"...чтобы я услышал"

Ангелы ваши все еще машут крыльями после драки. Все еще ищут на пепелище свои воздушные замки… (с) «Вы окружены! Выходите с высоко поднятыми руками!» Маленький деревянный домик на окраине Стамбула. Тихий, скромный, без своеобразной лепнины на фасаде, которую так любили местные жители. Он отличался от других домов района, стоял обособленно от кучки толпившихся кварталов, на вершине холма. Здесь никогда не вывешивали сушиться белье. Никогда не бегали дети. Они боялись этого проклятого дома, во дворе которого злобно лаяли собаки бойцовых пород, а единственная пальма по ночам скрипела на ветру, завывая и плача. Сейчас именно этот неприметный домик, покрытый потрескавшейся и местами вздувшейся серой краской, оцепляли агенты международной безопасности. Их было несколько десятков, и каждый закрывал черными масками лица, опаленные турецким солнцем. - Мистер Калахи, сопротивление заведомо бесполезно! – инспектор безопасности, Рафаэль Миллис, держал в руках мегафон. Очень высокий, тонкий, нескладный мужчина готов был самолично ворваться в дом, но вместо этого лишь нервно покусывал пересохшие губы. Его раздражало, что все снова шло не по плану. Дом принадлежал Гарри Калахи, главе крупного преступного синдиката. Он и его приспешники называли себя «Миротворцами», хотя творили далеко не благие дела. Калахи за все годы своей деятельности скопил в подвале множество идей мировых ученых. Они были представлены в разных материалах. Книги, рукописи, схемы, миниатюрные модели и рисунки – все это предприимчивый Калахи в буквальном смысле «выбивал» из ученых. Преступники крали людей, как крадут бриллианты – быстро и тихо, так, чтобы никто не заметил пропажу как можно дольше. Поэтому глаз Гарри падал на мудрецов науки, чьи имена еще не успели появиться в бульварной прессе. Он доставал информацию из людей способами, которые одобрили бы в фашистской Италии – хладнокровно, со знанием дела вскрывал ученых мужей, словно консервы с сардинами. И получал информацию в том виде, в каком желал. Под пытками ему рассказывали все. Государственные тайны, планы влиятельных политиков, незапатентованные открытия в области космодинамики, биологии, археологии и медицины. Опустошенных, обессилевших бедняг забивали, складывали в мешки и сбрасывали в реку Анжер, за Стамбулом. Мешки опускались на дно, и вязкий ил поглощал их до тех пор, пока они полностью не исчезали в илистой толще. Месяц назад пропажей ученых все-таки заинтересовался Интерпол. Как бы ни пытался Калахи заметать следы пушистым лисьим хвостом, выкрадывая людей из разных уголков мира, будь то Камбоджа или Лиссабон, к нему на этот самый хвост посадили трех лучших агентов, какими располагал на тот момент оперативный отдел разведуправления. Похищенные ученые знали слишком много, и допустить, чтобы их знания попали в лапы злодея, равнялось катастрофе. Разведуправление, наслышанное о делах агентов с позывным А.Н.К.Л. в Риме, отправило их, не успевших оклематься, «в миссию». Цель: вычислить личность лидера «Миротворцев», доказать, что именно Гарри Калахи стоит за темными делами. И что материалы действительно находятся в его доме. Прошел почти месяц с начала миссии, и теперь дом Каллахи оцепляло плотное кольцо вооруженных до зубов штурмовиков. Приказа атаковать не поступало, в этом доме хранилось слишком много ценной информации, которая могла быть уничтожена во время захвата. Агенты предоставили рапорт о найденных материалах. Информация была действительно ценной. Настолько, что Гарри мог бы подчинить себе весь мир в любой момент, когда бы захотел. Поэтому люди рассредоточились по всему периметру, решая, как обезвредить