Вселенная бесконечна

— Как вы понимаете, — менторским тоном начал маг, — для синтеза ходзюцу и мадзюцу в единое целое в первую очередь необходимы источники этих разновидностей магии, а во вторую — аккумулятор для объединённой силы. С решением по первому пункту проблем не возникло: ходзюцу предоставит замок, мадзюцу — кто-нибудь из могущественных мазоку. Над вторым уже пришлось поломать голову, но в итоге я нашёл подходящий материал, вывел формулу и схему преобразования. Оставалась малость — найти подходящий способ извлечь марёку из его носителя. Интересно, они с Аниссиной не знакомы? — Я вплотную занялся сбором информации о мазоку и вскоре выяснил, что, во-первых, самой мощной магической силой обладает мао, а во-вторых, существует способ получить её от него при минимуме затрат. На последнее соображение меня навёл рассказ о неком происшествии, случившемся несколько лет назад в замке властителей Калории, в результате которого серьёзно пострадали представители Великого Шимарона. Я хорошо помнил тот случай, когда не сумел сдержать свои эмоции и разнёс к горным чертям столовую госпожи Флурин. И мне до сих пор было за это стыдно. — Итак, мне требовались мао и, м-м-м, субъект его эмоциональной привязанности. Я разработал соответствующий план, и он сработал целиком и полностью! — сияние самодовольной гордости Шпендлера затмевало луну в безоблачном небе. — Наконец-то эксперимент переходит в финальную стадию! Я так и не понял, откуда в руках у этого безумца появился кривой, зазубренный нож. Но я чётко, намного чётче, чем хотелось бы, увидел, как тускло блеснувшее лезвие с отвратительным звуком вонзилось в левое плечо моего Защитника. Яростная сила вздыбилась во мне обезумевшей кобылицей. — Юури! — отрывисто рявкнул Конрад. — Держи себя в руках! Держи себя в руках, не дай марёку выплеснуться наружу, не дай осуществиться планам безумца. Шпендлер расхохотался и провернул нож в ране. Я рванулся вперёд, не чувствуя боли от впившихся в тело верёвок. Что ж, плоть они удержали, но против девятого вала моего гнева оказались бессильны. Магия ревущей волной устремилась к Шпендлеру — и разбилась, впиталась без остатка стоявшим между нами чёрным шаром. — Потрясающе! — выдохнул старик, вперившись горящим взглядом в созданный им аккумулятор. — Это сработало! Тогда-то я и понял, что убью его. Без меча, без магии — одними голыми руками. Впервые в жизни я ненавидел кого-то настолько сильно. Пульсировали алым линии пентаграмм: замок отдавал ходзюцу, покорный своему самозваному хозяину. Гневно билась о барьер аккумулятора моя марёку, и не менее отчаянно я рвался из пут. А нож, проклятый нож всё проворачивался, разрывая мышцы и сухожилия, вгрызаясь в мягкую человеческую плоть. Наверное, Шпендлеру следовало вязать узлы самому, а не доверять эту миссию неуклюжим пальцам оживших доспехов. Или тщательнее проверять: не подгнили ли верёвки за годы хранения? Наверное, следовало. Наверняка. Путы лопнули. В два гигантских прыжка я оказался рядом с каменным кубом. Даже не задумываясь о возможных последствиях, схватил аккумулятор и со всей силы приложил им безумного старика по голове. Шпендлер рухнул на пол бесформенным кулем, а следом за ним проклятый шар выскользнул у меня из рук и с громким хлопком разлетелся в мелкую пыль, едва соприкоснувшись с каменными плитами. Никогда бы не подумал, что он окажется таким хрупким. Освобождённая безымянная сила, объединившая в себе две противоположные магические сущности, с рёвом ударила в зенит. Но мне сейчас было не до неё: важнее освободить истекающего кровью Конрада. Нужен был нож, меч, неважно что, но острое. Я судорожно заозирался и почти сразу наткнулся взглядом на груду пустых доспехов, из которых давно ушла поддерживавшая их магия. Короткий меч рассёк верёвки, как будто они были сотканы из паутины. Я едва успел подхватить оседающего Конрада. — Всё в порядке, — прохрипел он. — Уходим, быстрее! Я отчаянно замотал головой: как уходить, когда у него из плеча этакий тесак торчит! — Надо перевязать! — Потом, нож пока сдержит кровь. Я закусил губу. Воздух мерцал силой — наполовину моей силой. Пускай я никогда особенно не умел ею управлять, но, но, но… Я аккуратно усадил Конрада на пол и щедро «зачерпнул» искусственно объединённого волшебства. — Потерпи, ладно? — идиотская просьба прозвучала по-детски жалобно. Не давая себе времени на сомнения, я крепко ухватился за рукоять ножа и резко выдернул его, одновременно «зажимая» рану сгустком магии. Конрад захрипел. — Сейчас, сейчас, — бормотал я, стоя рядом с ним на коленях и заливая, заплавляя рассечённую плоть целительной магией. Когда рана затянулась, оставив лишь уродливый воспалённый рубец да прореху в одежде, я понял, что ещё немного — и меня накроет беспамятством. Нет, так нельзя, нам ещё выбираться отсюда: вон, башня раскачивается, как тонкое деревце под шквальными порывами. Или это не замок рушится, а мой вестибулярный аппарат отказывается работать? — Ш-ш-ш, всё хорошо, всё закончилось, — Конрад бережно притянул меня к себе. Закончилось? Я заморгал, прогоняя предательскую влагу прочь с ресниц. Как бы ещё заставить сведённые судорогой пальцы разжать мёртвую хватку, которой я цеплялся за его куртку? Магия, безумная магия бушевала вокруг нас, никак не желая успокаиваться. Порождение моей ярости и отчаянья, она искала способ выплеснуть свой гнев. — Ничего не закончилось, — обречённо выдохнул я куда-то под ключицы Конраду. Высокое небо затянули тяжёлые грозовые тучи, закручиваясь небывалым штормом. Самоё морское дно содрогнулось в ужасе, и где-то далеко-далеко стеной встала гигантская волна цунами. Магия жаждала разрушать, и я понятия не имел, как погасить этот её порыв. «Невозможно повернуть вспять реку, что вышла из берегов, — задумчивый голос Мураты звучал у меня в ушах так отчётливо, будто не творилось вокруг очередное светопреставление. — Нельзя отразить порыв ветра или остановить сход снеговой лавины. Но волшебство — не вода, не снег и не ветер. Пусть не существует способа вернуть его к источнику — возможность изменить полярность остаётся всегда». Полярность волшебства? Это он о чувствах, которые я невольно вложил в своё мадзюцу? Хорошо, но что лежит на другом полюсе от ненависти? Что сильнее ненависти? «Любовь», — мягко толкнулся в грудь синий камушек-талисман. Как просто. Как трудно. Я аккуратно высвободился из объятий Конрада. Заглянул ему в лицо, но тут же смущённо отвёл взгляд. Ну же, приятель, решайся. Решайся, пока пентаграммы на каменных плитах ещё истекают силой, пока ветер окончательно не развеял над морем пыль магического аккумулятора, пока остаётся возможность кардинально переменить знак творящейся волшбы. Собрав в кулак всё своё мужество, я снова посмотрел Конраду в глаза. Что ещё плещется в них, кроме тревоги и заботы? Что он видит во мне? — Прости меня, ладно? — выдохнул я и, не раздумывая больше, прижался губами к его губам. Целую вечность ничего не происходило. А потом мне ответили.

