Эгоист

Когда ты стоишь там и смотришь вниз, ты думаешь совсем не о тех вещах, о которых полагается думать. Тебе полагается думать о своей жизни. О всех тех жутких, ужасных, невыносимых страданиях, которые тебе пришлось пережить. Или ещё придётся. Короче, о муках. Ньют думает о мухах. О том, как они держатся на потолке. Ладно, на самом деле, он знает. Он думает о том, что было бы, если бы он тоже так мог. И нет, он не фанат комиксов, но о чем только не подумаешь, глядя вниз с высоты двенадцатиэтажного дома. Изменилась бы его жизнь, обладай он такой суперспособностью? Нет. Не особо. Падая вниз, он бы всё равно ей не воспользовался. Тебе полагается думать и о хороших вещах в своей жизни. Вспоминать самые счастливые, самые значимые моменты. Это неизбежно должно происходить — перед тобой стоит непростой выбор, и оба аспекта должны быть крайне тщательно рассмотрены. Ньют думает о том, сколько времени ему пришлось потратить, чтобы найти дом с незапечатанным выходом на крышу. Эти чертовы завхозы – или кто там этим занимается – заставили его побегать по городу, что, учитывая состояние его здоровья, можно считать фактически преступлением. Ньют мстительно надеется, что кого-нибудь уволят за то, что он собирается сделать. А потом понимает, что здесь-то дверь была открыта, и почти расстраивается, но вовремя вспоминает, что ему, собственно, наплевать. Тебе полагается думать о семье — с ненавистью и злорадством, если это они виноваты во всех твоих несчастьях, или с теплым чувством прощения и прощания, приправленным легкой горечью и тяжелой виной. Тебе в любом случае полагается по ним скучать. Ньют думает, что он мог бы быть поаккуратнее со своим плеером, ей-богу. Ну почему он никогда не думает о будущем? Вряд ли Чак рассердится на него за царапины на дисплее, но можно было бы сохранить вещь в более хорошем виде. Хотя, что он, собственно, переживает? Всё работает — значит, и так сойдет. Тебе полагается думать, что смысла продолжать больше нет. Что тебе незачем оставаться. Ньют думает, что смысл есть всегда. Что бы там ни произошло — смысл есть всегда, и только дурак будет утверждать обратное. Невероятно глупо уходить по причине якобы отсутствия смысла, и если уж ты решил просрать свою жизнь, то лучше делать это медленно и со вкусом, растягивая процесс себе в удовольствие. Тебе полагается находиться в абсолютной, непроходящей, невыносимой депрессии, затягивающей тебя, как болото, единственное спасение из которого — вниз, на дно. Ньют думает о том, что, несмотря на набухшие, кажущиеся тяжелыми тучи, которые нависли над городом так низко, что до них можно дотянуться рукой — особенно оттуда, где он стоит, — небо всё равно невероятно красивое, как будто кисть какого-то неизвестного талантливого художника закручивала эти темно-серые завитки, обрамляющие невинно-белую сердцевину облаков. Ньют хмыкает себе под нос от собственных сравнений и, рассудив, что подобные мысли — это не круто, переключает внимание на две дырявые тучи на краю горизонта, наверняка похожие на его легкие, хотя, честно говоря, он понятия не имеет, как они выглядят. Как ни странно, цинизм по отношению к самому себе — именно то, что позволило ему сохранить рассудок и не впасть в пресловутую депрессию. Тебе полагается мечтать об избавлении. Тебе полагается быть сытым по горло своей никчемной жизнью, тебя должно тошнить от неё настолько, чтобы это без колебаний перевешивало все ее возможные плюсы. (Им, в свою очередь, полагается вообще не существовать.) Ньюта действительно тошнит, но не от отвращения или страданий, а от плохого самочувствия и ещё немного – от высоты. Все-таки он слишком долго смотрит вниз, даже удивительно, как никто до сих пор не вызвал спецслужбы. Люди почти никогда не смотрят вверх, даже в ясный день, даже в звездную ночь. Небо их не