Фрау Коул возвращается домой

Мне приходится поспешно убрать сигарету, чтобы ненароком не прижечь ее воротник: черный шелк блузки прокатывает сверкнувшей волной по острому плечу, и прямо перед собой я вижу шею. Вытянутую, открытую, беззащитную. Мы с Франсиной наблюдаем неожиданно открывшийся пейзаж синхронно, наслаждаясь удачей, с подавляемой жадностью. Когда наши взгляды пересекаются, обе мы многозначительно распахиваем ресницы, заговорщицки выражая друг другу солидарность мнений — коротко, незаметно, чтобы умный противник не разоблачил нас. Большинство любопытных историй в моей жизни начались с Франсины — мы вместе снимаем лофт. Эта тоже не стала исключением. Однажды вечером она стремглав внеслась в гостиную и очутилась на диване так быстро, что ее розовые локоны по инерции перелетели через плечи и осели на моей груди. Первые несколько секунд из тонкого, выразительного рта мучительно извергались одни междометия, но по отчаянному жестикулированию и блеску в глазах я уже могла заключить: новости хорошие. — О, я нашла такую женщину! Такую женщину, Вивиан! Ты должна на это посмотреть! Дай сюда, трансляция уже полчаса идет! Маленькие цепкие пальцы схватили с моих колен ноутбук и забили в адресную строку две дюжины символов, уложившись в полсекунды и не совершив ни одной ошибки. — Ну? Ну?! — из распахнутых очей Франсины искрило, она в полном восторге уставилась в экран и замерла, ожидая моего вердикта. Зрелище на экране было не из захватывающих. На фоне бледной стены висела бледная доска с химической формулой, невысокая женщина что-то произносила монотонным голосом. Я еще раз взглянула на Франсину, не дышащую, с прижатыми к груди кулачками. Ее зрачки были прикованы к женской фигуре. — "Лейпциг Полихим"? А не нужно пробела, скажем, после предлога «по»? — Тихо, тихо! Слушай! — ладонь Франсины нетерпеливо вспорхнула, неосознанно норовя накрыть мой рот. Я сделала громче и снова сосредоточила внимание на экране. Не потребовалось и минуты, чтобы моя скептическая гримаса потихоньку начала сменяться изумлением. Франсина, маленькая чертовка, была права! В невзрачной, на первый взгляд, скучной женщине то и дело мерцали всполохи глубоко скрытого пламени, яркие, краткие, молниеносно взвивающиеся вверх и тут же тающие, как искры большого костра. В ее сухую научную речь в самый непредсказуемый момент вплетались хитрые обороты, нежданные уловки, заставляющие аудиторию погрузиться в течение и следовать за ее быстрой, живой и остроумной мыслью. При этом лицо женщины сохраняло тяжелую каменную маску, какую недостаточно проницательный зритель мог бы принять за недружелюбие. Только зеленые проворные глаза время от времени выстреливали то в один, то в другой конец аудитории, будто прицельно метая снаряды, и разоблачая, таким образом, сокровенный и неожиданный факт: внутри этого бронебойного сооружения жили любопытство и страсть. Франсина знала свое дело! — Что это? — Универ записывает свой Massive Open Online Course. По химическим полимерам. И мы наблюдаем ее величество Фрау Вильгельмину Коул. — Вильгельмину? — переспросила я. — Что, серьезно? — Серьезнее некуда. Франсина наконец отстранилась от монитора и торжествующе воззрилась на меня. — Говорю тебе! Тетка — огонь! — Да уж я вижу... — Но самое интересное даже не в этом! — маленькие черные глазки лукаво сощурились. — Самое интересное наступает после того, как Фрау Коул заканчивает лекцию и думает, что камера ее больше не снимает. Спустя сорок минут мы смогли перевести дух. Франсина к этому времени успела несколько раз сколоть и распустить волосы, потому что в порыве самозабвенного смеха то и дело запускала ладони в челку, роняла голову и сбивала резинку набок. — Я не понимаю и половины! Но будь я проклята, если она — не потрясна, как алмаз! Фрау Коул тем временем заканчивала свое выступление: "Все по аналогии. Только средства меняются. Это как в пятнадцатом веке: всех спас бы обычный гамма-лактон 2,3-дегидро-l-гулоновой