Codependency

Утро встретило Эйдена дважды: в непотребном начале девятого, когда дальнейшее бодрствование преувеличенно казалось несовместимым с жизнью, и после обеда, когда продолжение сна могло посчитаться уже за неприличие. В первый раз он очнулся благодаря затёкшей спине, обнаружив себя лежащим под боком у Найджела, и поспешил исправил этот не самый удобный момент. Из-за узости дивана он не падал со свободного края только благодаря чужому объятию, никак не входившему в ранний контекст их “совместной жизни”, но художник был слишком сонным для отвлечённых мыслей. Он только и смог, что заботливо укрыть Найджела пледом в благодарность за руку поддержки, избавившую его от ночного соприкосновения с полом, и добраться до своего места, чтобы ко второму своему пробуждению обнаружить этот плед уже на себе. Почему-то данная находка вызвала у него улыбку. Найджела в квартире не оказалось, зато на столе под стеклянной крышкой лежал громадный сэндвич с подгоревшим омлетом, а сверху была небрежно приложена записка на салфетке. На ней было выведено “morning gorgeous”, но Эйден так и не смог разобрать, было это “gorgeous” неправильно транслируемой с румынского характеристикой упомянутого утра или всё-таки утратившим запятую обращением в духе его соседа. Кривой, жутковатый смайлик в углу (на моменте прорисовывания которого стержень ручки явно перестал писать, позволив автору завершить свой шедевр единственно остававшимся путём яростного выцарапывания) не смог внести точности в послание, однако вызвал положительные эмоции - всё это неожиданное внимание действительно показалось Эйдену приятным. С внушительным завтраком, по времени посчитавшимся за ленч он справился в два этапа с перерывом на обработку холста, а после сел работать над новым выпуском новеллы. Исчезновение Найджела не вызывало никаких волнений до тех пор, пока на улице вновь не стемнело, а часы не показали стрелкой отметку “одиннадцать”. Тогда художник набрал уже давно вбитый в телефонную книгу номер, ожидаемо обнаружил абонента вне зоны действия и продолжил рисовать до середины ночи - затем, чтобы никого не дождаться, уснуть, опять очнуться в середине следующего дня и вновь не обнаружить своего соседа. Найджел не появился ни в этот день, ни в следующий, и Эйден забеспокоился уже по-настоящему. Он внимательно проверил наличие немногочисленных вещей пропавшего, обнаружил в ящике намекавший на его возвращение револьвер и после этой находки остался окончательно растерянным. Кейса, к слову, тоже нигде не было, что в совокупности давало довольно чёткую картину: Найджел отправился решать свои проблемы, не посчитав необходимым поставить кого-либо в известность. Его давешнее скверное настроение только доказывало эту теорию, и художник чувствовал себя уязвлённым из-за того, что его не ввели в курс дела. В конце концов, он мог бы помочь - следить, прикрывать, ждать в машине, координировать, и… На этом моменте Эйден вспомнил, что сам вполне категорично объявил о своей непричастности к подобным занятиям. Только результат говорил об обратном: который день он не находил себе места в совсем не свойственной безразличию манере, дойдя даже до поиска по квартире оставленных подсказок и ненавязчивого опроса бдительных ко всему продавцов из уличных магазинов. Он красочно представлял себе Найджела, в очередной раз с раной на половину груди или, что ещё хуже… мёртвого, и медленно изводился в бессилием. Он подумывал добраться до Габи и с неохотой оставил эту идею на самый запасной из всех случаев, потому что возвращение в клуб Дарко определённо не сулило ему ничего хорошего, но в конечном счёте не смог найти абсолютно ни одной зацепки. Ни-од-ной. Тогда, выждав до вечера, он вышел из квартиры в скрывающей половину лица бейсболке, захватив с собой тот самый револьвер. Эйден не мог точно сказать, чем он руководствовался, но разъедающее чувство тревоги и уколы совести за безучастие подстрекали его к весьма необдуманным мерам. Термин “созависимость”, употреблённый когда-то давно в случайном предположении (или попытке хоть какого-то оправдания) не казался теперь таким уж притянутым за уши. Эйден понял, что привязался, но не спешил пока вдаваться в подробности, как именно. В клуб он попал в пересменку - прежняя барменша ещё не ушла, а Габи ещё не появилась. Народу было много, и шансов оказаться узнанным в этой толпе практически не представлялось. Впрочем, художник