Codependency

Обещая “лучший отель”, Найджел совершенно не преувеличивал - Эйден смог в этом убедиться, когда спустя несколько дней пути они сняли номер в бывшем дворце Грэшема. Своей архитектурой столица Венгрии наголову разбивала Бухарест, и это заметно прослеживалось по месту, в котором им предстояло провести ночь. Дворец был дворцом во всех смыслах, от причудливого фасада с эркерами и башнями до внутренней осовремененной роскоши, и художник чувствовал себя неловко, стоя на красном бархатном паласе в своих обшарпанных кроссовках, выцветших джинсах и непримечательной серой футболке. Столь подходящий ему Бухарест во многих смыслах был городом “попроще” - в нём на задворках замечательных музеев и памятников искусства располагались грязные проулки с переполненными мусорными баками, Будапешт же казался чистым и опрятным во всём даже с изнанки. Найджела не беспокоили ничьи косые взгляды и диссонансы с покинутой Румынией - он спокойно регистрировался по фальшивому паспорту, сделанному ещё в Бухаресте. - Был я тут однажды, - он поскрёб щёку и поморщил нос, отодвигая от себя горшок с пахучим цветком на стойке ресепшена. - Всё в этой богадельне по уровню, но антитабачный закон - худшее, что венгры придумали за тысячу лет своего существования. Эйден рассеянно покивал и продолжил любоваться стеклянным потолком. Окна их номера выходили на цепной мост Сечени, и Эйден рисовал открывающийся вид до наступления темноты, пока Найджел в очередной раз пропадал по личным делам. Художник успел и вымыться, и обносить махровый халат, и поужинать бутербродом из мини-бара - его спутник вернулся только в начале ночи, занятно сочетаясь с элегантным набором из вина и фруктов, принесённых в украшенной цветами корзине. - Ну, в общем, творческой атмосферы здесь хватает - хоть задницей ешь, всё живописно, - заключил он с пренебрежением, уже привычно зажав юношу в качестве приветствия и трогая его за выдающиеся места. - Пафосно, конечно, но сойдёт. Наделённый чрезмерным вниманием художник попытался несколько раз осторожно вывернуться, и на шестую или седьмую попытку его всё-таки нехотя отпустили. - Я в душ, - бросили ему на ухо, испортив причёску непроизвольным жестом. - И привет от Габи. Эйден ждал недолго, занимая себя очередными бессмысленными набросками, а когда Найджел вышел - поспешил открыть вино обнаружившимся на специальном столике штопором. - Каррюад де Лафит, - озвучил Найджел, вытирая руки об обёрнутое вокруг бёдер полотенце. - Такого ты точно не пил. - После бутылок за семь долларов в колледже мне как-то неудобно озвучивать свою оценку, - улыбнулся Эйден, устраиваясь на краю кровати. - Как и находиться здесь в целом. Найджел фыркнул и опустился рядом, по-хозяйски уронив его на себя. - Не привыкай. Я не смогу обещать тебе перманентно красивой жизни, ты и сам понимаешь. Золотая жила кончилась - гуляем на остатки, а дальше как пойдёт. - Меня вполне устраивают и трущобы, - отозвался Эйден с очередной беззаботной улыбкой. - От того, что я рисую цепной мост из окна Грэшема, а не с улицы, он не перестаёт быть цепным мостом. И его так же можно сдать в салон за двадцать евро. - За то ты мне и понравился. Умеешь смотреть под разными углами. Они пили и много болтали - в основном, конечно же, впечатлённый художник, - пока якобы случайный вопрос Найджела “чем займёмся” не вылился в закономерное продолжение. Найджел не торопился, не проявлял нетерпения, недовольства или лишней грубости - он ненавязчиво перевёл диалог в горизонтальное положение, заменив слова прикосновениями губ, рук и тела к телу. Эйден не был опытен и никогда не делал из этого секрета, но старательно исправлял свои упущения осторожными ответами на каждую доверенную ласку. Его смятение, вызванное опасениями сделать что-то неправильно, пропало, стоило Найджелу начать поощрять его условные промашки - он охотно демонстрировал, что в постели ни у кого из них не имелось обязательства действовать хоть как-нибудь определённо, и на каждый лишний поцелуй или промедление он реагировал лишь сдержанной чувственностью. Найджел не позволял себе сильнее сжимать чужие запястья, превращать поцелуи в укусы или вдавливать распластанного Эйдена в кровать - он преступал себя, и ощущение его удерживаемой страсти в сочетании со скрытой, грубой силой изводило юношу в равной мере с открытыми провокациями - за счёт, по большей части, предвкушения. Эйден был подвижным, податливым и любопытным - Найджелу это нравилось, и он отвечал на попытки встречной инициативы неукоснительным подавлением, находя удовольствие в том, чтобы препятствовать желаниям и распалять Эйдена до тех пор, пока его сокрушённые, оборванные выдохи не стали сменяться разочарованными стонами. Тогда Найджел пошёл на уступки: он позволил перевернуть себя сперва на бок, затем - на спину, позволил художнику насладиться кратковременной свободой, любуясь снизу вверх его красивым, правильным телом, а после, когда тот неумело замер в коротком замешательстве, уронил его на себя и перевернул обратно, поддаваясь жажде обладания. Его терпение кончалось, он шёл по грани с насилием - и тем не менее, старался не уходить за неё из нежелания окрашивать своё чувство оттенками