интересует. Мир у них под ногами — это их предел. Голова кружится. Тебе полагается думать о смерти, в конце концов. Ньют думает, что ему хочется мороженого. Он видит стоящий около дома ларек, вокруг которого столпились дети, и этот ларек манит его, как магнит, тянет к себе липкими жирными щупальцами, он уже чувствует на языке холодный клубнично-ванильный вкус. Противостоять невозможно. Да он, честно говоря, не задумывался о сопротивлении ни на секунду. Он ловко обходит немногочисленные лужи, оставшиеся на сером покрытии крыши от вчерашнего дождя, шугает стайку голубей, дернувшись в их сторону с криком «Гуль-гуль-гуль, твою мать!», и аккуратно влезает в небольшое окошечко, возвышающееся в двадцати метрах от края. Внутри пыльно, грязно, темно и немного страшно, и Ньют просто надеется, что его нога не навсегда застряла в оконном проёме. Он уже успевает истерически подергать ее туда-сюда, сдирая кожу на лодыжке, когда она наконец выскальзывает, и он падает вниз, прямо на мокрый пол: дождь проник и сюда, а вот утреннее солнце — нет. Грязные капли стекают по его щекам, как будто он плачет — и, да, ему полагается это делать — но на самом деле это не так. Ему даже не хочется, правда. Слёзы — это как показатель чего-то невыносимого, как отметка «я не могу больше» на термометре личной выносливости (ха, он врет себе, на самом деле это отметка вроде «только, блядь, не снова, пожалуйста, пожалуйста!..»), но этот критерий работает только в ту растянувшуюся на века секунду, когда ты не вынесешь этого больше прямо сейчас. Но конкретно в данный момент Ньют вполне может жить без подобных заявлений. У него все хорошо — разве что голова чуть-чуть болит. Он спускается вниз по тускло освещенной лестнице, заполненной затхлым, тяжелым воздухом, и, оказавшись на улице, с наслаждением вдыхает глубже. Направляясь прямиком к вожделенному ларьку, Ньют на мгновение неуверенно хмурится и запускает руку в карман, нащупывая мелочь — что ж, не богато, но на мороженое хватит. По взгляду продавщицы можно понять, что ещё чуть-чуть, ещё один косо брошенный взгляд на его бледные потрескавшиеся губы и тонкие запястья с синюшными венами — и она предложит ему рожок бесплатно, так что Ньют быстро впихивает ей в руку мелочь и поспешно отходит, пока она не вздумала возразить. Каждый раз он испытывает настолько контрастные чувства, что становится слегка дурно: какую-то отвратительную беспомощность, смущение, почти стыд — и резкую, накопленную за много времени злость, которая уже выливается за край чаши его терпения. Он боится промямлить какую-нибудь фигню или рявкнуть на очередного ничего не подозревающего доброго самаритянина, так что предпочитает сбегать. Он кое-как пробирается между толпящимися вокруг ларька детьми, останавливается недалеко от ближайшей скамейки и быстро расправляется с мороженым, стараясь не думать ни о чем. Серьёзно, он устал. Сразу после мороженого хочется курить. Ньют достает сигареты и, пока руки совершают до ужаса привычный ритуал, закидывает голову и разглядывает небо. Тучи нависают практически над его головой; они сгустили свои краски до такой степени, что кажутся почти черными, но в середине одной всё равно отчётливо виден идеально ровный золотой диск. Ньюту на нос падает капля. Это может быть всего лишь случайность, такая же непредвиденная и непредотвратимая, как оказаться одним зараженным среди тысячи здоровых, – но с тем же успехом это может означать начало чудовищного ливня. Ньют проглатывает ядовитый дым и оборачивается, невольно задевая взглядом скамейку. На скамейке сидит парень. В одной его руке зажата пустая палочка от мороженого, а другая постукивает по карманам в поисках чего-то, очевидно, совершенно сейчас необходимого. Парень смотрит на него, и взгляд его достаточно прозрачен. Сначала Ньют хочет отвернуться, но