кислоты". Из-за парты послышалось неуверенное: «Витамин С?». Вильгельмина исподлобья насадила кричащего на зеленый луч и тихо проговорила: "Спасибо. Помнила, что витамин, но не помнила, какой". Франсина, не отрываясь от экрана, схватила меня за горловину свитера и притянула к монитору. — Смотри, смотри! Мы обе стекли с дивана и застыли у самого ноутбука. Доцент коротко кивнула, обозначая финал своего представления, и бегло осмотрела аудиторию. Что-то неуловимое скользнуло в этом коротком движении. То, под каким углом склонился ее подбородок, как едва заметно подалась назад ее голова, как прищурились грузные веки — все говорило о том, что, при маскулинной самодостаточности, потрясающей способности держать внимание, при всем богатстве своих научных знаний, Фрау Коул не приспособлена находиться в центре внимания и чувствует себя панически неловко под прицелом сотни взглядов и телекамеры. Я знала, что именно этот изъян окончательно привлек к ней Франсину, которая теперь с трудом сдерживалась, чтобы не ронять слюну на клавиатуру. — Видишь, видишь? Ну разве не поразительно! — воскликнула она, и когда я захотела встать, снова притянула к монитору шею моего свитера. — Это еще не все! Мы смотрели, как Вильгельмина собирает записи в папку и укладывает портфель. Жесты ее были отточенными, уверенными, но — в то же время — слишком просчитанными, чересчур сознательными, будто это не женщина двигала кистью, а модель, с усердием исполняющая свою роль. Острый кончик носа ни разу не нырнул вниз, не повернул в сторону. Аккуратно подстриженная рыжая голова Вильгельмины держалась на одном уровне, будто боялась обронить долю своего достоинства даже при незначительном наклоне. Кое-кто из студентов подошел с вопросами — на короткое время Фрау Коул почувствовала себя непринужденно, забывшись разъяснениями, — но вот она снова остается одна, сосредоточенно вешает ремень портфеля на узкое плечо, ее ладони в вороватом, неосознанном жесте плотно разглаживают полы пиджака, и — дальше происходит то, что заставляет Франсину выдохнуть весь оставшийся воздух в порыве нежности и восхищения. Вильгельмина искоса стреляет глазами в стеклянный зрачок камеры, опрокинув подбородок на грудь. Она последний раз проверяет, ничего ли не забыла, и удаляется скорым, решительным шагом. — Ну? Ну?! — Франсина вскочила и сверлила меня выжидающе. — Поразительный образчик социальной неприспособленности, сочетающий в себе страх, страсть, редкую гениальность и острые приступы саморазрушения. Франсина удовлетворенно вздохнула и, кажется, только теперь позволила своему телу расслабиться. Ее тонкие ручки повисли вдоль боков. — По средам и пятницам, с семи до девяти. Восемь недель трансляций в нашем распоряжении. Потом они допишут курс и Вилли снова уйдет в подвал политеха учить ботанов. — С большим облегчением, — веско добавила я. — Да! И именно поэтому, Вивиан, мы должны не допустить этого! Все это время я подсознательно ощущала запах опасности, но еще не понимала, откуда он исходит. — Что ты под этим подразумеваешь? — я насторожилась. — Нельзя оставлять такую жемчужину в ракушке! Нужно вытащить ее! Нужно распахнуть эти жесткие створки и показать человеку море! — В своем невыносимом альтруизме ты забываешь, что чаще всего людям вовсе не нужно, чтобы их спасали. — Но посмотри на нее! Не говори мне, Вивиан, что ты не заметила, как жестока с собой эта крошка. Чтобы иметь такую волю, нужно день и ночь держать себя за горло! Разве можно быть свободной в таких условиях? А без свободы — разве можно быть счастливой? Я знала, что Франсина уже, конечно, полюбила Фрау Коул, как самый преданный сенбернар, и с самоотверженной готовностью вызовется любить ее до конца дней своих, всем своим горячим безмерным сердцем. В этом была слабость Франсины. В этом же была ее сила. Я посмотрела на Франсину. В моей памяти возник последний жгучий взгляд Фрау Коул, и я рассеянно произнесла: — Ладно, попробуем что-то придумать.