Холодное лето

Родерих, опираясь на стены, тихо брёл в ночи на кухню. Свой поход он оправдывал тем, что, во-первых, надо восстанавливать свой навык бесшумной ходьбы, во-вторых, заново учиться ориентироваться в темноте, в-третьих, он возьмёт всего лишь грушу. И, разумеется, самое главное – ничего ужасного в этом нет. Вот раньше, когда в доме было немало слуг, приходилось молча страдать до рассвета в комнате или красться к сестре, у которой всегда находилась конфета для проголодавшегося брата. Из двери кухни в пустующую – когда-то тут хотели устроить оранжерею, но забыли об этом, – комнату падал свет. И тихие-тихие голоса шуршали там, заставляя тёплую жёлтую полосу подрагивать. Родерих остановился на пороге, щурясь. Напротив друг друга за столом сидели Даниэль и неизвестный Эдельштайну молодой человек. Тени от стоящей между ними свечи плясали по их лицам. – Сначала, Влад, прожуй, – устало прошептал Даниэль незнакомцу, – а потом рассказывай. – Он повернул голову. – Доброй ночи, Родерих. Не стой на пороге, садись с нами. Тебе разогреть что-нибудь? – Да, пожалуй, – кивнул Родерих, садясь за стол. – А ты почему не спишь? – Ну не могу же я обмануть ожидания сестры. Она так старалась, готовила гуляш – Влад, ты будешь ещё? – чтобы я не гремел в ночи, а тихонько разогрел. Влад, это Родерих Эдельштайн, знакомься. Родерих, это наш… можно сказать, старый друг – Влад Йонеску. – Очень приятно познакомиться. – М-м-м, согласен, очень приятно. – Влад закивал. – И да, я буду ещё, если можно. Новости не очень-то и хорошие. – Куда уж хуже, – тихо проворчал Даниэль, ставя перед Родерихом тарелку. – Слушай, я серьёзно, ну не может ни с того ни с сего начаться повальная проверка документов у уезжающих. Чуть что – сразу забирают, а там уже поминай, как звали. Желязко ворчит, что уехать не сможет – у него там… – Йонеску запнулся. – Я никому не скажу, – пообещал Родерих. – Честно? – Влад, ты не уходи от новостей, честно не расскажет, я ручаюсь. Что там Ковачев? – Революционер он болгарский, вот чего. Только давно уже отошёл от этого всего, стал как все. Сказал, были свои причины, и не все из них личные. Сколько там в Болгарии уже все эти волнения? Лет пять? А он у нас спокойно жил даже дольше. И могу поклясться, никаких идей не распространял. – Ну и дела. Хоро-о-ошенькая у меня компания: вор да революционер. А я ещё удивляюсь, почему жандармы так на меня косятся. – Так это полбеды! Меня то и дело просят документы показать… – Рожа у тебя воровская, вот и просят. Подозрительный ты тип, Влад, вот что я скажу. И фамилия у тебя ещё румынская… – Ага, а ещё я потомственный румын, и звучит это бредово. Вам, венграм, хорошо… – Особенно по вторникам. Вот тогда венгром быть просто замечательно, – с сарказмом произнёс Даниэль. – Зато тебе проще собирать сведения, везде пролезешь. – В общем, такие вот дела, Дануц: до сердца мятежа долговато, а контроль здесь уже усилен. Можно, конечно, лесами выйти, да если там накроют… – Вот незадача – для тебя. Ладно, не переживай. Скоро это закончится. Должно закончиться. А пока у меня к тебе просьба… Тут шар треснул немного, это ничего? – Хедервари осторожно поставил на стол стеклянный шар, внутри которого стоял домик, занесённый подобием снега. – Можно починить? – Ты им что, играл? – Йонеску скривился. – Я же говорил, поосторожнее надо быть, вырвется ещё в полном размере где-нибудь не там, ничего не сделаешь. Вроде трещинка небольшая, залатать можно. Но долго не протянет. Месяц, два, три – но не больше. Присмотрел уже, где