что-то не даёт ему этого сделать. Парень встаёт, делает пару шагов в его сторону и, выбросив палочку в урну, подходит ближе. Его щёки смешно вытягиваются, когда он закуривает. Родинки на его щеке заляпаны мороженым. — Курить вредно, — слегка смущённо улыбается он. — Особенно таким молодым. Парень правда очень симпатичный, но Ньют сейчас не в настроении флиртовать. — Я умираю, — говорит Ньют, тоже улыбаясь — той улыбкой, которую Минхо называет «я сожру твоё сердце и выкину труп в реку». — А у тебя какое оправдание? Он ждёт, что парень потеряется. Обычно люди теряются. Кашляют, прячут взгляд или наоборот пялятся, краснеют, бормочут извинения, сочувственно кивают или — самое веселое — говорят «врёшь». Ньют это обожает. Тогда он стягивает футболку и показывает им парочку надрезов и катетеров. Иногда их даже тошнит. Прелесть. Но этот какой-то непробиваемый — он даже не вздрагивает. Но замирает, да. Смотрит на Ньюта серьёзно, а потом аккуратно, не спеша, вынимает сигарету у него изо рта и крошит в руке. Ньюту даже в голову не приходит сопротивляться. Он пытается намеренно сохранить ощущение чужих пальцев, прикасающихся к губам, но оно ускользает сквозь эти самые пальцы. Парень кидает ошметки на землю, свою сигарету — туда же, и растирает цветастым кроссовком в прах. — Я тоже умираю, — хрипло говорит он. — Каждый день. Этот процесс жизнь называется. Ньют смотрит на него, как на ненормального. Ему слегка обидно — у него, вообще-то, действительно проблемы. Но сейчас без разницы. Ньюту хочется рассказать ему. Может, просто, чтобы кто-то знал, а может, ему хочется, чтобы его остановили. Кто знает. Уже ничего не имеет значения. — Я собираюсь подняться на крышу этого дома и покончить с собой, — говорит он, кивая на серое здание. Парень прослеживает его взгляд и неуклюже трясет головой, будто ему вода в уши попала. Ньюту хочется посмотреть на то, как шестеренки в его голове крутятся, генерируя наиболее подходящий ответ. Это, должно быть, чертовски интересно: парень необычный, Ньют это уже понял. Он выжидательно молчит, а тот продолжает качать головой, глядя куда-то в землю. Ньют чуть нагибается, чтобы поймать его взгляд, и на секунду, на одну секунду видит глаза своей матери, полные боли и отчаяния. Чёрт. Чёрт. Разве не за тем он здесь, чтобы их не видеть? Ньют уже подумывает сбежать, но парень резко поднимает голову, и во взгляде его ничего такого даже близко нет. Чёрт, наверное, померещилось. Он уже совсем из-за всего этого поехал, честное слово. — Ты понимаешь, что это нечестно? — наконец говорит парень буднично-небрежным тоном, прищурившись и как-то машинально доставая из пачки ещё одну сигарету. Ньют ожидает услышать что-то вроде «нечестно по отношению к твоим родителям, которые тебя любят, и блаблабла». — Ты, между прочим, собираешься оставить без работы Бога. Не слишком ли дерзко, а? Убивать нас, как и давать нам жизнь — это его призвание. Он бросает на Ньюта короткий взгляд и, прежде чем сунуть сигарету между губ, бормочет «...ну, или природы — не знаю, в кого ты веришь». И, вот странно, Ньюту такой ответ нравится. Он определенно занимает первое место в его личном топе ответов людей, которым жить дольше, чем тебе, хоть Ньют и понимает, что парень просто играет по его правилам. Он где-то читал про это — человек станет больше доверять тебе, если говорить с ним на его языке, в его стиле. Ньют мысленно усмехается и думает, что не поддастся на такой прием, но это все равно ему льстит. — Я верю в Смерть, — отзывается он и тоже тянется за сигаретой, но парень несильно шлепает его по руке. — А я верю в Жизнь, — говорит он, затягиваясь. И как только он убирает сигарету ото рта и начинает выдыхать дым, Ньют мстительно наклоняется к нему, так близко, что их губы почти соприкасаются, и ловит горькие серые кольца