Фрау Коул возвращается домой

Никто не принимал это за чистую забаву, пусть вечера среды и пятницы и стали для нас чем-то вроде приключения. Мы ждали очередного сеанса в возбуждении и с нетерпением. Мы записывали трансляцию и после обсуждали примечательные моменты. Конечно, мы смеялись и добро подшучивали и над Фрау Коул, и над самими собой. Но мы не признавались, что, оставаясь наедине, расходясь по своим комнатам, снова включаем запись и прогоняем ее один, два, три раза. Прокручиваем и останавливаем в моментах, которые хотим изучить подробнее. Наверняка, Франсина оценила этот поворот головы, думала я. И вот тот наклон, когда рисунок талии отчетливо проступает под складкой пиджака. Поначалу я смотрела на Вильгельмину ее глазами. Но вскоре Франсина начала отделяться, оставляя нас в моем сознании наедине. Иногда она возвращалась, присутствуя инструментом, катализатором, когда я представляла их вместе, вернее — реакцию, которую Франсина могла бы вызвать, получи она желаемый шанс. Но постепенно Фрау Коул возникала в моем воображении сама по себе. Ибо в ней крылось множество тайн, которые заставляли меня возвращаться к ее образу снова и снова, объясняя тот или иной жест, манеру, узнавая по этим мелочам черты характера, страхи, уязвимости, слабые и сильные стороны этой женщины. По кусочкам, что мне удавалось собрать из наших видео, я восстанавливала образ Вильгельмины, добавляя по фрагменту каждый раз то здесь, то там. Какие-то участки по-прежнему оставались белыми пятнами — скудной информации из моего своеобразного источника было просто недостаточно, чтобы покрыть их. Но попадались и драгоценные камни — случайные уловы, рассказывающие мне гораздо больше, чем Фрау Коул предпочла бы о себе поведать. Самым загадочным был парадокс одновременного сочетания уверенности и неуверенности в себе. Последнее выражалось всегда в мелочах. Впервые же бросив взгляд на Вильгельмину, можно было увидеть самодостаточную, волевую и смелую женщину. По тому, как величественно она себя держит, как не ищет ответной реакции, не пытается прочесть настроение в группе или хотя бы получить подтверждение того, что ее слова услышаны — можно было заключить, что Фрау Коул не интересует производимое ею впечатление. У Вильгельмины была миссия, и она исполняла ее с блеском. Этого было достаточно. Остальное ее не заботило. Ничто, казалось бы, не могло смутить Вильгельмину, ничто и никогда не приводило ее в замешательство. Студенты побаивались ее, хотя и относились с уважением. Она никого не подпускала близко, не искала расположения, не проявляла дружелюбия сверх полагающейся по этикету меры. Вильгельмина была цельным сосудом, наполненным крепкой и отстоянной субстанцией, как бутылка старого дорогого коньяка — давно дошедшая и не нуждающаяся в коррекции вкуса. Люди такого склада, как правило, уже обладают давно сформированными привычками, и меняют что-то в своем окружении крайне неохотно. Но все это являлось лишь хорошей защитой. На самом деле консерватизм Вильгельмины был вызван страхом перемен, боязнью оказаться в ловушке, в беспомощности, не оправдать своих собственных ожиданий, чего Фрау Коул стремилась избежать, как самого разрушительного кошмара. Потому она старалась сделать себя безукоризненной: всегда появлялась в идеально подобранных туалетах, каждая прядь ее волос лежала на точно отведенном для нее месте, вещи в портфеле были сложены в надлежащем порядке, и если какая-то мелочь в ней вдруг вырывалась из-под контроля — Фрау Коул воспринимала это как вызов, диверсию, и старалась избавиться от врага с болезненной педантичностью, как если бы в ее оборонительном форте вдруг появилась брешь. Любые бреши, даже возможности для брешей, способные провести к нежным участкам ее существа, поспешно и тщательно заделывались. Фрау Коул не оставляла шанса причинить ей даже самое незначительное неудобство. Зная это, не стоило труда представить, как она предпочитает избавляться от целых массивов с приятными перспективами, если какой-то вариант развития событий может затронуть ее за живое и расшатать броню. Она отказывается от спонтанных приглашений: так не придется переживать о несоответствующем месту наряде. Выбирает быть сдержанной в выражении личной, чувственной оценки: так никто не решит, будто хорошо знает ее, и не попытается приблизиться, ведь любое приближение подразумевает угрозу. При этом в выражении оценки негативной Фрау Коул стесняет себя гораздо меньше, так как, в отличие от похвалы, это всего лишь еще один выпущенный шип, какой никогда не бывает лишним. Она убеждает всех и саму себя, что не нуждается в помощи, проявлении внимания и заботы: их назойливость отвлекает. Что не любит цветы — таким образом, отсутствие букетов не может огорчить ее. В беседе с друзьями — разумеется, даже у Фрау Коул есть ее проверенные, тщательно отобранные друзья — она придерживается покровительственной позиции сухого рационалиста, держится немногословно и редко до конца откровенна в собственных чувствах, хотя и блистает время от времени неожиданным, остроумным юмором и житейской мудростью. Последнее легко объясняется ее высококонцентрированным, учитывая обстоятельства, жизненным опытом, первое — тем, что юмор сам по себе является одной из самых надежных и эффективных защитных систем, а по части защиты Фрау Коул мало