позаботился о дополнительных мерах заранее, умыкнув у кого-то выходящего малиновый пиджак, небрежно висящий на руке - затем, что если окажется узнанным на входе, то внутри, ориентируясь на запомнившуюся футболку, его никто уже не отыщет. В туалете он избавился от бейсболки, с помощью воды зачесал волосы назад, забрал оставленные кем-то возле раковины очки и превратился в другого человека. Примерно через час появилась Габи, и Эйден, дождавшись ажиотажа возле её стойки, затесался к ней среди какой-то разгульной компании, вполне принимаемый за своего. Она узнала его не сразу, но поняла всё без слов, и ещё бы - художнику не было никакого резона возвращаться в место, где его появление могло стоить ему едва ли ни жизни, если только... - Как давно его нет? - спросила барменша с неестественной, показушной улыбкой для прошедшего мимо секьюрити. Она возилась с шотами для компании и делала вид, что объясняет Эйдену состав, ложно жестикулируя. - Четыре дня. Лицо Габи не потеряло улыбки, но вблизи стало заметно, что уголки её губ предательски дрогнули. - Где он может быть? - юноша принял игру и принялся рассматривать многослойный коктейль, оценивающе кивая. - Кейса дома нет, а револьвер он оставил. Как и остальные вещи. Как будто бы собирался вернуться, но что-то помешало. - Вполне возможно, что так оно и есть. Барменша отвернулась от него и занялась другими клиентами, дабы их диалог не привлекал особенного внимания, и Эйден опять погрузился в давящие ритмы однотипной музыки, прячась от прожекторов и диско-шаров за тёмными стёклами очков. К нему то и дело подсаживались девушки и молодые люди, но он всем вежливо отказывал, собрав целый сборник англо-румынских характеристик со значениями “зануда”. Габи вернулась к нему после трёх или четырёх заказов. - Он оставлял мне твой номер на крайний случай. Как что-нибудь узнаю, я сообщу, - она по своему усмотрению мешала Эйдену безалкогольное “Мохито”. - Я здесь до утра и не смогу никуда выйти. Если будут какие-то координаты, ты… - Я их проверю, - перебил художник, нарочно не смотря в её сторону и делая вид, будто засматривается на танцовщиц. Те ввиду мыслей об ином совсем его не привлекали (с какой-то стороны ему даже было их жаль, настолько туго были затянуты их блестящие корсеты), но не стоило лишний раз подставляться и выбиваться из общей массы - казалось, будто люди Дарко были везде, следя за каждым движением. - Спасибо. Я могу попытаться пробить пару мест прямо сейчас, если у тебя будут догадки. Он говорил тебе что-нибудь о планах? - Ты знаешь, как он любит ими делиться, - Габи поставила перед ним “Мохито”, положила сверху дольки лайма и вновь улыбнулась - на этот раз довольно печально. Эйден смотрел на её яркий, откровенный макияж, броский костюм, странную укладку и невольно подумал о том, что на этой работе она выглядит так же естественно, как Найджел в образе продавца цветов. - Но я попытаюсь вспомнить что-нибудь давнее. Отойди и потанцуй, а когда увидишь на стойке две бутылки “Мартини” - подойди обратно. Не хочу проблем нам обоим. Художник улыбнулся ей взаимно, и, взяв свой коктейль, отошёл трястись в толпе. Две бутылки появились нескоро, и Эйден видел, как Габи отходила на пару минут, заменяемая напарником с другой части стойки. Она передала художнику какую-то записку вместе со сдачей за напиток, в качестве комплимента вручила десерт и тем самым позволила им обоим ещё несколько отнюдь не лишних фраз. Якобы о поданных за счёт заведения вафлях. - Я написала все места, где была с Дарко по его делам, когда… когда он ещё брал меня с собой. Это те тайники, помнишь? Некоторые из них могут охраняться, притом круглосуточно. Какие-то уже пустые. Может, все. Я не знаю. - Что мне там искать? - запоздало поинтересовался художник, искренне сомневающийся, что Найджел четыре дня торчит возле какой-нибудь трубы, куда посредники наркодилеров прячут свой товар. - Проверь, есть ли там груз, вертится ли рядом охрана. Если там люди Дарко, то Найджел до них ещё не добрался, а это существенно сузит круг поисков. - Они могли бы схватить Найджела и продолжить… - Нет, - перебила его барменша. - Я бы знала. Все бы знали. Габи забрала пустой стакан и, сбросив лёд, отправила его в мойку. - А что он сказал тебе в последний раз? - То, что я должна постараться найти оставшийся компромат у Дарко. - О Най… нём? - поспешно исправился Эйден, чуть не