на язык. Ощущения странные, будоражащие, но Ньют явно контролирует себя лучше остолбеневшего паренька, так что он выдергивает сигарету из его ослабевших пальцев и отбрасывает в сторону. — Не смей курить, пока я не умру. И отодвигается, глядя на него с хитрым, почти приглашающим прищуром. Парень прочищает горло. Протягивает руку. — Томас. — Ньют, к Вашим услугам, — представляется Ньют, пожимая руку кончиками пальцев, как сделала бы женщина, сам замечает это и хмурится. А Томас всё ещё сжимает его пальцы своими и выглядит так, будто сейчас прижмется губами к тыльной стороне руки, опустится на одно колено и потребует от Ньюта платок. Ньюта это веселит. Он смеётся. И, что удивительно, после всего, о чем они успели поговорить, именно это заставляет Томаса опустить глаза и залиться краской. Ньют смеётся ещё сильнее. Томас наконец отрывает руку и тут же прячет ее в карман, засовывая чуть ли не по локоть. Эта неожиданно открытая в новом знакомом черта пробуждает в Ньюте нездоровый азарт — безумно хочется продолжить дразнить его. Узнать границы дозволенного. Второй карман Томаса оттопыривает пачка сигарет, и Ньют тыкает в нее пальцем, властно и категорично требуя: — Выкини. На самом деле, ему всё равно, будет курить этот парень или нет, но это уже давно не забота о чужом здоровье — это игра, и Ньют не намерен проигрывать. Ньют упрям. Томас без возражений бросает сигареты в мусорку. А потом опять делает то, чего Ньют от него не ожидает — вдруг оказывается рядом и выуживает пачку уже из его, Ньюта, кармана, глядя куда-то в сторону и смущённо поджав губы. Это действие даётся ему не так легко, как он планировал: джинсы на Ньюте узкие, и чёртова пачка не хочет вылезать. Ньют чуть наклоняется и хмыкает Томасу в ухо, не мешая его манипуляциям, но и не помогая. В конце концов сигареты всё же оказываются в урне. Ньюту почти не жалко. Почти — не потому что он жалеет потраченных денег, а потому что собирался выкурить ещё хотя бы одну, прежде чем умереть. Что ж, значит, не судьба. Томас отступает на шаг и вскидывает голову, будто заставляя себя смотреть Ньюту в глаза. На его щеке всё ещё размазаны неровные белые линии мороженого, ярко выделяясь на фоне румянца. Пожалуй, Ньют оставит это на сладкое. Ха. - Прогуляемся? – неуверенно предлагает он, делая короткий жест рукой в сторону раскинувшегося перед домом небольшого парка. Неуверенно вовсе не из-за того, что боится отказа, а из-за того что сомневается, хочет ли этого сам. Но Томас улыбается и кивает, чуть отходя от Ньюта, – всё это время он стоял на расстоянии не более полуметра – и не остаётся ничего другого, кроме как идти вперёд. – Только не будем уходить очень далеко, - продолжает Ньют, делая несколько небольших шагов прочь от здания. – Не хочу потерять его из виду. - Боишься передумать? – хмыкает Томас. Этому парню кажется, будто он знает, что у Ньюта в голове. Это весело, потому что, пожалуй, даже сам Ньют до сих пор не в курсе. - Боюсь откинуться раньше, чем дойду обратно, - с милой улыбкой поясняет он, и ему так безумно нравится видеть, как Томас вздрагивает от этих слов. Аллея, по которой они идут, похожа на длинный темный туннель – каркас над их головам выстроен таким образом, что обвивающий его плющ почти полностью закрывает небо. Вокруг них темно, но Ньют всё равно видит лицо Томаса и лица идущих им навстречу людей: это преимущественно мамочки с колясками, воркующие над своими малышами. Эти маленькие живые комочки – зарождения новой жизни – лежат там и ещё ничего не знают… Ньюта тошнит от одного их вида. Он хватает Томаса за руку и так резко бросается вперед, что они оба чуть не падают. Но, в результате, через несколько секунд оказываются за пределами туннеля, и Ньют чувствует себя несравненно лучше, когда этот отвратительный тёмный купол плюща перестает