ставить будешь? – Не задумывался ещё. Йонеску возвёл глаза к потолку и принялся крутить безделушку в руках, что-то шепча. Родерих моргнул. Ему показалось, или трещинка шевельнулась?.. – А побочных… – Родериху показалось, что он слышит Даниэля, но мир покачнулся и уплыл в серый туман. Я осторожен. Правда. Шагаю тихо среди этих ящиков. Тяжело быть любопытным и законопослушным, тем более когда дворян обязывают знать всё. А ещё тяжелее, если твоя молодая жена любознательнее тебя. Я знаю, здесь прячется подпольное производство каких-то химикатов, и я знаю, что мои знакомые революционеры никогда не опустятся до такого. Они куда как осторожнее – им и нужды нет, кажется, в этом. Значит, преступники. Эржебет склоняется над брошенными приборами и записями. Она увлечена этим, как ребёнок, а я вслушиваюсь – кто знает, какая опасность таится в темноте. Если зрение подводит, приходится полагаться на слух. Толкаю её в сторону – нет, это позже, сначала я подхожу, она что-то торопливо говорит, указывая на чьи-то записи, я киваю, оборачиваясь на шорох – и отталкиваю. Да. Изо всех сил, потому что хочу защитить. Кажется, эта дрянь оплавляет ключицы… – Родерих! Родерих, очнись, ну! – Его трясли: мягко, но достаточно сильно, чтобы вытащить то ли из дрёмы, то ли из воспоминаний. – Родерих! – Я полотенце намочил, Дануц. – Давай сюда. – Родерих поморщился, чувствуя мокрую ткань на лице. – Вроде приходит в себя. – Слушай, извини, я не знал, что магия так действует. – Магия?.. – прошептал Родерих. – Магия. А что, это немного странно? Или сейчас тоже скажете что-нибудь вроде «я думал, это всё сказки»? – Влад, утихни. Сейчас есть проблемы потяжелее, чем твои фокусы. Я потом всё объясню, Родерих. Ну, или Влад, если уж из города теперь не выбраться незамеченным. – Это обидно, знаешь ли! Не собирался на подработку устраиваться, а придётся… – Если что, моё предложение всё ещё в силе. Может быть, я даже его немного расширю, потому что три пары рук гораздо больше, чем одна. Улавливаешь мою мысль? – Она настолько прозрачна, что было бы трудновато её упустить, – в тон ответил Йонеску. – Ладно, я подумаю. До свидания, герр Эдельштайн! Дануц, ты слишком хороший человек, знаешь? Ночной разговор не шёл из головы, сколькими бы книгами ни пытался заглушить свой интерес Эдельштайн. Он листал страницы, хотя все буквы перед глазами превращались в череду чёрточек, снятых с оттисков в типографиях, иногда останавливался, зацепившись за какой-то абзац, непременно расплывавшийся в серый туман, где единственное яркое пятно – фонарь на самодельном столе, а вокруг – ящики, готовые вспыхнуть от малейшей искры. Родерих захлопывал очередную книгу и брал следующую – с тем же результатом. «Магия? Её не существует. Бабушкины сказки». – Дядя Родерих? – А? Это ты, Вихрам. Что-то случилось? – Не совсем. – Мальчик переминался с ноги на ногу и изучал собственную обувь. – Ваш шурин просил позвать вас, если вы не заняты. – Хорошо. – Родерих поднялся со стула. – Он сейчас в пустой комнате? На первом этаже? – Не такая уж она и пустая, – проворчал под нос Вихрам. – Нет, он в старом погребе, продолжает разбирать свой багаж. – И ты ему помогал? – Немного. Мы с Феличиано сходим на почту? – Одни – нет. – А мы с дядей Гилбертом. Можно? – Если так, то конечно. Вихрам вежливо кивнул и ушёл. Родерих опустился обратно на стул и закрыл глаза, прислушиваясь. Никогда раньше Вихрам не лгал, и не было оснований не доверять его словам, однако он мог передать ему ложь. Пусть Родерих и считал Даниэля хорошим