произнеся вслух негласно запрещённого имени. Он начал есть вафлю и говорил уже незаметно, опустив голову к тарелке. - О нём осталась всего одна плёнка, и она здесь, в офисе, где точно - не знаю, но выясню. Ты как доешь - иди, а я попытаюсь добиться чего-нибудь от охраны. И будь на связи. - Спасибо, - искренне поблагодарил художник, убирая сдачу и затерявшуюся среди купюр записку. - Это тебе спасибо, Эйден. Боюсь, что посылаю тебя ловить дым, но... Они обменялись понимающими улыбками и разошлись - юноша больше не стал тратить время на десерт, который совсем не лез ему в горло. На выходе стояло по меньшей мере шестеро одинаковых мужчин в разных местах холла, но юноша прошёл меж ними без неурядиц. Заплаченные деньги и непохожесть на самого себя избавили его от проблем, а потому этот поход в заведомо опасное место можно было считать завершившимся вполне удачно. Художник остановился только за два квартала от клуба - там же он выбросил очки, обратно растрепал свои кудри, расстегнул пиджак, закатал рукава и развернул, наконец, записку. Телефон Габи он тут же вбил в список контактов, а обозначенные места сверил с заранее прихваченной карманной картой. Ни одна из точек не нравилась ему своим расположением, но это было хотя бы что-то. Перехватив небольшую сумку с револьвером на другое плечо, Эйден поймал такси и поехал по первому адресу. Первая точка располагалась на чердаке, вторая - в старом почтовом ящике, но обе они давным-давно пустовали, судя по вывороченным дверцам, окружной заброшенности и порядочному слою пыли. Рядом с ящиком Эйден обнаружил старый, пожелтевший и сморщенный окурок от “Мальборо”, провёл напрашивающиеся ассоциации и сел обратно в машину, сообщив таксисту адрес под номером три. Тот плохо понимал английский и очень много болтал по-своему, и через улицу от нужного места художник попросил его остановиться и не ждать. Ехать дальше с очень общительным пожилым румыном ему не хотелось - после долгих и безрезультатных исследований он чувствовал усталость и необходимость подумать в тишине. Стоя под единственным фонарём на перекрёстке, Эйден быстро отчитался Габи по смс, что в Ферентари и Вакаресте ничего не обнаружил, что сейчас стоит практически в центре города где-то между Дымбовицей и Чишмиджиу и ищет выход на Набережную Независимости. Нужный двор обнаружился за рядом невысоких, мрачноватых в отсутствии хорошего освещения двухэтажек, но уже при приближении к ним художник понял, что ехать дальше ему не потребуется - у обочины вниз по улице стоял припаркованный Гелендваген. Возле него застыл человек в костюме, уткнувшийся в экран гаджета, и Эйдену пришлось перемахнуть за чужой забор, дабы и дальше оставаться незамеченным. “Тут, кажется, люди Дарко, - отписал он Габи новое смс, по-максимуму снизив яркость экрана и полностью выключив звук. Удачно разместившийся между кустом и оградой, он оставался невидимым ни из дома, на чью территорию покусился, ни с улицы. - Не думаю, что Найджел здесь, но я хочу подобраться и проверить, что там происходит”. На этот раз Габи ответила, обрадовав художника наличием смысла в потраченном на ожидание времени. “Это последний тайник Дарко. Странно, что он его не сменил - возможно, Н. о нём и не знает. Уходи оттуда немедленно”. Эйден, уже заранее решивший вопреки указанию непременно туда проникнуть, убрал телефон в карман, перелез через очередной забор и принялся неторопливо перемещаться по небольшим участкам, пока не добрался до соседнего с автомобилем. Дверь последнего была открыта, и художник слышал лежащую на сидении рацию. Язык переговаривающихся был, разумеется, румынский, а потому озвучиваемая информация не дала ему ровным счётом ничего полезного. Зато через щель в заборе Эйден смог разглядеть уже знакомое GPS-устройство на панели и аналогичный брелок на ключах, как на прошлом Гелендвагене. В том, что это была другая машина, но тех же людей, он теперь абсолютно не сомневался. Всё сходилось: оставалось самое трудное. Судя по продолжительному наблюдению, охранник возле машины стоял совсем один, но Эйден не был уверен в отсутствии у него компании внутри или поблизости. Тем не менее, он решил рискнуть и использовать некогда нещадно вдалбливаемый отцом приём нападения со спины. И, пожалуй, родственник мог бы им гордиться - налетев на погружённого в телефон амбала с ограды, юноша вырубил его точным ударом в шею, обезоружил и нырнул