давить на его разболевшуюся голову. Это ощущение не портит даже то, что после бега ему приходится согнуться пополам и нечленораздельно хрипеть в землю, чтобы успокоить дыхание. В какой-то момент, в перерыве между спазмами, он чувствует, как Томас успокаивающе гладит его по спине. И Ньют начинает уважать его уже только за то, что тот не стал бесконечно выкрикивать «Что с тобой?!», «Всё в порядке?», «Всё нормально?». Он выпрямляется, коротко кивает, давая понять, что всё прошло, и они идут дальше. — Ну, что там у тебя? — спрашивает Томас таким тоном, как будто они играют в покер и пришло время вскрываться. Или как парень спрашивал бы свою девушку, не беременна ли она, изо всех сил стараясь сделать вид, будто он знает, что делать с ответом. Мысли о девушке и ее парне заводят Ньюта немного в другую сторону, и он решает выиграть время, с самым невинно-наивным видом переспрашивая: — А у тебя? Томас бросает на него один — только один! — шокированный взгляд, прежде чем громко возмутиться: — Я первый спросил! И, честно, Ньюту абсолютно плевать, что такой херней страдают только сопливые детсадовцы. Он просто не может проиграть. — Вот первый и отвечай. И всё это звучит так серьёзно, что Ньют не позволяет себе рассмеяться, чтобы не разрушить этот потрясающий импровизационный этюд. — Кретинизм головного мозга, — недовольно бубнит Томас себе под нос. Ньют смотрит на него уважительно. Но молчит. Ещё немного. На сколько его хватит? Они проходят ещё шагов сорок, когда Томас бросает: — Ну, и..? — так, будто ему не хватает воздуха. Будто он не дышал все эти чертовы сорок шагов. Ньют расстроенно морщится. Это неизбежно. — Рак легких. На этот раз Томас не бросает на него никаких удивленных взглядов. Он останавливается прямо посреди дороги – кто-то натыкается на него, но, кажется, он этого даже не замечает. — Ты дурак? И это уже совсем, совсем не смешно. Томас смотрит прямо на него, прямо внутрь, и в его глазах дрожит задержанная злость*. Теперь этот взгляд безумно похож на взгляд Минхо, когда тот орёт: «Какого хуя ты продолжаешь скуривать по полпачки в день, совсем ебанулся?!» Ньюту не нравится. — Я сейчас уйду, — капризно заявляет он, и Томас вздрагивает, моргает, будто сбрасывая морок, и уже через секунду неуверенно улыбается, мгновенно заставив себя играть по чужим правилам. — Прости. Ньют разворачивается, и они идут обратно. Это похоже на месть, да, он отчасти мстит и, чёрт возьми, испытывает радость, видя, как Томас бледнеет с каждым шагом в заданном направлении. Ньют не может точно ответить на вопрос, действительно ли он сам хочет вернуться, но сейчас это кажется не таким уж важным — он просто делает это, вот и всё. — А на могиле у тебя будет выгравировано что-то вроде «Верните деньги за билет. Я не понял ни чёрта»**? — наконец хмыкает Томас, потому что он умный мальчик и прекрасно понял, что нужно делать, чтобы задержать Ньюта хотя бы ещё чуть-чуть. — Очень неплохая идея, кстати. Оставлю тебе телефон моей мамы, донесешь до неё мою последнюю волю, — Ньют растягивает губы в очаровательной улыбке и всё ждёт, когда же этот милый умный мальчик не выдержит провокации. Но пока этого не происходит: он ещё и сильный. — А папа?.. – неуверенно спрашивает Томас. — Он ждёт меня там, — быстро откликается Ньют, но его улыбка уже растворилась в неприятных воспоминаниях. — Я так не думаю, — говорит Томас. Через секунду его глаза становятся огромными, и он с ужасом шепчет: — Боже, я не это имел в виду... — Да знаю я, — обрывает его Ньют и останавливается. Они стоят ровно на том же самом месте, с которого начали. Ларек с мороженым закрылся, детей вокруг больше не видно — небо такое тёмное, будто уже наступил вечер, и тучи висят так низко, что Ньют даже представить не может, как они будут выглядеть оттуда, с крыши. Наверное, они его