***

Лежать на каменных плитах было приятно. Нет, не так. Приятно было лежать, положив голову на плечо человека, ближе которого не существовало во всех мирах и реальностях. Приятно было ощущать себя в кольце сильных рук, чувствовать щекой ровное биение родного сердца, а камни там или не камни — дело десятое. Небо над головой становилось всё светлее. От ночного апокалипсиса остались лишь несколько облачков — лёгких, как фата невесты. Утихомирившееся море заботливой кошкой вылизывало острые скалы полуострова. Всё закончилось. Всё хорошо. — Конрад, а можно я на тебе женюсь? Ну, или замуж выйду? — кажется, от усталости я начал нести какой-то бред. — Можно, — согласился Конрад. Хм, оно заразное? Передаётся через поцелуи? А ещё говорят, что вместе только гриппом болеют. Врут, всё врут. Я ещё сильнее вжался в своего… жениха? — Только я тебя бить по лицу не буду, договорились? Дурацкий обычай… — Дурацкий, — невесомый поцелуй в макушку. — Не хочешь — не бей. Что там рассказывали эксперты из маминых глянцевых журналов? Бабочки в животе? Эйфория? Ничего подобного. Счастье. Глубокое, как море, и такое же безбрежное. Дыхание в унисон. Сплетение рук. Время, свернувшееся рядом в клубочек, будто домашний зверёк. Поцелуй. Сколько бы ни существовало вариантов развития событий в бесконечной Вселенной, я твёрдо знал, что не променяю свой ни на один из них. Как бы хороши они ни были — не в человеческих силах полюбить ещё сильнее. А всё остальное не имеет ни малейшего значения. С ясного неба, бледно-розовой благоуханной метелью лепестков сакуры на мир осыпалась моя магия. Моя любовь.