Потерянные найдутся.

— Я ещё раз спрашиваю! Подумай, прежде чем врать мне! Какого чёрта ты делаешь в моем доме?! — А я ещё раз повторяю, что ты сам меня попросил сюда прийти! И скажи ещё мне спасибо, за то что уберегла тебя от всей той херни, что могла бы с тобой приключиться, пьянь! — срываюсь на крик, но это уже ни в какие ворота не идёт. — Какой «херни»? Ты о чём вообще?! — ощущалось явное нарастающее напряжение… в воздухе, в голосе, в груди. — Слушай, не строй из себя жертву обстоятельств, а? Давай спокойно разойдёмся… Вернее, ты просто дашь мне уйти. Не требую благодарностей, — усталость брала надо мной верх, и кричать сил оставалось всё меньше. — Стоять! — крикнул он. — Стоять, не двигаться! Что произошло прошлой ночью? Как, по-твоему, я докатился до того, чтобы притащить тебя к себе домой? — Боже… — я без сил рухнула на край кровати и закрыла лицо руками, нужно собраться с мыслями. — Я не знаю, где ты успел надраться, честно. Я гуляла по городу, случайно остановилась на пятаке… Смотрю, ты, никакой абсолютно, к шлюхам подошёл, тебя послали к тем, что стояли недалеко от меня… — А как ты-то тут оказалась?! Ты шлюха, что ли? — Может, не будешь перебивать?! — каждое слово и так давалось с трудом, так тут ещё и собеседник неуравновешенный. — Я не шлюха. Я просто проходила мимо, как бы нелепо это ни звучало! Ты подошёл именно ко мне, а не к тем девочкам, куда тебя отправили. Принялся трясти внушительными суммами денег, тут я подумала, что для секса ты слишком пьян, а вот ограбить тебя смогут запросто. Сказала тебе, что пойдём к тебе, ты дал мне ключи… Вон они, в двери. Деньги… — указала на тумбочку, где аккуратной стопкой сложила его мятые купюры. — Всё в сохранности, можешь проверить. Слушала ночью твой бред…Кстати, вытрешь сам лужу, что по другой борт кровати. Я и так тебя перевернула набок. Да и, знаешь, когда тебе стакан воды подали по пробуждению, ты был поприветливее, чем сейчас. Или меня видеть более мерзко, чем «обдолбаную шлюху»? – всё, нервы подводят. Он подошёл к правому боку кровати, видимо, оценить масштаб трагедии, как-то горестно вздохнул, помялся на месте и пошёл. Сел рядом на кровати и ещё минут пять, или, может, пятнадцать, мы оба молча сидели в этой душной, видавшей виды комнатушке. — Ты прости, — начал он. — Я действительно погорячился… Тьфу! Да даже если бы ты тут просто так оказалась… Ты же мне ничего не сделала. Прости, слышишь! Его голос дрогнул. По ощущениям, казалось, что он не решался положить свою руку мне на плечо. Я убрала руки от лица, чтобы посмотреть на это жалкое зрелище, представляя в тот же самый момент собой зрелище не менее жалкое. Действительно, над моей головой зависла его большая рука, действительно, из глаз его скатилась скупая слеза. Раскаяние? — Не реви… — пробубнил он, пытаясь сдержать предательские эмоции. — А сам-то… — бросила я, шмыгнув носом. — Просто забудем это… — Забудем… Повисло молчание. Он неловко погладил меня по голове. — Ты это… не знаю, как сказать, — внутри всё тряслось, но в то же время искали выхода эти несказанные слова, не сформировавшиеся ещё в предложения, зависшие тревожно где-то на уровне чувств. — Я сочувствую тебе… — По поводу? — растерянно он повернулся ко мне. — Ну… война эта… жизнь твоя. Нелегко тебе пришлось. Да, не моё дело, но хочу выразить тебе… сочувствие, что ли… больно даже думать обо всём этом, — слёзы снова потекли по щекам. Он смотрел на меня с недоумением и, наверное, не знал, прибить меня в этот момент или пожалеть. Снова тяжело вздохнул. — Не то слово… — внезапно он встал, подошел к тумбочке, взял сигарету и закурил. — Не хочу знать, откуда в тебе это сострадание ко мне, но ты первая, кто сказал мне хоть что-нибудь.