Загляни в глаза боли

Слабый закатный свет слепил Джима. Но он продолжал смотреть в окно на спокойную, почти безмятежную природу, остров красоты в этом противоречивом месте, которое стало людям домом. Здесь ничего не менялось для невнимательного взгляда, но если быть бдительней, можно было различить важные детали, в которых и заключалась вся жизнь. Тепло и свежесть воздуха успокаивали, держали голову в опустошенности. Прошлое казалось далеким тревожным сном, а настоящее… только уходящий, стремящийся в копилку памяти мираж. Прежде Гордон удивился бы, что способен так рассуждать. - Джим… Освальд говорил тихо. Его голос прозвучал сдавленно. Гордон опустил голову, глядя с легким, пробившимся сквозь расслабленность чувством тревоги на черную макушку у себя на груди. Кресло было маловато для них двоих, наверное поэтому бывший преступник сидел у него на коленях. Именно поэтому раскрытое настежь окно не могло пробрать Джима своим холодом. - Что? Гордон ощутил потребность в прикосновении. Он хотел убедиться, что после череды губительных, то жутких, то сладких снов Освальд перед ним настоящий и принадлежит в эту минуту его миру. Джим лениво поднял руку и коснулся пальцами чужой щеки. Освальд поднял голову, чтобы наградить детектива сонным взглядом. - Завтра, кажется, нужно будет поехать в город. Он всегда беспокоился, покидая дом. Старая ли то привычка прежней жизни, или же черта какой-то заботы, Гордон не знал. Освальд, как человек, был педантичным и продуманным, но это не лишало его странной неуверенности в своих действиях. Он часто проворачивал огромные дела за спиной у Джима, но не забывал постоянной привычки по сотню раз переспрашивать детектива о мелочах. Он не мог запомнить, что Гордон пьет чай без сахара и не любит вареных овощей, какое ему нравится кино и в который день его день рожденья. Он даже пытался записывать все это, как-то отмечать для себя, но терял бумажки со своими пометками. Когда ему приходилось покидать дом, он постоянно говорил об этом Джиму, говорил когда приедет обратно, с точностью до минут, и всегда каким-то чудом исполнял свои слова. Он оказывался непродуманно растратным, когда денег бывало в достатке, даже сохранил любовь к старым, роскошным вещам. Их дом местами напоминал музей. Но Гордону было, по сути, не столь важно. Уют, который старался создать холодной роскошью бывший преступник, не шел в счет с тем чисто физическим теплом, которое он мог дать своей мягкостью и преданностью. Какие бы вещи он не творил, уезжая в город, он возвращался по-прежнему сюда же, ровно в то время, которое назначил сам. Довольно быстро Гордон сообразил, что если не спорить с Кобблпотом, если в свое время поощрять его стремления, он готов будет исполнить все, что от него попросят. У него было черное, испещренное тьмой сердце, отвращавший когда-то нутро Джима расчетливый ум. Но это сердце поглощало любую блажь со стороны детектива и отзывалось только для него человечностью, которой больше ни для кого не хватало. - Я вернусь в третьем часу. Нужно будет закупиться еще на две недели и, я думаю, стоит приобрести новый чайник. - Зачем? – Джим удивленно поднял брови, крутя на пальце прядь его волос. Они были мягкими, но сохраняли острые формы, что оставалось одной из неразрешимых загадок в Кобблпоте. Такие действия всегда смущали Освальда, плавили его будничную уверенность, томили. После столького времени их совместной жизни Гордон знал, как им манипулировать. - Старый слишком… - Он с минуту смотрел в лицо детективу, собираясь с мыслями, после чего поджал губы и перехватил руку Джима, почти шипя. – Прекрати. - А что? – Джим усмехнулся, поднимая брови. Будто бы делал так впервые. Освальд напустил на себя хмурый вид, хотя на его потерявших прежнюю бледность щеках стали видны все веснушки. Странная внешность и нрав, темное прошлое, в конце концов - пол. Как малозначительно все это было теперь, сейчас. Вдали от всего человечества замечаешь, какой глупый вид существования избрал народ, какие их устои были ошибочными всегда. - Ты знаешь, что. – Наконец выдавил он. Его голос затем становился все тише. – Если хочешь, просто попроси, мы уже это обсуждали. - Сыграй мне. – Джим искренне улыбался, когда увидел еще большее смущение на лице человека перед собой. Освальд подумал о другом, но его готовность исполнить просьбу, какой бы она не была, являлось для Гордона доказательством их связи. Он сам знал, что если будет нужно, то непременно отблагодарит этого человека за все это своеобразное добро. Освальд осторожно, довольно поспешно встал. И закрыл окно, прежде чем пойти к противоположной стене, у которой стояло старое пианино матери, на крышке которого покоилась совсем уже выцветшая вышитая салфетка. Они были уже не так молоды. Джим был прав много лет назад. Он прекрасно помнил по сей день, что делали руки, извлекавшие сейчас мягкую мелодию, что делал он сам, незаслуженно живущий сейчас в полном покое. Он когда-то желал исполнить высшую цель, восстановить порядок, помогать другим людям, а теперь погряз в эгоистичном стремлении к собственному счастью с человеком, который был рожден чудовищем. Буллок до сих пор не одобряет их совместную жизнь, редко приезжая по праздникам в гости и привозя всегда неплохую выпивку. Они с Освальдом терпеть не могут друг друга. Последний след из Готэма - бывший напарник, верный друг, он не раскрыл ни прежнему, ни нынешнему комиссару их местонахождение. Гордон был ему безмерно благодарен. Глядя на Харви, Джим видит свою прежнюю исполненную мечту. Семья, дети, любимая работа. Но он уже давно не стремится к этому. Освальд сидел почти расслабленно, с опущенной головой, неспешно играя знакомую Джиму мелодию. За это время он часто упражнялся и теперь играл ее почти безупречно. Впервые он играл ее, когда Джим после операции и долгой реабилитации смог снова встать на ноги. Они тогда устроили праздник. Тогда же Гордон впервые попросил его сыграть. Это пианино было ценным для Освальда. Его доставили из Готэма куда позже, тайком, под большим риском. Солнце село, облик мира за окном стерся, силуэт Освальда стала пожирать минуту за минутой темнота. Джим погружался в состояние счастливой агонии, желая встать и разорвать этот миг, сделать что-то, но зная, что если он пошевелится, счастье исчезнет. Эта приятная темнота была приемлемой только до того, как глаза Гордона еще видели поодаль худую фигуру в домашнем халате. Освальд обернулся, когда закончил играть. Джим хотел бы когда-нибудь выразить свои больные чувства, но они были слишком непонятными. Зато они всякий раз отражались в его глазах.