Фрау Коул возвращается домой

Я нажимаю на круглую кнопку звонка, и вместо легкого дребезжания мои уши поражает раскатом грома. Что я делаю здесь? Неужели я это делаю? — Коул, — доносится до меня сквозь негромкое потрескивание. — Это Вивиан. У меня нет номера твоего телефона, прости. Один, два, три, четыре... Вильгельмине требуется долгая пауза, чтобы на что-то решиться. Наконец замок в двери отщелкивает, и я могу зайти в темную парадную. Внизу не горит лампочка, я пробираюсь в тишине, вслепую, ориентируясь по лунным бликам. На третьей площадке разливается слабый медовый свет. Я оборачиваюсь, задирая голову, надеясь увидеть там Вильгельмину, но вижу только отворенную дверь, безмолвно и холодно приглашающую меня. В прихожей пусто. Я довожу щеколду, издавая единственный громкий звук во всем помещении. Прохожу мимо темной кухни в гостиную, где Вильгельмина сидит за столом в ворохе книг и тетрадей. Ее аккуратная маленькая спина прочерчивается ясной линией в лучах настольного светильника. От затылка до позвонка... Я вхожу и, глядя на ее тщательно причесанные волосы, уже оказываюсь не способна завести разговор так, как выстроила его у себя в голове. Все слова сбегают от меня и кажутся неправильными, глупыми. Я стою посреди комнаты, на красном ковре, превратившись в юную робеющую девочку, и я боюсь. Боюсь того момента, когда Вильгельмина закончит писать и обернется. Она заканчивает писать и оборачивается, чтобы бросить через плечо тугой и густой, словно ртуть, взгляд. Этот взгляд обволакивает меня масляной пленкой и стекает по мне тяжелой липкой волной. Фрау Коул поднимается, забирает с этажерки пачку сигарет, усаживается в кресло и прикуривает. Она откидывается на спинку и кладет ногу на ногу в величественной неторопливости. Запястья ее свободно покоятся на подлокотниках, и в этой позе, полной ленивой самозабвенной расслабленности, ясно читается ее царское, неприкосновенное превосходство. О, Вильгельмина, что ты делаешь... Мне хочется обмануться. Представить, что этот свинцовый взгляд, и эта поза выражают что-то иное. Ведь она еще не знает, зачем я пришла. У меня могла быть иная причина, и я могу находиться здесь потому, что дольше не сумела вытерпеть. Что, если ее молчание — это позволение? Что, если я сейчас могу оставить свою истинную цель и просто приблизиться к ней. Приблизиться, опуститься у ее ног и обнять острые, маленькие колени... Я сажусь на диван, и когда вижу, как губы Фрау Коул касаются сигаретного фильтра, у меня сосет под ложечкой. — Я оставила свои в машине... В этом мы с ней едины. В нашем беспрестанном подспудном стремлении самоуничтожения посредством сигарет и алкоголя, которого у нас никто не отнимет. Вильгельмина кладет зажигалку в сигареты и бросает мне всю упаковку. Я не успеваю сгруппироваться, чтобы поймать — пачка ударяется о сидение и скатывается на пол. Нужно подняться и нагнуться, чтобы подобрать ее, и я отчего-то решаю не возвращаться к дивану, а остаться на ковре. Это место кажется мне лучшим укрытием, и, может быть, так Вильгельмина не будет нападать слишком жестоко. К тому же, я оказываюсь чуть-чуть ближе к ней... Я подбираю колени, усаживаясь поудобнее, на минуту опускаю лицо в ладони. Нужно собраться с мыслями, боже мой. Здесь только я и она. Настало самое время приподнять железные ворота и выманить того, кто скрывается внутри. Давай, Вильгельмина. Посмотрим, кто кого. Я жадно впускаю горький дым в легкие, и это помогает прийти в себя. Когда я снова взглядываю на Фрау Коул, мне больше не хочется податься вперед и ползти к ней, пока меня не забьют до смерти. Я обдумываю, как начать. Вильгельмина любит, чтобы коротко и по сути. — Я пришла поговорить о Франсине. Ты уже, конечно, раскусила ее. Я имею в виду, то, что она не такая простушка, как строит из себя. Но вся эта хитрость, задор и отвага еще не делают из нее взрослой женщины. Я не хочу, чтобы ей было больно. Я делаю паузу, чтобы Вильгельмина могла как-то обозначить свою реакцию. Она молчит, и я неосознанно вздергиваю брови, стараясь разгадать ее эмоции. С минуту мы разглядываем друг друга. Фрау Коул отводит руку с дымящейся сигаретой и совершает плавный полувзмах. — Ты чего-то от меня ждешь? Я должна произнести очевидные вещи? Я тоже не хочу, чтобы Франсине было больно. С чего бы мне этого хотеть? Но продолжай, потому что я пока еще не улавливаю смысла нашего разговора, — она вдруг усмехается и стирает улыбку, проводя запястьем по губам. — Люди, вы иногда такие странные... Удивительно, что ты решила с этим именно ко мне прийти. — А мне удивительно, что ты всерьез решила прикинуться дурочкой и делать вид, будто не понимаешь, о чем я. Я же вижу, как ты на нее смотришь, и ты не убедишь меня в том, что равнодушна. — То, к кому я равнодушна или нет, и как на кого смотрю — мое личное