, спас себе жизнь всего двумя сказанными словами: – Она проснулась. Килгрейв вздрогнул. Теперь уже на пол полетели абсолютно все бумаги. Ветер немедленно подхватил их и, играя полученной добычей, швырнул в дверной проём. Килгрейв, судорожно собирающийся и приводящий в порядок свой непрезентабельный после бессонной ночи внешний вид, даже не оглянулся на них. Он махнул рукой доктору, чтобы тот уходил, а сам в это время одевался, ещё раз прокручивая в голове составленный план действий. «Судя по исследованиям, из её памяти выпало больше, чем пара лет. Гораздо больше. Когда она очнётся, то в полной мере испытает эффект потери себя: «Где я? Кто я? Что со мной?» Значит, нужно ловить момент. Если представиться кем-то достаточно близким, придётся назвать Джессике её фамилию, а фамилию вкупе с именем она сможет легко пробить по базе данных, найдёт способ. Даже если полностью поверит мне и внушённым ей событиям, то попытается разузнать всё хотя бы из любопытства. Фальшивые данные тоже не годятся. Если в природе и существует, к примеру, какая-нибудь Джесси Томпсон, – Килгрейв ухмыльнулся, – то вряд ли та гипотетическая Джессика Т. не узнает о подобной рокировке и правда никогда не всплывёт, да и шутка ли – загрузить во все архивы и реестры мира несуществующего человека. Это во-первых. Насколько правдоподобна моя легенда? Сколько времени, согласно ей, мы знаем друг друга? Допустим, мы познакомились недавно. Пускай, за три дня до аварии. Значит, десять дней назад, семнадцатого января. Это позволит оправдать незнание её родни и места, где она жила. Это во-вторых». Он на секунду остановился посреди комнаты, собираясь выйти, но наткнулся взглядом на недочитанную книжечку с рекомендациями и, секунду поколебавшись, сел обратно на кровать. Раскрыл её на последнем развороте и вчитался в текст. Потом, словно не поверив увиденному, помотал головой и устало прикрыл глаза. Фыркнул. Поднял книжку за прочитанную только что страницу двумя пальцами, как шкодливого котёнка за шиворот, и закинул в кучу отбракованных им бумаг. «Итак, дальше – всё сложнее. От физической близости лучше пока воздержаться. И вообще от любой близости. Ничего страшного, зверей тоже не сразу приручают. Нужно просто быть рядом. Не навязываться, не докучать, не надоедать. Пускай всё идёт своим чередом». То, что было стыдливо приписано в конце памятки, оказалось самой обидной частью. В брошюре фигурировало деликатное слово «копуляция», как один из способов снятия блока памяти у больного амнезией. Наверное, авторы подразумевали возобновление семейной жизни для пациента и пробуждение, таким образом, воспоминаний о ней. «Цена за новое начало – всего лишь невозможность физического контакта, причём временная. Голгофа не так далека, а крест не такой неподъёмный», – усмехнулся Килгрейв. Он уже шёл по больничным коридорам и ощущал, как с каждым шагом сердце всё лихорадочнее мечется в клетке из рёбер. Кевин недоумённо прислушался к его ударам, но почти сразу догадался о причине своего страха. Он понял, что до смерти боится всё испортить. Всего один шанс, счастливое совпадение, в случайность которого почти невозможно поверить. Но это случилось, и теперь он не знал, чем придётся заплатить судьбе за такой щедрый кредит. Ему, безразличному к чужой личности, почти никогда не было принципиально, идёт ли он по трупам или по ковру из цветов, и почти всегда было плевать на способ достижения цели. Он просто добивался своего, живя, в сущности, по «закону джунглей»: либо ты, либо тебя. Привыкнув выгрызать свои куски удовольствия из чужой глотки, теперь он находился в растерянности. Провидение само вручало ему пропуск во что-то похожее на обычную нормальную жизнь, которую у него однажды украли, а он смущённо мялся на пороге в неё и впервые за все годы ощущал, что забирает себе нечто, что ему не принадлежит и чего он не заслуживает. Килгрейв постоял возле входа в палату Джонс, глянул в своевременно подвернувшееся настенное зеркало и мучительно улыбнулся. Отражение сощурило глаза с потемневшими от недосыпа веками и белозубо оскалилось на него. Он с иронией подумал, что если войдёт к Джессике в таком виде, то она имеет возможность в бонус к амнезии получить ещё и хронический невроз. Килгрейв пригладил растрепавшиеся волосы, яростно потёр руками лицо и ещё раз взглянул на зеркальную поверхность. На этот раз улыбка получилась более жизнерадостной и приветливой, и он, сохраняя на лице выбранное выражение, быстро проскользнул за дверь. Остановился, набираясь дыхания. Подошёл к кровати, глядя куда-то в сторону и ощущая мандраж во всём теле, как перед экзаменом. – Доброе утро, милая. Доктор сказал, что тебя уже можно навестить, и я не стал ждать, – начал он говорить в пространство над капельницей. Голос подрагивал. – Я очень беспокоился, – нервный смешок. В ответ Кевин услышал только гробовую тишину. Он не мог уловить в ней ни узнавания, ни удивления, ни радости, ни ненависти. Это ответное молчание вызвало в нём новый всплеск паники. Пауза начинала опасно затягиваться. – Извини, что так врываюсь, но мне нужно было убедиться, что ты уже здравствуешь, – все заготовленные слова умирали в нём одно за другим, и он панически пытался нащупать новые, как утопающий – обломки корабля. – Хотел только поздравить тебя с возвра… Внезапно прервавшись, Килгрейв опустил глаза на больничную кровать, и улыбку его постигла судьба Титаника. Одеяло, топорщась пустотой, валялось на кровати, как покинутый кокон, из которого уже вылетела бабочка. Кевин недоверчиво приподнял сначала его, потом подушку, как будто Джессика могла спрятаться под ней. Бросился на колени, заглянул под кушетку. Медленно встал и долго отряхивал брюки от несуществующих пылинок. Тумбочка стояла кособоко, наверное, от удара по ней, и лекарственное изобилие, вывалившееся из неё, горками лежало на полу. Провода приборов и шнур от капельницы болтались в свободном парении, как щупальца мёртвого спрута. Килгрейв обошёл небольшое помещение по кругу и обессиленно сел на пол посередине. Комната звенела эхом его дыхания. Он накрыл горячее лицо ладонью и слушал, как за несколько дверей от него полицейские с грохотом опрокидываемых предметов и криками выталкивают из больницы мужчину, только что потерявшего жену.