Обыденный кошмар на улицах города Х / Пятьдесят оттенков Ебунова

Виктор замер возле заросшего дворика, раскинувшегося на фоне громад домов из красного кирпича. Их стены были изъедены зияющими дырами, словно гнойными язвами. Откупорив порошковое вино, он задумчиво вглядывался в облупленные фигурки пионеров с горнами, когда-то украшавшие двор, и вспоминал, как держал лицо жены опущенным в воду, давя ей на затылок, и время будто исчезло, секунды стали годами... Нет, он вовсе не хотел этого. В тот день он вернулся с работы раньше, чем обычно. Позвал жену, она не отозвалась. - Аришка, ну ты где? Что, овца, любовника привела? - он истерически расхохотался от собственного предположения. - Да кто к тебе пойдет...кому ты нужна? Дверь в ванную была заперта. Он постучался. - Молчишь, значит? Ну хорошо, молчи. Голова от тебя гудит... - он привалился к покрытой обшарпанной лазурной краской двери ванной и тяжело вздохнул. На полке для обуви в коридоре стояла упаковка из-под каких-то таблеток с седативным эффектом, и запыленная пустая бутылка из-под "Трускавецкой" минералки, в которой медленно вяли нежно-желтые полевые цветы. Неожиданно им овладела безумная, клокочущая ярость. В панике он принялся, крича, молотить в дверь кулаками. Страшная, пустая тишина была ему ответом. Сам для себя он уже давно решил, что она мертва. Еще до того, как пришел домой. Еще до того, как они поженились. Ещё до того, как он её встретил. Пустая мёртвая кукла. Это была не просто запертая дверь в ванную. Это была та дверь, которая разделяла его с ней всегда. Он расплакался, как ребенок, и срывающимся голосом умолял её открыть, зная, что она не ответит уже никогда. Его переполняла ненависть. Как она могла? Как она могла его оставить одного? Как она посмела? Она опустошила его, высосала из него всю жизнь, всю кровь, и просто ушла. Нет, подумал он, нет. Это я виноват, все из-за меня! Если бы я только был более чутким! Более умным! Более сообразительным! Более сообразительным! Если бы был лучше... не таким, как все... не спас...не уберёг... Когда он в очередной раз пнул дверь, ржавая щеколда со скрипом сломалась. Арина лежала в ванной, до краев наполненной прохладной водой. Лужицы воды застыли на потрескавшемся кафеле. В раковине валялись истлевшие окурки. На потолке виднелась плесень и паутина. Воздух был настолько влажным, что Виктору было тяжело дышать. Её голова была оперта на бортик ванной, руки безвольно раскинуты, лицо выражало безмятежность спящего человека. Она рассеянно взглянула на него сквозь полуразомкнутые веки. - Как у тебя дела? - этот нелепый вопрос совершенно сбил его с толку. Её кожа, покрытая капельками воды, была белой, как мука. Мокрые каштановые волосы, которые когда-то казались ему переливающимися, как янтарь, свисали вдоль впалых щек, как пакля. Она вытянула ноги и прикрывала грудь руками, как узница концлагеря из фильмов соответствующего жанра. Её тело, всегда такое красивое, гибкое, теперь казалось разбитым, костлявым и больным. Он понял, что красота вовсе не во внешних чертах. В том, как женщина держится, как умеет себя подать... В самой сути человека, в его мироощущении, духе... - Средне. - прошептал он. - Хорошо, что не плохо. - она безразлично повела плечами и усмехнулась. Он понял, что она пьяна. Как и всегда по вечерам. Каждый раз он вырывал частицы своей гнилой души и отдавал ей. Во время каждого разговора. Каждый раз, когда убеждал ее, что есть еще смысл жить, просыпаться каждое утро, прогуливаться по парку Победы, поливать цветы на окне, бегать с утра за свежим хлебом на соседнюю улицу, ездить в мае на речку... Он почувствовал полное внутреннее опустошение. Он не мог больше говорить, ему нечего было сказать. С каждым словом, с каждым разговором ему становилось все труднее. Ему казалось, что она сгущает краски, преувеличивает, утрирует. Возможно, любит, когда ее жалеют? А кто не любит? Она все видела только в черных тонах. Она ненавидела этот мир, и он отвечал ей взаимностью. По её взгляду он понял, что очередного вечернего разговора не избежать. У него не было сил. Он просто не мог. Она что-то хотела сказать, её рот приоткрылся. Фраза "Витя, так жить хочется." застыла у не на языке. Фраза, которая никогда не была произнесена. - Хотела умереть? Умри. Уходи, уходи! Виктор сам не понял, как его ладони вцепились ей в волосы и рывком опустили её лицо под воду. Он держал л её голову под водой, давя ей на затылок, с кухни доносились отчаянные завывания какого-то певца:"Уходим, уходим...