бандитов и изъять схемы и книги. Кто-то прятался за машинами, выставленными в круг, кто-то лежал на траве. Но каждый из штурмовиков держал палец на курке винтовки. Преступность бывает неожиданной… Дом молчал, грустно смотря черными окнами на незваных гостей. Гарри прятался внутри, его видели получасом ранее. Он не спешил на переговоры, явно продумывая свой план спасения. Сторожевой питбуль позади дома сердито лаял, звеня цепью. За кустом белого жасмина сидел Александр Уэверли, нюхал цветочки и посматривал в сторону ближайшего оврага. Оттуда ему сердито махал агент Соло, показывая, что хочет что-то спросить. Уэверли мотал головой и шикал, призывая оставаться на месте. Работа для агентов сегодня закончилась, теперь на сцену выйдут люди другого класса. Курякин, Соло и Теллер… Как много в этих фамилиях слилось для сердца Уэверли. Он жалел о том, что операция по захвату началась слишком стремительно, и он не успел увести безоружных (только у Курякина был пистолет) агентов на более мирную землю. Свою работу они выполнили блестяще, но находясь тут, подвергали себя неимоверному риску. Сами агенты так не считали. Любопытные блестящие глазки Габи наблюдали за всем, что происходит, из оврага. Илья сидел, прислонившись спиной к земляному навесу и чистил носовым платком пистолет с привинченным к дулу глушителем. Наполеон, уставший следить за характерными движениями, с которыми кулак русского водил по стволу пистолета, пытался что-то разглядеть в окнах дома. - Если в этом доме бумаги доктора Теллера с его разработками – я повешусь, - шипел Наполеон. Захват дома потому и откладывался. Никто не мог знать, что выкинет Гарри. Дом изнутри может быть напичкан взрывчаткой. В своем последнем сообщении, оставленным на автоответчик Интерпола, Калахи измененным голосом предупредил: если он пострадает, вся информация в доме будет уничтожена. - Мы прошерстили весь дом, там нет бумаг Теллера, - Илья убрал платок и положил пистолет на колени. - Я не хочу знать, что такое «прошерстили», но у Калахи был еще один ящик, - Наполеон снял пиджак, привстал и выполз из оврага. Жестикуляция со стороны Уэверли стала активнее. – Когда мы проходили мимо сейфа с картиной, я увидел маленький деревянный ящик возле стены. Не успел об этом доложить, тут же набежала куча людей в черном и пихнули меня в этот овраг. - Почему ты думаешь, что там что-то более ценное? Почему тогда не в подвале? – шепотом спросила Габи и схватила его за штанину. – Вернись и прижми свою задницу! - Видишь того парня с мегафоном? – бледный палец указал в сторону инспектора Миллиса. – Я подойду к нему и скажу про ящик. Чтобы были осторожнее, когда начнут разносить дом. К Гарри в руки могли попасть документы твоего отца, почему нет? Ты не думала об этом? - Боже, Соло, угомонись! – но Наполеон отцепил ее пальцы от штанины и по-пластунски пополз из оврага в сторону командования. Жесты, которые показывал Уэверли в отношении американца, стали уже настолько неприличными, что Илья спрятал пистолет и выглянул из оврага. Наполеон был великолепен в своем стремлении донести информацию до инспектора. Вот только это было такой глупостью, что даже у Ильи перехватило дух. Соло полз, как змея, стараясь как можно скорее пересечь отрезок «голого» пространства от оврага до первой машины. Внезапно приоткрылось маленькое ветровое окошко, за стеклом мелькнула чья-то фигура. В следующий момент со стороны окна вылетело что-то мелкое и черное. Оно просвистело несколько метров в воздухе, и свалилось рядом с Наполеоном. Оглушительный взрыв, такой силы, что земля встала дыбом, выбрасывая в воздух комья грязи. Все кругом поглотила взвесь