человеком, но… «Надо попросить Эрже перебрать протез заново… Становится тяжело дышать. Как же тут тепло…» – Он чувствовал, что засыпает. – Я не помешал? – иронично поинтересовался Даниэль, вытирая руки какой-то тряпкой. – Нет, ни в коем случае. Я как раз обдумывал, стоит ли идти сейчас. – Ну, на обеде я всё равно не появлюсь, – пожал плечами Хедервари. – Слишком много нужно разобрать, да и, как оказалось, со мной постоянно хотят поговорить и заключить контракт различные поставщики. Удивительно, откуда им всё известно? Юльхен, что ли, рассказала? – Кто знает? Когда ко мне приходят проверять протез, я всегда слышу немало восхищённого в адрес мастера, делающего такие крохотные детали. – И говоришь, что я их сделал? Однако сегодня определённо день открытий! Нет, если не считаешь нужным, то не приходи. Мы втроём справимся, просто мало ли, вдруг… – Я приду, но позже. – Дани, ты загородил проход. – Извини, сестрёнка. А зачем тебе весь этот инструмент? – Надо, – отрезала Эржебет, протискиваясь в библиотеку. – Родерих, пересядь на кресло, пожалуйста, на стуле неудобно работать. Родерих послушно пересел и запрокинул голову. Он давно не поражался предупредительности своей жены, которая словно читала его мысли. Просто привык и перестал обращать внимание. – Крышка, под которой ключицы, переход шеи в туловище с лицевой стороны и часть грудной клетки? Я даже спрашивать боюсь, что там скрыто. – Подойди и посмотри, это же не государственная тайна. Родерих, сглотни, пожалуйста. Так, вроде там в порядке. Родерих вздрогнул, ощутив холодок – крышка была снята, путаница трубочек и шестерёнок обнажена вместе с едва затянувшейся раной. Тогда ему просто вырезали всё, чтобы не допустить дальнейшего разъедания, а заживало крайне медленно… – Дани, пинцет, всё равно стоишь, глазами хлопаешь. Так, тут пара зубцов немного погнулась, сейчас расправлю. Придётся опять спиртом заливать. Потерпишь? – Потерплю, – прошептал Родерих. – Хорошо. А, вот тут нагноение пошло… и здесь тоже подозрительно как-то… в тот раз, похоже, не обеззаразилось… – Тут перекись водорода. – Давай. И поднос чистый, я сниму верхнюю часть и переложу. – Щекотно… И щиплет! – Конечно, щиплет. Терпи. «Терплю. Но щиплет же! А ведь ты собиралась перебрать весь на днях. Ай, жжётся!.. спокойствие, только спокойствие. Тебе ведь не первый раз проверяют…» – Магия, – говорил Йонеску, протирая зачем-то уже собранный станок, – совершенно не то, чему стоит уделять свою жизнь. Во-первых, могут принять за шарлатана со всем вытекающими. Самосуд в этой стране никто не отменял! Родерих, сидя на ящике в погребе, кивал и маленькими глоточками пил травяной настой. Протез проверен, гной вымыт, тело то и дело вздрагивает, когда протёртые спиртом детали касаются плоти, найденные участки протравлены перекисью, всё в порядке, можно и понаблюдать, как в погребах возводят мастерскую. – Во-вторых, ты и сам в неё не сильно-то веришь. А это, знаете, та ещё проблема. Это вот наука работает безо всякой веры, а магия такого не любит. Ну, во всяком случае, мне говорили, что так вначале бывает. Потом-то она становится тебе почти как наука, и всё в порядке, всё работает, но сначала-то надо верить! – А как вы поняли, что можете… ну, колдовать? – поинтересовался Родерих. – Эм… не помню. Дануц, не тогда, когда я с яблони сверзился? – Если ты про тот случай, когда ты у самой земли вдруг спланировал, как пёрышко, и мягко стукнулся, то может быть, – не отвлекаясь от сборки, откликнулся Даниэль. – Желязко, передай мне вон тот ящик. – В