наступят времена почище...", и время будто исчезло, секунды стали годами... Он медленно вытянул ее из воды за волосы. Её голова безвольно повисла, глаза остекленели, из носа и разинутого рта струилась вода. - Кто ваша жена, рядовой Степнов? Шлюха? Отвечайте на поставленный вопрос! Лечь! Встать! Кто ваша жена? - Шлюха! - Правильный ответ! Лечь! Встать! Виктор вспомнил, как старшина Котовский плакал над изуродованным женским трупом, размазывая по щекам слезы и стирая их грубым рукавом шинели. Так ему и надо, собаке. - Это я задушил ту девку шнурком. Это я твою блядь прикончил, товарищ старшина. А потом зашнуровал обувь тем самым шнурком. Да, Арина была мертва. Вызывать скорую бесполезно. Когда он понял, что натворил, взял больничный за свой счет на работе, и засел дома, плотно зашторив окна. Он ясно ощущал, что в нем что-то перегорело, сломалось. Он выгреб из раковины окурки, вытер пол, смел паутину с потолка, вынул из ванны тело жены и прижал к себе. Скользкая, мокрая, как рыба, и холодная, как лёд. Равнодушная ко всему. - Злая ты, - он заплакал. - Холодная, злая, чужая. Всегда холодная, как мертвец. Бережно укутав Арину в плед, он донёс её до кровати и уложил рядом с собой. Достав из ящика тумбочки её дневник, пестрящий наклейками и рисунками, он начал читать, вдумчиво, с толком и расстановкой. - 22 июня 1969 года. Мы с мамой поехали в Алушту. Я истово помолилась Богу... Спустя две недели он зашел погостить к соседу Толику, лейтенанту милиции, впервые покинув квартиру. После пары рюмок разговор завязался сам собой. - Что случилось-то, Витек? - Я жену убил. Толик некоторое время помолчал, пощелкав пальцами в воздухе. - Чего ж ты так? - спросил он абсолютно обыденно, будто речь шла о походе в рынок за картошкой. - Блядовала, сука. Довела меня. - Виктор уставился куда-то мимо собеседника абсолютно пустым взглядом. - Понимаю...Бабы они такие все...вот моя-то... В первую очередь собеседник успокоил его, заверив в абсолютной безнаказанности. Кто такая была его жена, Заварун Арина Викторовна? Лимитчица, голь перекатная...без прописки...приехала из какой-то там республики...или вообще, кажется, гражданка Беларуси...отец алкаш...у матери давно своя жизнь, не общаются...друзей нет... Кто её будет искать? Кому она нужна? На патрульной машине они вывезли её за город, на Васильевские Мхи, к заброшенному карьеру, где обложили труп тряпками, пропитанными спиртом, забросали ветками и подожгли. Он первым делом бросил спичку туда, где, по его расчетам, находилось лицо жены. - Дурак, что творишь! Снизу всегда поджигать надо! Когда от неё практически ничего не осталось, уже под утро, они уехали. Разглядывая в зеркале проносящиеся мимо прибрежные пейзажи, Виктор почувствовал странную боль, ранящую и обжигающую. Глубокая, незащивающая рана в его душе закровоточила. Он понял, что уже никогда не сможет жить так, как прежде. В машине противно пахло бензином. Его укачало, он задыхался от слез. Он недоумевал, почему все так странно получается, отчего иногда любишь кого-то так сильно, что теряешь рассудок и хочешь убить? Вот бы прожить тот день заново. Не только день, всю жизнь... Неопознанный женский труп без головы и ног, выловленный из Волги пару месяцев назад, был захоронен под именем Арины Викторовны Заварун. Он убедил себя, что она, став рассеянной, попала под машину. Обязательно иномарку с козырными номерами. Вот дело и закрыли. Она не придет больше. Её разорвали собаки, скинхеды забили арматурой. Просто однажды собрала вещи и ушла в неизвестность. Ускользнула от него... Решила однажды уехать далеко-далеко... Вскрыла вены. Повесилась. Уехала к маме в город с непонятным длинным названием. - Что ты вообще понимаешь в любви, Ивери? Любил ли ты, когда-нибудь, товарищ? - он тупо уставился в темноту в состоянии тягостной, дикой тоски. У Ивери было беспомощное и красивое лицо ребенка. Он ничего не отвечал. Виктор встряхнул головой. Видение не исчезло. Неожиданно что-то животное, первобытное внутри подсказало ему поднять голову. Он чувствовал на себе взгляд чужих, любопытных глаз. Задрав голову, он без проблем нашел среди сотен окон ТО САМОЕ. Невнятный силуэт, прильнувший к оконному стеклу, тут же отпрянул. Виктор бросился прочь и скрылся в первой попавшейся подворотне. Чувство тревоги его не покидало.