пыли, но в этой пыли можно было рассмотреть, как группируются всполошенные штурмовики, и как Наполеон отлетел в сторону. Курякин слышал, как после взрыва вскрикнула Габи. Видел, на какую высоту подбросило американца. Он упал, как тряпичная кукла, и тут же скрылся в сером земляном облаке. Сердце застучало в груди быстрее, чем мысль дошла до мозга. Илья выскочил из оврага и побежал, прямо в эпицентр взрыва. Туда, где сейчас он требовался, как никогда. - Курякин, сидеть! Сидеть! – орал Уэверли, в сердцах бросая бинокль и зло смотря на Габи. Немка лишь развела руками, показывая, что уж здесь-то она совершенно ни при чем. Илья все время, что бежал до едва видневшегося в пыли силуэта Наполеона, надеялся, что он все-таки поднимется. Прямо сейчас. Ну, вот же… Однако Соло не вставал, продолжая лежать на боку. Курякин добежал до напарника, и тут над головой просвистела еще одна граната. Она улетела чуть дальше, и взорвалась в левом ряду штурмовиков, снова забрасывая все вокруг землей и глиной. - Ковбой? - позвал русский, переворачивая Наполеона на спину и кладя голову ему на грудь. Сердце заходилось от частого ритма, легкие дышали, но глаз американский агент не открывал, как бы сильно Илья не шлепал его по щекам, пытаясь вернуть в сознание. Откуда-то капала кровь, пачкая руки Ильи, но никаких ран, никаких переломов и осколков. Наконец, он заметил. Из ушей тонкой струйкой вытекала алая кровь, скатываясь по шее и пачкая белый воротник рубашки. Повсюду слышались крики, выстрелы и щелканье затворов. Очередная граната взорвалась где-то совсем далеко, видимо, метатель гранат смирился со своей участью. - Ковбой, вставай, - Илья потряс Наполеона за плечи. Сейчас для Курякина не существовало мира. Хотя мир вокруг был слишком громким. Штурмовики ворвались в дом и вязали Гарри Калахи, самого опасного врага мировой науки. Инспектор и Уэверли осматривали желтую кнопку на стене, способную превратить весь дом в руины. - Смотри-ка, ведь действительно мог уничтожить ученые труды… - Миллис пнул валяющегося на полу лицом вниз преступника. – Все, мерзавец культурный, поедешь красиво отдыхать на комфортабельной деревянной кровати и любоваться морскими закатами через решетчатое окно. А знаешь, что на нашем курорте делают с такими смазливыми мальчиками, как ты? Уэверли ухмыльнулся и выглянул во двор. Несколько оглушенных штурмовиков сидели на земле и трясли головами, стараясь избавиться от звона в ушах. Самодельные гранаты никого из них не смогли потрепать как следует. Чуть поодаль сидел Илья Курякин, придерживая руками лохматую голову Наполеона Соло и низко склоняясь над ним, каждую секунду ожидая, что он откроет глаза. Александр вздохнул и подозвал к себе одного из штурмовиков. - Звони в управление, запроси место в ближайшей больнице. *** - Это возмутительно, - Александр сказал это таким тоном, словно бы наконец-то выбрал определенный виноград из множества других сортов. Они сидели в приемном отделении Первого госпиталя Стамбула. Они – это хмурый агент Курякин и побледневшая агент Теллер. Вымазанные в пыли и грязи, а Илья еще и в пятнах крови, они являли собой интересное зрелище. Медсестры отделения скопились у входного окна и рассматривали кучку штурмовиков в бронежилетах, с блестящими на солнце ружьями. Они стояли снаружи, возле ворот госпиталя, так и не сняв черных масок с молодых лиц. Иногда кто-нибудь из парней оборачивался на окно, и медсестры начинали стыдливо хихикать, показывая пальцем на обернувшегося. - Это возмутительно, - повторил Уэверли. – Какого черта его понесло к командованию? Ладно, допустим, какого черта мы знаем, но какого черта? - Очень красноречиво, - хмыкнул