общем, – продолжил Йонеску, – примерно в то время. Я ещё со свечками баловался, зажигал их пальцами, помню. Потом мне письмо из Великобритании пришло. Вот так я и стал по-настоящему учиться. Переписываюсь вот с ним и с одним норвежцем, причём в Норвегию письма быстрее почему-то доходят! И сам кое-что придумываю, делюсь с ними. – И много вас? – Человек семь. Англичанин писал, что у него трое братьев тоже колдуют помаленьку… Осторожными приходится быть, а это ведь мешает. И в Исландии, говорят, тоже есть, возможно. Может, нас и больше, но я о них не знаю. – И что ваша магия может? – Я всего лишь ученик, герр Эдельштайн, в лучшем случае – подмастерье. И потому многого не умею. – Он уменьшил и сделал лёгким весь мой багаж, – подал голос Хедервари. – И ваш дом, мастер, тоже, – добавил Желязко. – В стеклянный шарик упрятал. – Но перед этим я долго готовился, чтобы получилось! – Так получилось же. Иначе мы тут не возились бы со всем этим, – Даниэль кивнул на коробки, ящики и станки разной степени собранности. – А что за революционеров вы знали, герр Эдельштайн? – Да так, учились вместе, – уклончиво ответил Родерих. – А что ещё вы можете магией? – Находить потерянное. Мелкие ссадины заживлять. – Йонеску задумался. – Зажигать огонь и не мокнуть в дождь. Правда, последнее не всегда удаётся. Иногда получается незамеченным пройти… – А ещё он вор, но это уже ловкость рук. – Я помню. И вас так ни разу и не поймали? – Было раз, а потом ещё этот вот вредный венгр поймал, но я пообещал, что больше никогда!.. – А чтобы подкрепить это твоё «никогда», я сейчас взорву тут бомбу. – Серьёзно? – Нет. Просто, – глядя Родериху в глаза, продолжил Даниэль, – надо же когда-нибудь сказать, что женюсь на мастере Байльшмидт. Удивительно? – На бомбу не похоже. Надеюсь, вы не прямо сейчас будете устраивать свадьбу? – улыбнулся Родерих. – Нет, конечно. – Оставь, Дануц. Нам останется в любом случае только гадать, что это было за воспоминание! – Не самое лучшее, – помедлив, начал Родерих, – но… Вы видели того человека, что выстрелил в меня? – Смутно. И стрелял он как-то странно. Желязко, ты в оружии разбираешься? Что может быть таким… ну я не знаю, как объяснить… – Тягучим, серебристым и выжигающем? – подсказал Родерих. – Какое-то химическое соединение. Не удивлюсь, если оно работает на магии. – А, вы о жидкостных винтовках говорите, – сказал Ковачев. – Правда, их заряжают концентрированной кислотой. Внутри всё стеклом выстелено, чтобы не проело. Хотя, говорят, ещё щёлочью заправляли, но там технология сложнее. Их запретили вывозить после одного инцидента в Македонии. А что? – Да так, интересно просто. А как вы уцелели, герр Эдельштайн? – Не знаю. Наверное, чудом. Родерих осторожно прикреплял вырезки из газет к огромной карте империи. Не всему стоило верить, но рядом на булавках висели ленты телеграмм и короткие письма – пока ещё не подчищенные цензурой свидетели расползания мятежа. Раньше он обводил его кружочками, обозначая очаги восстания, а теперь начинала полыхать вся страна, изголодавшаяся, измучившаяся, жаждущая перемен; фиолетовый карандаш обозначал зарождающиеся линии фронта, а чёрный – расположение военных. Зелёная волна революции замерла рядом с их городом, перед тонкой зубчатой линией и растянутой штриховкой, этими иллюзорными бастионами «правопорядка»; добровольцы уходили в армию, их провожали с музыкой и пожеланиями вернуться как можно скорее; но по горам вился ручеёк, обозначая перемещение мятежников в тыл правительственных сил, а значит, скоро могло