Не выбирая

— Гермиона… — тихий шепот, выдох в самое ухо. Голос из прошлой жизни. Страшно открыть глаза чтобы проверить - не послышалось ли. — Гермиона!!! — Рон!? Рыжий, всклокоченный в рваной гриффиндорской мантии, перекошенной на широких плечах, бледный, чумазый, принесший на себе тошнотворный запах дыма и крови, но все же живой. Настоящий. Улыбающийся так, что в груди все разом захлопнулось и перевернулось. Они никогда еще не целовались в губы, могли бы вообще никогда не поцеловаться. Рон прижал девушку к себе, спрятал в кольце сильных рук и поцеловал нежно, глубоко, страстно, оставляя железную горечь во рту. Гермиона отстранилась, утыкаясь в родное плечо. Ей было бесконечно хорошо в этих объятьях, ей хотелось большего, и не магия ритуала, а собственное тело требовало продолжения, но беспокойство, не покидавшее сердце, легко разрушило счастливую романтику встречи. — Как ты меня нашел? Где Гарри? Рон был непосредственен как всегда, ответил он, не выпуская Гермиону из рук. — Профессор Флитвик составил поисковое заклятье! Мы победили, Гермиона! Победили! — от девушки не укрылось, что Рон говорил с трудом, но лихорадочный блеск в его глазах не оставлял сомнений. Они победили. — Гарри в замке. Там много раненых, нужна помощь, а я сразу в Запретный лес по заклинанию. К тебе. Как ты? Гермиона честно хотела сказать, что все хорошо, но разрыдалась, окончательно перебравшись парню на колени. Рон казался сейчас таким милым и трогательным, и она заставила себя говорить. — Все хорошо. Со мной все хорошо. Снейп спас меня из Малфой-Менора и спрятал тут. Все хорошо. Рон как будто бы весь сдулся, расслабился, погладил Гермиону с такой нежностью, которую и заподозрить в нем было нельзя. — Снейп, значит, — спустя пару секунд процедил он. — Этот предатель! — Он не предатель! — Гермиона путала пальцы в слипшейся от пота рыжей шевелюре и удивлялась своему спокойствию. Для неё еще ничего не решилось. — Ты знаешь, что с ним? — Со Снейпом? — зачем-то переспросил Рон. — Да, с Профессором. — Его схватили члены Ордена. Гермиона… — М? — сидеть, уткнувшись носом в теплую крепкую грудь, не скрытую, расстегнутой мантией было очень приятно. — Я люблю тебя. Рон такой непривычно цельный, собранный, показался Гермионе близким как никогда. Серьёзный, спокойный, решительный, именно о таком девушка и мечтала, хоть никогда не признавалась в этом. "Я тоже", Гермиона так и не ответила. Не привыкла говорить, не подумав, а сейчас в голове было разом и пусто и тесно от хаотично разметавшихся мыслей. Пауза затянулась, стала напряженно-долгой. — Мы рядом со школой? Ты что-то сказал про Запретный лес? — Да, этот дом стоит в южной его части, недалеко от топей. Странное место. — Надо возвращаться в школу! Гермиона решила, что остатки воспоминаний Северуса покажет Кингсли, и тогда будет шанс освободить Профессора, или хотя бы провести с ним наедине достаточно времени, чтобы закрепить брак. Глупо умирать из-за собственной нерешительности. — Все закончилось, понимаешь? — Рон придержал девушку за талию, не позволяя ей встать. — Можно уже никуда не спешить. Внутри все клокотало от необходимости действовать, но Гермиона взяла себя в руки. Рон никак не размыкал объятий, словно боялся, что она исчезнет в любой момент. Нельзя было прерывать такой прекрасный момент. — Теперь все будет хорошо… Поцелуй в шею, дорожкой до ключицы. Гермиона удивленно выдохнула, когда Рон уложил её на кровать и начал целовать, сначала легко, будто пробуя на вкус, потом все настойчивее и настойчивее. Широкие ладони огладили девичьи плечи, стягивая кардиган. — Рональд Уизли! — Гермиона хотела разразиться гневной тирадой, напомнить про Гарри, которому наверняка нужна помощь но не договорила. Не хватило воздуха, выпитого жаркими прикосновениями, и сила ритуала, толкающая в объятья похоти, была на этот раз не при чем. — Гермиона, маленькая моя, славная… — Рон бормотал всякие милые глупости в розовое от смущения ушко. От его касаний, слов, сиплого голоса, пронзало такой нежностью, такой горечью, накрывало таким наслаждением… Но на месте Рона упрямо виделся другой мужчина. В животе все узлом скручивало от сумасшедшего желания, аж ноги немели. Почему, отвечая на поцелуи, она думала о холодных и жестких губах. О Снейпе, не способном на такие нежности. Сочувствие и благодарность, извращенная