дело, и ни тебя, ни ее оно не касается, покуда я не предпринимаю каких-либо действий, а я их не предпринимаю. В голосе Вильгельмины при этом почти нет агрессии, только сухая аргументация. Она дает мне шанс объясниться. Она хочет понять, почему сложилась такая ситуация, чтобы сделать свои выводы и не допустить той же ошибки в будущем. Я пораженно усмехаюсь. — Знаешь, я рассчитывала на более изощренную стратегию защиты, не на это безответственное умывание рук. Между вами двадцать лет разницы — тебе не кажется, что старшему по роли положено проявлять немного больше рассудительности и заботы? Вильгельмина снова выдыхает несколько смешков. Она кажется неуязвленной, только искренне изумленной и раздосадованной. — Люди, вы странные... Ты оставила мне девочку, что-то там про себя решив, и когда я — очень, кстати, заботливо — уделила ей время и внимание и вернула домой, у вас случились какие-то откровения, о которых я понятия не имею и не хочу иметь — при всем уважении. Да и с чего бы мне? Я чужой, посторонний человек, не имеющий никакого желания участвовать в ваших проблемах. Но ты почему-то приходишь ко мне. И я, как видишь, впускаю и выслушиваю тебя. И твои укоры в бессердечии. Скажи, тебе на полном серьезе это кажется нормальным? Я даю себе время, чтобы осмыслить услышанное. — Необычное отношение... Но я поняла тебя. И — да, мне это кажется нормальным. Для меня естественно было ожидать, что ты испытаешь сочувствие к девочке. Неважно, насколько она тебе чужая или не чужая... — Я испытываю сочувствие. Но я не понимаю, каким образом у меня вдруг появилась роль в этой истории. И в этот момент мне все стало ясно. Вильгельмина, одержимая контролем и ответственностью, может распространять их только на себя. Она боится стать ответственной за кого-то еще, потому что не уверена в своих силах. Но зато она уверена в своем мече возмездия и отмщения: если из-за нее пострадает кто-то посторонний, она не сможет себе этого простить. Это разрушит ее. У меня появилось ловкое и опасное оружие. Берегитесь, Фрау Коул. Я нашла в вашей башне потайной ход. — Но, Вильгельмина, она у тебя появилась, хочешь ты того или нет, — начала я примирительно. — Иногда так бывает, людям нравятся люди, и это не поддается коррекции и контролю, особенно в молодом возрасте. И это причиняет неудобства. Ты имеешь хотя бы небольшое представление, о чем я говорю, правда? — зеленые глаза высекают жгучую искру — да, я знаю, это было уже на грани. — Я уверена, что Франсина не избирала быть зависимой и несчастной. Но — так уж случилось, что она стала зависимой — от тебя. И я пришла именно затем, чтобы как-то облегчить участь нам троим. Чтобы разрешить ситуацию с меньшими потерями. Она опускает лицо и разглаживает складку юбки на колене, пока я хожу около, как раскачивающаяся змея. — Мы же виделись всего несколько раз. Ты ведь не считаешь на самом деле, что за каких-то два месяца все могло стать настолько серьезно. Я полагаю, с этим капризом можно как-то справиться, не привлекая помощь со стороны... Некоторое время я наблюдаю за ее ладонью и бледной чашечкой колена. Я опускаюсь у ее ног и поднимаю голову, заглядывая в глаза. — Нет, Вильгельмина. Не два месяца. Я даю ей время, чтобы подготовить себя к новостям. Я хочу, чтобы она видела мои большие распахнутые глаза. — Почти полгода. Она увидела тебя в первом выпуске онлайн-курса. Увидела и влюбилась, как дурочка. Она все твои шутки наизусть знает. Все уши мне прожужжала. А теперь даже не ест нормально, мне приходится следить за ней в оба. Взгляд Фрау Коул совершает пунктирную перебежку в сторону, и ее подбородок едва заметно прижимается к шее, разоблачая чувство неловкости и желание защититься. Она потирает нос большим пальцем, и я слежу, как красный огонек покачивается, источая тонкое перышко дыма, которое тут же растворяется недалеко от ее волос. — То есть, ваше появление в кафе тоже не было... — Не было. Она зажмуривается и качает головой. — Странные — даже не то слово... — Вильгельмина, послушай, — чтобы вывести ее из шока, я накрываю ладонью гладкую жесткую икру. — Послушай меня. Я не пришла сюда устраивать разборки и выяснять, что у тебя на душе. Я пришла попросить тебя не тянуть с развязкой. Просто дай Франсине поскорее знак о том, что ты решила. И мы все это закончим. Хорошо? — мои руки сцепляются в замок под ее коленями. — Я бы тоже предпочла сегодня остаться дома вместо того, чтобы рулить чьи-то проблемы, но, ты понимаешь, иногда нам приходится за кого-то отвечать. Просто затем, чтобы в мире было поменьше напрасной боли. Фрау Коул наклоняет голову, чтобы взглянуть на меня, и, кажется, только сейчас понимает, что я сижу на полу, обнимая ее ноги. — Хорошо. Завтра в восемь. Все решим. Я медленно поднимаюсь, сопровождаемая ее пристальным вниманием, и благодарно киваю.