Илья, распиливая взглядом дверь. За этой дверью начинались палаты, и ему не нравилось томительное ожидание. Больше всего он ненавидел неизвестность. А именно эта неизвестность пугала, и заставляла солнечное сплетение сжиматься в еще более крепкий комок. - Какое важное правило ты сегодня нарушил, Курякин? – британский супершпион сел на скамейку и посмотрел в потолок. - Какое? – флегматично отозвался Илья, не отрывая взгляда от двери. Уэверли щелкнул пальцами у него перед носом, вытаскивая агента из потока мыслей. - Это я тебя спрашиваю. Какое? Русский вздохнул и посмотрел на свои сжатые кулаки. - Не помогать раненым во время атаки. Но атака была спровоцирована! И если бы Соло не спровоцировал ее, вы бы еще долго лежали возле дома, как дрова. - То есть, он сделал это специально? - Да. Они замолчали. Тишина разбавлялась отдаленными звуками закипающего на плите чайника в сестринской комнате и жужжанием перегорающей лампочки на потолке. - Вы понимаете, что А.Н.К.Л. перестанут существовать, если одно звено потеряется? – спустя несколько минут заговорил Александр. Илья снова с силой сжал кулаки, до хруста костяшек пальцев. - Не самые ободряющие слова, - Габи разглаживала подол платья на коленках и смотрела в одну точку. Воспоминания, словно бы вытатуированные китайской тушью, складывались в плавные линии. Совсем недавно Наполеон Соло, лучший агент ЦРУ, зашел в ее крохотную мастерскую на западе Берлина. Мистер «важный костюм»… - Все будет в порядке, - она закинула ногу на ногу. – Все будет в порядке, поняли? Это же Соло, а не парень из буфета. *** Наполеон с трудом открыл глаза. Все кругом было смазано-белым и вращалось против часовой стрелки. Голова раскалывалась от адской боли, к горлу подкатывала тошнота, а ноги свело судорогой. - Есть тут кто? – с трудом произнес он. И не услышал своего голоса. Уши как будто бы заткнули плотной ватой, он не слышал не то, что свой голос. Он не слышал собственного дыхания. - Я спрашиваю, есть тут кто-нибудь? – громче спросил Наполеон. Чувствуя, что язык еле шевелится, агент попытался встать и, наконец, понять, где находится, но вдруг ощутил чью-то руку на своем плече. Сквозь пятно белого цвета он увидел перед собой незнакомое мужское лицо. На шее незнакомца болтался стетоскоп, из кармана халата выглядывал неврологический молоточек, в руках папка с множеством листов. Он как бы представлялся всем своим видом – я доктор, и я работаю сутками, чтобы прокормить жену и детей. Конечно же, турецкому доктору командование скормило легенду, рассказав, что Наполеон – армеец, и во время учений попал под ручную гранату. Приукрасили действительность настолько, что от правдивости истории не осталось и следа. Если только граната. Доктор открыл рот и начал бесшумно шевелить губами, будто бы что-то говорил. Наконец, он показал своему пациенту альбомный лист, на котором корявыми буквами было написано: «Вы слышите меня?» Наполеон вздохнул и помотал головой, снова попытавшись сесть. На сей раз ему это удалось, вот только голова ответила на движение новым, уже нестерпимым приступом боли. Он застонал, и снова не услышал, лишь почувствовал, как завибрировал от протяжного звука кадык. Доктор положил ему на колени черный карандаш и альбом, и агент тут же вывел размашистые, строгие буквы с плавными закорючками. «Что со мной?» «Вы помните, как получили травму?» «Да, в меня прилетела граната» «В момент взрыва была контузия. Вы потеряли слух» «Когда я смогу вернуться к работе?» «В самом лучшем случае – через неделю» Ему было гораздо проще писать. Разговаривая, он не мог понять тональности и громкости своего голоса. Доктор оставил альбом и открыл