просто раздавят. Кажется, ему пора. — Кажется, мне пора, — говорит Ньют себе под нос, глядя в сторону. Он чувствует, как Томас невесомо касается ладонью его плеча. — Не ходи, — жалобно выдыхает Томас. — Пожалуйста, Ньют. Собственное имя отдается неприятным звоном в голове, и Ньюту приходится напомнить себе, что это не имеет никакого значения. Нужно уходить. Сейчас же. Он дергает плечом и отходит на безопасное расстояние. Рука Томаса соскальзывает, и, обернувшись, Ньют видит, что она плетью висит вдоль его тела, как будто смысла держать её больше нет. Первые несколько шагов Ньют делает медленно, полубоком, он видит Томаса – как тот согнулся, будто от боли, и держит вторую, ещё живую руку между грудью и животом, словно боится, что что-нибудь выпадет оттуда. Ньют опасается смотреть ему в глаза – и не смотрит. Ему ни к чему лишние переживания. Он разворачивается и более быстрым шагом направляется к подъезду. В голове какая-то тяжёлая пустота, мыслей нет, и, кажется, он даже успевает забыть Томаса к тому моменту, как перешагивает порог. Только дальше у него ступить не получается – плечевой сустав прошивает резкой болью, когда кто-то дергает его назад с такой силой, что Ньют запинается пяткой об этот чертов порог и начинает падать спиной на асфальт. Но прежде чем он это понимает, чужие руки подхватывают его, разворачивают и впечатывают в деревянное покрытие подъезда, рядом с дверью, - какая-то неровно положенная доска врезается Ньюту под левую лопатку, он вскрикивает и зажмуривается, пережидая вспышку боли. А когда открывает глаза, то видит Томаса, в лице которого не осталось ничего от того милого смущающегося мальчика, который отнимал у него сигареты. - Ты! Никуда! Не пойдёшь! – с яростью в голосе выплёвывает Томас, с каждым словом встряхивая Ньюта за плечи. Чертова доска продолжает таранить его лопатку, Ньют издает несколько болезненных стонов и впивается пальцами в плечи Томаса, пытаясь оттолкнуть от себя. Но это – лишь защитная реакция, вызванная болью, так что через пару секунд Ньют опускает руки, полностью расслабляется и улыбается. Он ждал этого. - Наконец-то, - мурлычет он, прижимаясь к Томасу ближе. Тот смотрит на него недоуменно и слегка ослабляет хватку. – Я уж было подумал, ты так и останешься там стоять. Это очень, очень хорошо, что Томас сделал это. А то Ньют уже не мог за себя ручаться. А теперь, как ни странно, сопротивляться будет намного легче. - Ты не пойдёшь туда, - повторяет Томас уже спокойней и чуть улыбается, очевидно, догадавшись, что всё это – не более чем провокация. Милый наивный мальчик. - Конечно, пойду, - ласково говорит Ньют, протягивая руку и проводя пальцами Томасу по щеке – той, на которой белеют полоски от мороженого. На подушечках пальцев остается след; Ньют облизывает их и глупо хихикает, глядя на замершее в удивлении лицо Томаса. Ньют не собрал всё, так что рядом со скулой все ещё остались белые разводы. - Я буду держать тебя так столько, сколько потребуется, - слегка лукаво отвечает Томас, всё ещё думая, что это игра. – Я серьезно. Можем остаться здесь на несколько дней, если хочешь. Мне некуда спешить. Самоотверженно. Но ничего не меняет. - Я сейчас закричу, - спокойно оповещает Ньют. В его голосе нет злости или угрозы, нет, всего лишь констатация фактов: – Мне, кстати, семнадцать. Хочешь в тюрьму за совращение несовершеннолетнего? Думаешь, оно того стоит? Томас – наконец-то, столько времени прошло! – смотрит на него, как на ненормального. Но всё ещё не верит. Всё ещё играет, правда, теперь в его голосе нет ни уверенности, ни налёта веселья: - А я скажу им, что ты собираешься прыгнуть. Что у них здесь открыт выход на крышу, и твоим планам в любом случае конец. Оно того стоит? - Знаешь, сколько времени мне потребуется, чтобы найти другое здание с открытой