тирании. Найджел знал, что его любовь была именно такой, насильственной, собственнической, не терпящей компромиссов, но не хотел разрушать этим светлую и немного наивную взаимность художника. Он исследовал открытую шею, проводя по ней кончиком носа, целовал ключицы, переходил на плечи и оставлял на них следы, не переставая ласкать внутреннюю сторону бёдер с переходом на низ живота и обратно; художник реагировал живо, звучно, трепетно - его отдача заставляла Найджела забываться и быть неосмотрительнее. В моменты возвращения самообладания он опасался обнаружить на лице Эйдена отторжение, однако зря - он напротив стонал громче, изламывался откровеннее, льнул несдержаннее и в целом наслаждался проявлениями бесконтрольного влечения явно больше недавней чуткости. - Ты просто грёбаный мазохист, художник, - хрипло усмехнулся Найджел, когда юноша в очередной раз оценил бестактно перехваченные запястья гораздо больше недавней ласки чувствительного места за ухом. Эйден не возражал - он начинал теряться в своих ощущениях, желая близости и Найджела, Найджела - целиком, и за жадными глотками воздуха в перерывах меж поцелуями давно утратил способность связно говорить в ответ на насмешливые подначивания. Найджел брал его медленно, глубоко, с оттяжкой, и Эйден тихо скулил ему в шею, сжимая коленями бока. В этом было достаточно любви и очень много страсти - буря эмоций, сопровождавшая степенное друг к другу привыкание находила, наконец, свой выход. Когда Эйден стал захлёбываться стонами, Найджела сорвало - он дал себе спуск и вминал художника беспорядочно, быстро, не давая ему закрыться и оставляя на мягких ягодицах синяки в попытках развести их шире. Эйден удерживал его за плечи, метался, вскидывался и закусывал уголок подушки, чтобы не кричать - и всё равно был чрезмерно громким. Когда они довели друг друга до изнеможения, Эйден, упавший на бок, не был в силах даже натянуть на себя одеяло. Найджел вытер его сам, абсолютно бесстыдно сцеловав часть белесых капель, сам же укрыл и прижал к себе под лёгкой вафельной тканью. Художник засыпал, глядя в его оранжево-жёлтые в рассветных лучах глаза, туманно, пресыщено улыбался и не отпускал от себя - впрочем, Найджел и не испытывал желания отстраняться. Карандаш скользил по бумаге, оставляя после себя тёмный след - множество таких же штрихов сложились в небольшой набросок пейзажа с участием венчающих мост львов. Эйден стоял, опираясь локтями о парапет, и задумчиво срисовывал примеченные ранее детали. Накинутая на плечи светло-голубая рубашка с собаками едва прикрывала его бёдра, но художника это, кажется, не заботило - с хозяином полюбившегося ему предмета гардероба он уже давно утратил какое-либо чувство стеснения. Найджел показался на балконе позже, неся на подносе пару кофейных чашек. - Отсюда отличный вид, - улыбнулся ему юноша, накладывая карандашные тени на каменные львиные гривы. Найджел, упавший в плетёное кресло и уткнувшийся взглядом под низ своей рубашки на чужом теле совершенно не мог не согласиться - такой вид ему действительно нравился. - Есть новости? - спросил Эйден, обеспокоенный разбудившим их обоих звонком Габриэллы. Вчерашним днём, ещё в дороге, он удалил записанную в “Городе Счастья” диктофонную запись с разговорами людей Дарко и выстрелом Найджела в одного из них. Это было последним компроматом, и больше их обоих ничего не связывало с той злополучной историей. На вопрос Найджел усмехнулся - и закурил, согласно кивнув. - Говорят, в Бухаресте взорвался один заброшенный цех. Личности пострадавших всё ещё выясняются - известны только автомобильные марки. Туда, видишь ли, никто никогда не суётся, а тут местные вдруг заприметили парочку крутых по их меркам машин. Есть нужда в пояснениях? Эйден перестал рисовать и повернулся, вмиг посерьезнев до тревожности. - Он всё-таки… - Я его предупреждал, - безразлично пожал плечами Найджел. - И здесь нет моей вины. Если бы я хотел его грохнуть, я бы сделал это ещё в Бухаресте. - Знаю, - просто согласился художник, опускаясь на поручень кресла. Найджел с готовностью удержал его объятием, прижавшись щекой к спине и устало прикрыв веки. - Ты можешь считать меня конченым мудаком, Эйден, - продолжил он спустя продолжительную паузу, когда сигарета меж его пальцев истлела практически наполовину, а столбик пепла упал и развеялся за пределами балкона, - но единственное, о чём я думаю после всего этого… Художник опустил голову и навострился, переместив свободную руку на его затылок и на всякий случай заранее проведя по нему в утешительном жесте. Изводившее его волнение за Найджела - за его восприятие произошедшего, за вероятное чувство вины, за невозможность контроля дел, оставленных за несколько тысяч миль позади, за невесть что ещё, время от времени посещавшее его голову, - заставляло Эйдена лишний раз воспринимать его состояние как своё собственное, не скрывая от себя очевидного факта сопереживания и привычки делить всё надвое. - … это твоя задница, сползающая с подлокотника мне на колени. Художник чуть изумлённо приоткрыл рот и под хриплый смех Найджела укоряюще ткнул его в бок обратной стороной карандаша. Внизу играла яркими красками красивая, изысканная жизнь Будапешта.