дверь в палату. К кровати тут же подскочил Александр и что-то сказал, смотря то на сидящего в кровати Наполеона, то на врача. Турок что-то поспешно объяснял, и чем дольше он говорил, тем выше поднимались брови Уэверли. Наконец, британский шпион поставил возле постели стул и сел, беря в руки альбом. «Как ты себя чувствуешь?» «Бывало и лучше» «Доктор сказал, что через час тебя можно сажать в самолет» Уэверли вырвал лист из альбома и быстро, на коленке, сложил самолетик. Положил поделку на больничное одеяло и продолжил писать. Он писал долго и много, желая оставить все свои переживания на бумаге. «Мы закончили миссию, Гарри Калахи сейчас дает показания. В ящике, про который ты хотел сказать (Курякин тебя сдал), мы действительно нашли ценные бумаги, но они не имеют отношения к доктору Теллеру. Я впечатлен твоим решением ускорить начало операции захвата, но и в то же время я в бешенстве. Ты мог пустить по ветру все. И почти пустил. Я говорил с доктором, ты потерял слух, и, видимо, не на день-два. Поэтому мы отправляем тебя домой, в Нью-Йорк, а А.Н.К.Л. комитет распустит на время твоего незапланированного отпуска» Александр смочил подушечки большого и указательного пальцев слюной и перевернул страницу, продолжая писать. Соло неотрывно следил за рукой агента, и чем дольше, тем больше хотелось кричать, что все у него в порядке. «Я разговаривал с твоим куратором. Он очень недоволен, но надеется, что ты снова придешь в команду как можно быстрее. Возвратиться в Нью-Йорк не прихоть, а приказ. И ты вернешься туда не один» Теперь настал черед бровей Наполеона ползти наверх. «С тобой поедет Курякин» - Чего? – выпалил Наполеон и закашлялся, хватаясь за горло. Видимо, надышался земляной пыли, горло саднило и готово было разорваться. «Это тоже приказ. Ты не услышишь врага, ни днем, ни ночью, а Курякин услышит и обезвредит. Все каналы Калахи ликвидированы, но лишняя осторожность не повредит. Не знаю, как ты, а я все еще помню про угрозы Винчигуэрры, ее каналы тоже могут быть вполне жизнеспособны. Короче. Он будет тебе помогать. Он – твоя страховка. Поэтому будь добр и размести его в своем шикарном доме, как дорогого гостя. И не заставляй спать на полу» Наполеон перевернул лист. «Я могу отказаться?» Уэверли помотал головой, нарисовал в верхнем правом углу листка букашку и снова начал писать. «Я позову агентов, вам есть о чем поговорить» Александр положил альбом и вышел, прикрыв за собой дверь, а Наполеон снова упал на подушку. Его тошнило все сильнее, дикая, мучительная боль пронзала голову, как стрела. Уэверли ничего не сказал, но он и сам понимал это. Если в ближайшее время слух не вернется – он потеряет все, не только способность слышать. Работу на ненавистное, но ставшее родным ЦРУ, Габи, Илью, хитросплетения судьбы, погони за злодеями… Тот адреналин в крови, который заряжал его на жизнь. Что он будет делать, когда вылетит с должности и превратится… в ничто? Илья. Илья Курякин в его доме в Нью-Йорке... Что-то пронеслось между ними, в тот самый момент, когда после завершения римской миссии Илья пришел в его номер. В тот момент, когда почти хором сказали друг другу «давай сожжем пленку». Что-то мимолетное, но сильное, оставившее приятный осадок в душе Наполеона. Дверь снова открылась, пропуская в палату Габи и Илью. Габи тут же подлетела к кровати, увидела альбом с вырванными страницами (Александр не привык оставлять следы своего пребывания) и остановилась, смотря то на альбом, то на взъерошенного Наполеона. Когда молчание уже стало невыносимым, Илья взял в руки альбом и сел на стул, начиная что-то яростно строчить в альбоме. Наполеон впервые увидел почерк русского