равных. Вильгельмина боялась оказаться уязвимой. Конечно, сама она хорошо об этом знала. Оттого и воспитывала выдержку и силу воли, изнурительно шлифуя характер, изо дня в день тренируя свое бесстрашие, так, что теперь оно, искусственно выведенное, сияло точно полированная сталь. Фрау Коул не принадлежала к числу легких в общении людей. Ее суровость отталкивала. Но, наблюдая за ее лицом в среду и пятницу, я все больше убеждалась, что эта суровость, в первую очередь, направлена не наружу, а внутрь, что Вильгельмина день за днем живет под прицелом острого наконечника своей взыскательности, безжалостной и неустанной. И если она вдруг совершает ошибку, оказывается недовольна собой — Вильгельмина обрушивает на себя гнев и принимается за муштру, жесткую и самоотверженную. Франсина, должно быть, видит это, подсознательно чувствует. Именно это знание вызывает ее жалость и желание защитить. Но Франсина не понимает, что рука в железной перчатке, сжимающая горло Вильгельмины — не только оружие пытки, но и средство ее выживания. Этот постоянный надзор, этот Дамоклов меч позволяет Вильгельмине соблюдать дисциплину, от которой она получает удовлетворение и ощущение порядка, как от соблюдения жестких правил. Преодоление трудностей дает ей уверенность в своих силах и заставляет верить, что ею заслужено право на свое место в жизни. Осознавая это, как достижение, Вильгельмина получает иммунитет к чужой оценке. Никто не может поставить под сомнение проделанную ею работу, потому что ее результат неоспорим. Приглядевшись, погрузившись в ритм движений этой женщины, можно распознать, что она живет в состоянии постоянной войны, в ежедневном опровержении своей слабости. Франсину пугает это. Франсина инстинктивно понимает, что происходит чудовищная несправедливость. Что несчастная сражается с ветряными мельницами и, по сути, против самой себя. Но получить свободу можно гораздо проще — нужно всего лишь перестать пытаться доказать свое соответствие. Это можно сделать только полюбив себя, что было явно затруднительным для Фрау Коул. Франсина схватывала это в каком-то неосязаемом потоке, и, великодушно поддаваясь порыву, желала одарить женщину лаской и преданностью, полагая, что это может заменить и восполнить пробел, освободить тонкую шею от безжалостной железной перчатки. Но только Франсина не знала, что без этой перчатки Вильгельмина потеряет единственное свое оружие и опору, и весь ее мир разрушится. Я задумывалась о том, кто скрывается внутри этой оборонительной башни. Каким тонким и беззащитным должно быть существо, настолько испуганное и беспомощное, чтобы решиться скрыть себя в непроницаемом панцире! Должно быть, это случилось не постепенно, а сразу. Однажды Вильгельмина поняла, что она слишком неприспособленная для жизни вне, слишком слаба, чтобы справляться с вмешательством в свой хрупкий мир. Может быть, кто-то причинил ей боль. А может быть, ей просто вдруг надоело чувствовать не утихающий неуверенный трепет внутри. В один из дней Вильгельмина решила, что она больше не будет прежней, что она построит на своем месте кого-то нового, сильного и достойного. Сколько я ни всматривалась в ее профиль, сколько ни заглядывала в глаза, стреляющие по аудитории — ни разу я не увидела в них нежности. Наверное, она осталась погребенной где-то внутри, сложенной в хранилище, как атрибут неполноценности, потенциальная угроза благополучию. Вильгельмина попыталась избавиться от всех слабых сторон. Что за мотивация должна была позволить ей совершить это? Что за инструмент способен выполнить такую радикальную хирургическую операцию? Ответ у меня был лишь один: ненависть. Чтобы проделать то, что проделала с собой Вильгельмина, нужно сначала возненавидеть себя, от себя отказаться. Опустить на самое дно, убедить в том, что ты не обладаешь ни красотой, ни умом, ни любыми другими достоинствами. Уничтожить себя так, чтобы больше не осталось ничего, что можно было бы отнять. И вот тогда — страх исчезает, за бессмысленностью, и приходит первый глоток свободы. Вильгельмина. Я наблюдала за женщиной у доски, и ощущала, как в сердце моем ноет заноза. Каждый раз, когда я замечала случайно пропущенный наружу сигнал из недр ее башни, моя боль усиливалась. Вот Фрау Коул собирает в папку записи, вот она достает из слота флеш-карту. Но в это время она думает о выпуклом рыбьем глазе камеры, и само уже это излишнее средоточие внимания заставляет ее недовольно морщиться, все ее стражи поднимаются на поверхность, почуяв тревогу, и битва внутри начинается. Вильгельмина посылает самой себе презрительную насмешку, заставляя себя собраться с духом, стать разумнее, прочнее. Вся ее работа над собой происходит только лишь через саморазрушение. И это давно стало ее привычкой, искусством ее жизни. Вильгельмина хорошо укрывает свою тайну внутри. Она не знает, что я пристально наблюдаю за ней через ненавистный рыбий глаз. Второй месяц наших наблюдений подходил к концу. Франсина разливалась восторгами, пылала ажиотажем и до смерти хотела познакомиться с Вильгельминой, чтобы суметь дать ей то, что, по мнению Франсины, той было нужно: человеческое тепло и преданность. Я не хотела познакомиться с Вильгельминой. Я хотела познакомиться с тем, кто жил внутри ее башни. И чем дольше я наблюдала, тем больше я хотела добраться до него любым способом.