Фрау Коул возвращается домой

Мы сидим на прежнем месте, окруженные ощетиненным лавром. Франсина глубоко погружена в омут своих мыслей, она отстраненно наматывает прядь на палец. Разматывает, и наматывает снова. Когда Вильгельмина снимает плащ и ставит портфель у стула, мне стоит усилий поднять на нее глаза. Ее лицо свежо, лоб открыт, кремовый оттенок блузки смягчает остроту ее черт. Мы заказываем кофе и несколько минут проводим в безмолвии, под чирканье зажигалок. Наконец Фрау Коул оборачивается к Франс и произносит: — Похвальный и лестный энтузиазм, но, боюсь, напрасный. Я не стою стольких усилий. Надеюсь, ты встретишь достаточно скоро того, кто оправдает такие затраты энергии. Я замечаю, как грудь Франсины под тонкой кофточкой с каждым вдохом начинает подниматься все выше. Она переводит на меня рассеянный взгляд. — Я, что-то... я, что-то, не поняла сейчас... Вильгельмина шумно выпускает сигаретный дым и припечатывает меня зелеными стрелами. — Серьезно? Мне еще и самой объяснить нужно было? Я устало опускаю лицо в ладонь, загораживаясь сигаретой. Мне нужна минутка. — Что объяснить, Вивиан? Какой слабый и испуганный у нее голос... — Я все рассказала Фрау Коул. — Что "все"? Она произносит это еле слышно. Я поднимаю голову, чтобы она видела мои глаза. — Все. Все, что ты и я знаем. Франсина прерывисто вздыхает и пытается улыбаться, подыскивая слова. — Я думаю, вам есть что обсудить, так что дам вам минуту, — говорит Вильгельмина и поднимается из-за стола. Франс долго смотрит на меня, ее черные глаза блестят, между бровями пролегла притененная ямочка не то сострадания, не то досады и жалости. Затем она стремительно бросается за Фрау Коул. Я знаю, как происходит их диалог. Франсина влетает в дамскую комнату, застает Вильгельмину с бумажными полотенцами в руках, у зеркала, замирает, обхватывая ладонями локти в нерешительности. Ее пылкость сдерживается смущением и сожалением. Несколько секунд она смотрит на безупречно подстриженный затылок, потом произносит, тепло и откровенно: — Знаете... Вы не сердитесь на Вивиан, она никого обидеть не хотела. Не понимаю, зачем она так сделала. Давайте все это оставим и... я не знаю... грохнем по коньяку. Забудем обо всем. Возвращайтесь, пожалуйста. Вильгельмина оборачивается, и от ее затемненного тяжелого взгляда по спине Франс пробегает холодок. — Я должна забыть о том, что вы меня, как два хищника, выслеживали? — Хищника, — усмехается Франсина смущенно и опускает голову, завешиваясь алым пламенем. — Да какой из меня хищник, взгляните... У меня даже колени дрожат, когда я на вас смотрю... — Никогда не имела намерения производить подобный эффект и думаю, что, во избежание дальнейших неудобств... Вильгельмина медлит, выбирая, как закончить фразу, причинив наименьший вред. Франс не дает ей договорить. — Да бросьте! — отчаянное положение, неотвратимость конца придают ей смелости безумного. — Не обязательно же лишать себя маленьких радостей. Я ведь тоже не слепая. Попробуйте быть немного посмелее, вам может понравиться! Фрау Коул усмехается и качает головой. — Люди, вы меня изумляете... Знаешь, если бы вы не были сестрами, из вас получился бы идеальный тандем. Никого другого вам не нужно. — Да к черту это! — Франсина размыкает пальцы и приближается, ее руки повисают вдоль тела. — Неужели так трудно! Неужели легче сбежать, чем предпринять одно маленькое усилие! У вас же дома одни книги и несчастные пробирки! Даже кота нет! Потому что вы никого к себе не подпускаете! Вы же так скоро в дерево превратитесь! Вам взвыть иногда не хочется? Вам ведь только руку протянуть нужно в мою сторону. Вам даже руки вытягивать не надо, просто перестаньте смотреть на меня, как на дуло автомата! Не собираюсь я вас расстреливать! — Ну все, хватит! — отрезает Вильгельмина и хочет выйти, но Франс преграждает путь. — Нет, не хватит! Кто-то должен это с вами сделать, вы понимаете? Кто-то должен вас выпустить! Что мне сделать, чтобы вы мне поверили? Вы сознаете, что вы мое сердце можете вынуть, если захотите? Что я вам как пес служить буду, если только себя любить позволите. Ну так позвольте мне! Я знаю, что вам хочется! Я это, черт возьми, по вам