дверью? – интересуется Ньют и, не дождавшись ответа от всё менее уверенного Томаса, продолжает: - Месяца два. И то, может, я умру раньше. А ты сядешь лет на десять. Он выдерживает небольшую паузу, и тон его следующей реплики так разительно отличается от предыдущих, что Томас едва ли не отшатывается. - Отпусти меня. Голос низкий, властный, не терпящий возражений. Обещающий неотвратимое наказание в случае неповиновения. Томас видит, как лицо Ньюта становится из игриво-ласкового почти злым, и невольно отпускает его плечи. На этот раз уже Ньют диктует условия, и хоть он не нависает над Томасом, даже не пытается, - единственное, что он себе позволяет, это схватить того правой рукой за лацкан рубашки, чтобы притянуть ближе – все равно становится предельно ясно, что Томас ничего не сможет с ним сделать. - Сейчас я пойду наверх. Не смей ходить за мной, - медленно проговаривает Ньют и дергает рукой, прерывая слабое «но…». – Если, поднявшись, я не увижу тебя внизу – необязательно перед домом, хотя бы на дорожках, ведущих от него – я прыгну в ту же секунду, - Ньют выдыхает, и по голосу его слышно, что он не врет. - Ты понял? Томас выглядит так, будто его бьют. - Ты… ты же не серьезно? – в ужасе шепчет он, заглядывая Ньюту в глаза. Ньют притягивает его ещё ближе, утыкается губами в ухо и горячо шепчет: - Серьезно. Он чувствует, как Томас дрожит. Как чертов побитый щенок. Смотрит куда-то в сторону и кусает губы. Из уголка его левого глаза выкатывается слеза. Ньют растягивает губы в оскале и сильно, почти грубо прижимается к щеке Томаса, слизывая соленую влагу и остатки сладкого мороженого. Вместе они чувствуются на языке до жути странно и одновременно очень знакомо. Ньют назвал бы это вкусом жизни. Он отталкивает Томаса и уходит, не оборачиваясь. На этот раз никто не мешает ему зайти внутрь, и, когда он выходит на крышу, его всего трясет от чужих эмоций. Это жестоко. О, он прекрасно знает, что жесток. Тучи, кажется, касаются самой его макушки — он почти чувствует кожей головы их тяжелые, наполненные влагой капли. Ньют проходит пару шагов по направлению к краю, потом опускается на колени и оставшееся расстояние преодолевает плашмя — не хочет, чтобы его заметили раньше времени. Точнее, не хочет, чтобы его заметил один конкретный человек. И, конечно, Ньют видит его. И, конечно, не на гребаных дорожках парка, ведущих прочь, прочь, а прямо здесь, внизу, на таком расстоянии от дома, чтобы было хорошо видно крышу. Твою мать. Ньют резко откидывается на спину и пытается отдышаться — он все ещё с трудом глотает воздух после быстрого полета вверх по лестнице. Темные громады туч грозятся упасть на него, и он протягивает руку, чтобы схватить, потянуть, дернуть, ускорить этот процесс. Ньют думает о том, что он может уйти на другую сторону дома, ту, что выходит на широкую, гудящую машинами дорогу. Он мог бы. Но, право слово, это убьёт все веселье. Ньют улыбается. Какая-то двусмысленная фраза. Он до сих пор не может отойти от случившегося внизу. Ему кажется, что он все ещё стоит там, прижимаясь к Томасу, все ещё шепчет ему на ухо. Чёрт. Чёрт. Ньют встаёт во весь рост и подходит ближе к краю, совсем близко, так, что носки его кроссовок уже не касаются крыши, — и смотрит вниз. Он видит, как Томас задирает голову, и знает, что Томас тоже видит его. Ньют чувствует себя выбитым из равновесия всего на секунду, но это не остаётся для него незамеченным. Что-то с этим парнем не так. Ньют пытается разглядеть родинки на его щеке, но отсюда ни черта не видно. Но он точно знает — мороженого там больше нет. Ему хочется поцеловать Томаса. Но он не может. Он — наверху, а Томас — внизу. С этим ничего невозможно сделать. Разве что... Ньют слышит, как какая-то женщина вскрикивает. Похер, даже если она вызовет полицию, он увидит это раньше, чем они до него