за дверь возле переднего колеса. Выждав несколько секунд, он убедился в отсутствии “подкрепления”, спрятал тело под живой изгородью, забрался на заднее сидение и принялся тщательно искать какие-нибудь зацепки. Зацепок не было, зато нашлось несколько пакетов с белым порошком и ещё один ствол, из которого он вытащил все патроны и оставил разобранным. Забрав пакеты, он перебежал улицу, порвал их и высыпал в реку, сунув пустой полиэтилен под ближайший поребрик. Всё складывалось замечательно до тех пор, пока художник не вспомнил, что люди Дарко работали обыкновенно в паре. Второй вышел между домами с аналогичными пакетами и кипой бумаг буквально минутой позже, но это дало Эйдену и без того ощутимую фору. Он нанёс удар по голове, увернулся от встречного кулака и ударил ещё раз, лишая сознания. С “грузом” он поступил так же, припоминая короткий рассказ Найджела, и был даже немного горд повторить этот своеобразный “подвиг”. Обезоруженное тело он оттащил ко второму, пустой ствол - опять бросил в машину, и затем финальным штрихом избавился от системы слежения, выбросив навигатор с проводами в кусты. Вот только на третьего человека он не рассчитывал, и удар по затылку стал ему весьма неприятным напоминанием об отцовской школе самообороны, в которой никогда не имелось поблажек. Эйден подкосился, попробовал замахнуться и замер, стоило ощутить на своей шее дуло пистолета. Ему что-то грубо сказали, выругались, снова ткнули в шею и заставили поднять руки. Художник, затаив дыхание, послушался - его положение нельзя было назвать выгодным, хотя… Отец учил его хорошо. Это было единственным, за что Эйден оставался ему благодарен. Он резко сделал ногой подсечку, выбил мужчине запястье руки с пистолетом и тем самым не дал выстрелить. Ему досталось коленом в живот, затем - щекой о крыло машины, после - ещё несколько болезненных ударов по рёбрам. В конечном счёте он увернулся, отчего кулак оппонента прилетел в автомобиль и позволил юноше вывернуть чужую руку. Раздались ещё более громкие ругательства, и в доме через один от них зажёгся свет. Эйдену разбили губу ударом лба, но он не сдался и выбил противнику ещё и коленный сустав. Далее было так же, как и с первым: удар в шею, обезоруживание, оттаскивание тела в незаметное место и только потом долгожданная минутка перевести дух. Из окон дома со включившимся светом кто-то выглядывал, и художник поспешил скрыться в то место, откуда появлялись люди Дарко. Предварительно захватив ключи и захлопнув дверь. Его тело нещадно ныло в каждой пострадавшей области, а во рту неприятно скопилась вязкая кровь из рассечённой губы, заставляя отплёвываться. С тяжёлой головой он добрался до внутреннего двора, облокотился для передышки о кривое дерево и шумно выдохнул, чувствуя себя прескверно. Стоило заметить, что с дороги он ушёл вовремя - из крытого шифером подвальчика соседнего дома вышел четвёртый охранник, запер дверь на замок и направился к автомобилю. В районе дерева он был настигнут Эйденом, воспользовавшимся своим случайным укрытием. Через четверть часа художник испытывал непередаваемое дежавю, ведя неповоротливый Гелендваген прочь от “третьего места”. Адрес “четвёртого” он даже не смотрел - его хватило только спуститься вниз по набережной и завернуть на какую-то тихую улочку, где он встал в неприметном месте за плотно рассаженными кипарисами. Заглушив мотор, он упал лицом в руль и тяжело вздохнул, нащупывая в кармане телефон. Все обнаруженные в тайнике наркотики он утопил в реке, деньги - забрал с собой, а бумаги сжёг. Смертельно уставший, художник совершенно не знал, что ему делать, потому как впервые ввязывался в подобные вещи не косвенно. Дебют в околокриминальной сфере и спасении Бухареста от дури не посчитался им за успешный, потому что он ни на шаг не приблизился к основной цели и заработал с десяток небезобидных ссадин. Едва ли не выпав из машины с сумкой наперевес, Эйден сполз по дверце на землю и сел на асфальт возле колеса, зажимая рукой саднящий бок. Он просидел так с несколько минут, прижавшись виском к холодному металлу, и бездумно слушал лёгкий шум волн всё ещё близкой реки. Чуть позже, бросив взгляд на экран зажатого в руке телефона, он обнаружил четыре пропущенных от Найджела. Эйден хотел взять с себя обещание вломить ему при встрече увесистую затрещину, но оставил эту идею дозревать и просто ткнул в кнопку с изображением зелёной трубки.