как по книге читаю! — Пусти меня. — Вильгельмина! Тебе только кажется, что в этом сила. В том, как ты себя душишь. Но это не сила — это твои страх и слабость. Хочешь быть сильной — стань, прекрати это! Прекрати себя держать на поводке, как бешеного бультерьера! Нет там никакого бультерьера! Никого ты не испугаешь, никто не будет тебя истреблять и уничтожать! Не будь такой идиоткой! Ну! В мокрых следах на щеках Франсины отражается яркий свет ламп. Я думаю, что пора это заканчивать. Я представляю бескровное лицо Фрау Коул, ее плотно сомкнутые губы, ее взгляд, мечущийся из угла в угол, ее нерешительность... Я вижу, как стены ее замка подламываются, и облако пыли высвобождается, чтобы повиснуть сигнальным туманом. В этот момент я впервые, по-настоящему осознаю, что мы натворили. — Если ты сейчас уйдешь, в твоей жизни такого может больше не случиться. Возвращайся, Вильгельмина! Возвращайся к нам, и я обещаю тебе, все будет хорошо. Тебе будет хорошо. Если ты сейчас уйдешь, ты все порушишь! Застывшая маска на лице Вильгельмины выражает натренированное годами отсутствие реакции, но ее глаза лихорадочно блестят и она часто и надолго задерживает дыхание. — Я могу прикоснуться так, что по тебе пробежит искра. Давно тебя касались в последний раз, Вильгельмина? Кто ж тебя так намертво запечатал! Что за сукин сын так тебя напугал, заставил тебя настолько себя возненавидеть, что ты там, в себе, пошевелиться боишься! Это твое несчастное существо, что живет внутри, уже еле живое от твоих бесконечных пыток! Как ты ему день и ночь затыкаешь рот, связываешь его и сжимаешь, а оно все не дохнет! И не сдохнет никогда, только с тобой вместе! Ты от него не избавишься! Ты с ним примиришься, только если выпустишь! Я захожу и хватаю Франсину за плечи. — Достаточно, теперь пошла отсюда. Франсина вырывается, ее летучие пряди прилипают к мокрому лицу. — Тебе только кажется, что ты сильная, эдакая железная леди! А на самом деле ты несчастный, ущербный человек, ты долбанный инвалид! Забитый и беспомощный! И глупый! Потому что ты сама это с собой делаешь! Я бы на стены лезла, будь у меня такая жизнь! Со скуки помереть! Тебе убить себя еще не хочется? Это очень странно, что ты до сих пор себя... Хлопок пощечины расходится эхом по кафельному помещению. Я успеваю перегородить Франсине путь, встав между ней и Фрау Коул. — Убирайся вон! Мой рык пугает ее, Франсина вздрагивает и вспыхивает, впервые обнаруживая себя в настоящем, и, за неимением лучшего варианта, к моему облегчению, уходит, всхлипывая, навалившись на дверь безвольным, опустошенным телом. Когда я защищала Вильгельмину от разъяренной Франс, моя ладонь легла на ее локоть, и сейчас я чувствую, как под ней разливается огненное тепло. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Фрау Коул. Горящие, немигающие, устремленные к двери глаза, полное отсутствие дыхания. Если она позволит себе вдохнуть, хотя бы на секунду разожмет горло — из нее хлынет то, что она так крепко сдерживает. Если бы вернуть время вспять стоило мне теперь жизни, я бы отдала свою жизнь. О, Вильгельмина. Хрупкая, маленькая стеклянная рюмочка в моих руках. Я прижимаю ее к себе, укрывая тонкую шею, и успокаиваю тихим шелестящим звуком. От затылка до седьмого позвонка... Она все еще не дышит, ее тело время от времени коротко вздрагивает. — Тише, тише... Не верь ничему. Дома я отлуплю ее ремнем, обещаю тебе. От затылка до позвонка... Вильгельмина, горячая, маленькая Вильгельмина, ты хочешь повернуть ко мне лицо, взглянуть на меня и что-то сказать. Я вижу, как ты распахиваешь крошечный ротик, и я знаю — сейчас не время что-то говорить. Не нужно, чтобы ты говорила... Просто иди ко мне, тебе больше нечего бояться... Я нахожу Франс за нашим столиком, с сигаретой в дрожащей руке. Официант приходит, чтобы забрать вещи Фрау Коул. Из моей рассеченной брови сочится совсем чуть-чуть, я могу обойтись пластырем. Зажигалка срабатывает только с четвертого раза. — Ради бога. Скажи, что она вернется. Скажи, что Фрау Коул возвращается. — Возвращается, Франсина. Фрау Коул возвращается домой. Я смахиваю пепел со столешницы и накидываю поводок на шею того, кто сидит внутри.