доберутся, и успеет сделать все, что собирался. Интересно, помнит ли Томас о том, что Ньют ему сказал? И закурит ли Томас, когда его тело размажется об асфальт? Ньют запрещает себе задумываться о том, бросит ли Томас курить, если он останется жив. Когда ты стоишь там, ты думаешь совсем не о тех вещах, о которых тебе полагается думать. Ньют думает о том, что, наверное, мама будет плакать меньше, чем Чак. Просто потому что Чак — слишком чувствительный к жизненным бедам мальчик, и однажды это его погубит. Ньют этого не увидит — и слава Богу. Он надеется только, что мама не забудет о Чаке надолго и, наоборот, как можно быстрее забудет о нём. Ньют думает, что Минхо, чёрт возьми, будет плакать тоже. Ох, дорого бы он отдал, чтобы на это посмотреть — он и отдает, только, к сожалению, все-таки не посмотрит. Ньют думает, им всем наверняка будет больно. И они... да, дурацкое слово, но они потеряют его — сына, брата, лучшего друга... Остаётся только надеяться, что они смогут найти ему замену. Они уже давно должны были начать искать, честное слово, и так ведь было понятно, что скоро все так или иначе закончится. Ньют думает о Томасе. Да, чёрт возьми, он думает о нём! Об этом парне, которого встретил не более двух часов назад, с которым разговаривал и которого бросил там, внизу, на этой проклятой земле! Что будет с Томасом потом? Они друг другу — никто, но что-то Ньюту не верится, что Томас быстро забудет его. Почему-то сегодня, за это короткое время, случилось слишком многое — и слишком значительное, и Ньют уверен: он не один это понял. Наверное, Томас будет плакать тоже. Может, он даже придёт на похороны. Скажет, что он школьный друг покойного. (Нет, Ньют не вздрагивает на слове «покойный». Наоборот, он мысленно выговаривает его с каким-то благоговейным трепетом.) И мама, конечно, пустит его. Ньют точно знает — Томас понравится Чаку. И тот наверняка обнимет его, и расплачется у него на плече, и попросит рассказать что-нибудь хорошее. И что скажет Томас? «Мы гуляли, и он дразнил меня, а я терпел, несмело пытаясь ответить, и заталкивал подальше желание схватить его и запереть где-нибудь далеко — или же со слезами и рыданиями умолять его остаться»? «А после... после я просто отпустил его»? И потом, ещё долгие недели — а может, месяцы, годы — он будет засыпать с мыслью «я должен был сделать хоть что-то», «я должен был его остановить», «да хоть бы силой, пусть бы меня забрали, пусть бы посадили, что угодно, только не это!» Он будет корить себя вечно и никогда, никогда не простит. Не говоря уже о том, что в кошмарах ему наверняка будет сниться изломанный окровавленный труп, который он обязательно увидит, потому что стоит слишком близко. Почему он остался? Почему не ушёл? Так не хватает острых ощущений? Зачем он здесь встал? «Зачем ты тут стоишь?!» — хочет крикнуть Ньют, но не делает этого, потому что все равно бесполезно — Томас не услышит. Не отсюда. Не тогда, когда они так далеко. Он все ещё стоит. Там, внизу. Все ещё смотрит наверх. Уходи, просит Ньют. Уходи. Когда ты думаешь о людях, которых бросаешь, и когда ты видишь их — это совсем разные вещи. Томасу будет больно. Ньют знает это. Он также знает, что Томас будет счастлив, если силуэт Ньюта, четко виднеющийся на фоне неба, исчезнет. Он знает, что если сейчас он уйдёт и спустится вниз, то около подъезда его встретит радостный Томас – и сожмет в объятьях. Неожиданно тучи, собравшиеся над его головой, расходятся, и через маленькое синее окошко проглядывает солнце, касаясь Ньюта своими лучами. Ньют знает, что судьбы нескольких близких ему людей зависят от него. Когда стоишь на пороге смерти, тебе полагается невыносимо хотеть жить. Ньют улыбается и делает несколько шагов назад, разминая затекшие ноги. Есть одна маленькая, крошечная, ничтожная проблемка. Ньют — эгоист.