коллеги, буквы теснились друг к другу, прямые и высокие, как и сам Курякин. «Ты знаешь про мою миссию?» «Знаю, кажется, она называется «Помоги болезному» «Не совсем» Илья занес карандаш, но вдруг замер, раздумывая, что бы написать. Это было непривычно, разговаривать с Наполеоном вот так, не слыша его голоса и ответов. Пока он думал, Габи отобрала у него альбом. Мелкие буквы тут же испещрили половину страницы. «Вы с Ильей прекрасная команда, он станет твоими ушами. Конечно, вы не так сильно привязаны друг к другу, но в Нью-Йорке скорее найдете общий язык. Я уеду в Великобританию с Уэверли, он сказал, что для меня есть маленькое задание» «А.Н.К.Л. уже начал распадаться» - подписал Илья и взял в руки самолет, сотворенный Александром. Одним предложением он заставил Наполеона еще больше хмуриться. Американец никогда не думал, что настолько привяжется к А.Н.К.Л. Они стали для него семьей, крепче чем та, настоящая, которую он оставил в другой стране очень, очень давно. «Ты согласился поехать со мной в Нью-Йорк?» И Наполеон пририсовал маленькую статую Свободы внизу страницы. Почти точную ее копию. Только черную, а не зеленую. «Да» «У тебя нет никаких дел в СССР?» «Нет» «Тебе лень писать?» «Очевидно, что я мало разговариваю и мало пишу» Габи вздохнула, покачав головой и неожиданно улыбнувшись. Эти двое могли спорить где угодно, даже на бумаге. Но то, что она увидела сегодня, рождало крепкую уверенность, что парочку агентов связывает что-то посильнее работы. Илья пренебрег правилами, впервые на ее памяти, и рванул туда, где было опаснее всего. Спасать Ковбоя, а если надо – защитить его от повторного взрыва. «Уэверли привезет твои вещи через час. Надеюсь, ты соскучился по дому, Ковбой» «Большевик, я заскучал по дому с того момента, как увидел тебя на КПП в Берлине» Наполеон вдруг дотронулся пальцем до правого уха, ощутив, как что-то теплое бежит по шее. Рубиновая кровь капала на белое казенное одеяло, видимо, голова уже не могла выдерживать боль, и пыталась избавиться то ли от надоевшей боли, то ли от самого Наполеона. Илья что-то сказал Габи, и она тут же выпорхнула в коридор. Наверное, за врачом. - Не смей меня жалеть, - произнес Наполеон, заглядывая в глаза напарнику. От Ильи сильно пахло порохом, потом, грязью, и все это смешивалось в какофонию ароматов. Они смотрели друг на друга, два абсолютно разных человека. Курякин даже не пытался поднять упавший на пол альбом, он не нуждался в словах. Так же, как и Соло. Наполеон думал лишь о том, как резко изменится его жизнь с появлением в ней дрессированного КГБ-шника. Воображение услужливо подбрасывало картинки, от развешенных в гостиной флагов СССР до появления матрешек на кухонных полках. Ох уж эти стереотипы… С опозданием он признал, что Уэверли был прав. Когда ты не слышишь ничего, погруженный в полную тишину, становишься уязвимой мишенью для кого угодно. Американец почти никогда не чувствовал страха, его нервы были, как канаты, но сейчас все катилось в пропасть. Он боялся, но не того, чего боятся нормальные люди. Он боялся впасть в депрессию и опустить руки. Ему было страшно не перепрыгнуть эту стену. Соло подобрал с пола альбом и написал всего одно слово. «Полетели» Илья сухо улыбнулся краем губ и надел кепку, до этого покоящуюся у него на коленях. Это означало «полный вперед, и ни шагу назад». У Курякина действительно не было дел на родной земле, а если бы даже и были – его все равно отправили в Нью-Йорк. За жизнь Наполеона (пока он все еще ценный агент ЦРУ), управление переживало, и нет никого, кто бы смог обеспечить безопасность сотрудника на высшем уровне. Вместе с доверием. Кроме агента Курякина.