привязанность, возникающая между мучителем и жертвой? Проклятый ритуал, не на секунду не дающий забыться. Чертова магия! Нельзя обманывать Рона, позволять что-то, пока она не разберется во всем. Не поймет чего хочет. И тело, охотно откликающееся на ласку, не помощник тут. Комната пахла зельями, воздух пах ими, стоило только прикрыть глаза, и Рон исчезал, уступая место высокому, худому, бледному, старому, некрасивому, желанному до кругов перед глазами. Северус Снейп. Северус. Правда, что после боя солдаты лечат душу любовью. Не всегда взаимной, часто недобровольной. Рон лечил, думая, что лечит их обоих. Так нежно целовал, избавляя от одежды, гладил ласково и вместе с тем будоражаще, пуская по позвоночнику колючий ток. Не было никаких сил противиться. Разве это не любовь? — Гермиона… Вверх от запястья, щекоча мягкими губами. Он так изменился, возмужал. Они поженятся и будут счастливы. Так и должно случиться. — Позволь… Гермиона закусила нижнюю губу, крепче впиваясь в напряженные плечи, позволяя. Все позволяя. Пусть первый раз будет с Роном. Она хотела этого, а в мыслях о Профессоре виновата магия, только магия. Никто не узнает о связи с Северусом. Ни Визенгамот, ни Орден, ни друзья, ни Рон. — Какая ты нежная, такая нежная… Рон покрывал её тело торопливыми поцелуями, кое где оставляя на белой коже кровавые следы. Одной рукой он вкопался в разметавшиеся по подушке волосы и теперь перебирал их. Гермиона пунцовая от смущения и возбуждения дышала часто-часто, то и дело покусывая губы, чтобы не стонать в голос. Рон уже расстегнул ширинку и терся горячим членом о её влажную промежность. "Что я творю? Зачем? Нельзя! Не хочу!", — болезненно пульсировала какая-то жилка, но тело реагировала совсем иначе. Член скользил легко, дразня, чуть раздвигая нежную дырочку, надавливая на клитор. Гермиона вся в струну вытянулась, уже не сдерживая глухого стона, сама двинула бедрами, крепче прижимаясь к налитому кровью органу. Перед глазами уже вовсю плавали мошки, не хватало буквально пары движений, чтобы получить настоящее удовольствие. Рон остановился и какое-то время не двигался, игнорируя несмелые ерзанья Гермионы. Он больше ничего не говорил. Целовал скулы, шею, ямочку между ключиц. Легко коснулся губ и неожиданно толкнулся внутрь, туго но безболезненно. Полу-вскрик полу-вдох разлетелся по комнате. Гермиона почувствовала как он преодолел сопротивление на входе и дальше сантиметр за сантиметром раздвинул узкие стенки. Это совсем не походило на анальный секс. Не смотря на отсутствие боли ощущалась необратимость случившегося. — Тебе больно? — Нет. Продолжай, — тихий рваный выдох куда-то в сторону, потому что в глаза смотреть стыдно. Рон, будто ждавший разрешения, поцеловал последний раз долго, почти болезненно, подмял девушку под себя и начал жадно, торопливо двигаться, проникая на всю длину. — Прости, Гермиона. Гермиона только постанывала и когтила его спину. Потом она выскажет ему за такое обращение, но пока ей хорошо. Очень-очень хорошо! Точно лучше, чем на обеденном столе, спеленатой заклятьем и с откляченной попой. Рон глухо выдохнул ей в ухо, толкнулся несколько раз и кончил. Перед глазами на миг потемнело, тело скрутило мучительной судорогой, как тогда на алтаре в Меноре, в ушах зазвенело. Гермиона выгнулась, цепляясь за спинку кровати. Боль отступила так же неожиданно, как и пришла, переродилась во вспышку яркого острого наслаждения, оставившего после себя легкое покалывание во всем теле и сладкое ощущение внизу живота. — Рон, — язык заплетался, не слушался, удовольствие, накрывшее, после внезапной агонии было невероятно сильным. Девушка с трудом перевернулась на бок. — Всё, Грейнджер… Гермиона вздрогнула, вмиг ощущая лёд, схвативший позвоночник. Рон. Его не было здесь. Наскоро поправленные брюки стали коротки и обнажили тонкие лодыжки, гриффиндорская мантия, распахнутая на груди, позволяла наглядно увидеть как кожа выцветает до более бледного, сероватого оттенка, рыжие волосы потемнели, удлинялись, с текущего, меняющегося лица устало глядели пустые черные глаза. Финальным штрихом, последней точкой на шее вскрылась колотая рана, она набухла под прозрачно-белой кожей и прорвалась потоком алой крови. — Всё, Грейнджер, — голос превратился в неузнаваемый хрип. — Всё. Спокойная улыбка тронула тонкие губы, глаза закатились.