образоваться окружение, и уповать следовало бы на связи более существенные, чем между верующими и Богом. – М-да, плохи наши дела. Эдельштайн вздрогнул, услышав за спиной голос Гилберта. – Каковы шансы, что нас не раздерут в клочья? А, Родерих? С одной стороны – «обиженные и оскорблённые», с другой – раззадоренные и безжалостные сил порядка. А мы посередине, и нам приходится выбирать, а не балансировать в надежде, что обойдут стороной! Кто за нас поручится? – Возможно, мои знакомые. – Родерих постучал по границе между чёрным и зелёным. – Может быть… – Если они тут, в чём я сильно сомневаюсь. Ещё варианты? – Вот вы где. – К ним заглянул Даниэль. – Родерих, Влад вернулся, сказал, посадил Вихрама и Феличиано на поезд вместе со своим кузеном, так что скоро они доберутся до безопасных мест. Гилберт, тебя Юльхен ищет. – Хорошо. Жаль, Эржебет отказалась поехать с ними… – Зачем я ей понадобился? – Укреплять оборону дома. Если уж война у нас на пороге, то стоит подготовиться. – Ну, официально всё спокойно. – Родерих, они все врут, – отмахнулся Гилберт. – Я успел уже появиться в списке уклоняющихся, так что я голосую за превращение дома в крепость. Как всегда. – Надо будет проверить старые ходы в таком случае. И запасной колодец. – Про запасы топлива не переживай, я там уголь ещё начала прошлого века нашёл. В неплохом состоянии! Винтовки сестра соберёт, детали будут… Что ещё? Запасы еды? – С этим будет сложнее. Если только не пересадить во внутренний двор некоторые растения из сада. – Знаешь, по старым ходам мы явно недолго бродить будем, так что можно не устраивать склады. Однако меня беспокоит то, что нас пятеро, причём двое – уж извините, ни Родерих, ни Юльхен не являются в полной мере боеспособными. Итого трое. На весь дом. – Пятеро, – поправил Гилберта Даниэль. – Ещё Ковачев и Йонеску. – Немного, в любом случае. Тогда… пакуем вещи? – Минируем входы… – Заваливаем за собой ходы… – Ну, это если они не завалены на другом конце! А то помирать под завалом не хочется. – Пишите список, я прогуляюсь с Эржебет за всем необходимым. Пока ещё можно… ** «Хорошего дня, Артур. Почта доберётся до тебя раньше, а если нет – я продублировал это письмо и передал Тадеу. А как он выглядит, ты знаешь, я как-то высылал тебе фотокарточку. В телеграмме я указал время прибытия их поезда в Кале, но повторю здесь, на всякий случай. Вместе с Тадеу приедут двое детей: я обещал своим друзьям, что переправлю их в безопасное место, а сейчас безопаснее оказаться как можно дальше от «лоскутной империи». Если тебе интересно, я уже наловчился прятать крупные вещи в маленькие, да и научился прятать всё это, преподнося как обычные фокусы. Если увидишь Кетиля, передай мою благодарность за те сочетания рун, что он мне некогда присылал – сам я с лёгкостью могу погибнуть, поскольку собираюсь ввязаться в эту войну, чтобы спасти людей, так хорошо ко мне относящихся. Хедервари, Эдельштайны, Байльшмидты, Ковачев… Я пущу в ход все чары, но выведу их живыми. Если получится, отправлю письмо откуда-нибудь из Швейцарии. Кажется, там жил родственник Эдельштайна, так что путь примерно ясен. Я написал Кетилю, чтобы он принял у себя Вихрама и Феличиано, так что из Кале придётся тебе плыть в Норвегию. Не переживай, они не доставят хлопот. Мне говорили, у Феличиано брат в Испании, но сейчас там тоже неспокойно, как я слышал. А Кетиль может гораздо больше чем какой-то румынский воришка, по недоразумению оказавшийся колдуном. Надеюсь, встречу тебя живым и здоровым.

Твой ученик, Влад Йонеску»

.