Наждак и Бархат (Lija y Terciopelo)

Гермиона почти не могла сомкнуть глаз, думая о словах Малфоя. И этот поцелуй был так короток, так мал, что губы до сих пор покалывало от тоски, несмотря на то, что с того момента прошло несколько часов. Перевернувшись на другой бок, Гермиона в сотый раз прокляла Малфоя. Почему он не мог просто оставить ее в покое? Она же почти смирилась, когда он в очередной раз растоптал ее чувства, оскорбляя, отшвыривая от себя. Она смирилась — на несколько дней. Но как же ей не хотелось, чтобы смирился он. Почему же Малфой проявлял такую настойчивость? Если бы на его месте был бы кто-то другой, то Гермиона решила бы, что всему виной сильные чувства, или, по крайней мере, дурная навязчивая идея. Может быть, он просто хотел покорить ее, откармливая свое эго, или, может, он так цеплялся к ней лишь потому, что она не покорялась ему, как это делали другие. Он ведь привык к девушкам, целующим землю, по которой он ходил, как это делала Панси Паркинсон, например. А Гермиона просто бросила ему вызов. Возможно, Малфой интересовался ею только потому, что она была чем-то запрещенным, а Драко, как капризный, испорченный ребенок, хотел получить то, что ему не принадлежало. Все это, похоже, было очень важно для Драко Малфоя, раз он решил не побрезговать ее грязной кровью. Гермиона не могла отрицать того, что, несмотря на всю ее логику, рациональность и зрелость, в ней крылась крошечная надежда на то, что он сможет ее полюбить. Она знала, что это практически невозможно, и что она в любом случае была не вправе чего-то требовать. Только не у него. Даже если она будет ответственной, логичной и помнить о высокий морали — сердце все равно будет делать то, чего хочет. Ее сердце всегда делало то, чего хотело. И Гермиона не знала, как с этим быть. Возможно, завтра, в полвосьмого, в месте, где их чуть не увидел Филч, все встанет на свои места. *** На следующее утро Гермиона чувствовала себя разбитой. Ее окутывали разочарование и гнев, сопровождавшие ее весь день. Весь день Гермиона была на грани того, чтобы с кем-нибудь поругаться, бросая убийственные взгляды в сторону Малфоя, а тот всякий раз отвечал ей злой усмешкой, сухо обрывая каждого, кто осмеливался с ним поговорить. Как будто того, что ей приходилось лгать своим друзьям, рассказывая о том, что во время их тренировки она будет в библиотеке, было недостаточно. И теперь, идя по коридорам и лестницам, пытаясь вспомнить дорогу к нужной двери, Гермиона думала только о Драко и желала ему медленной и мучительной смерти. Снова и снова она испытывала соблазн развернуться и укрыться в Грфииндорской башне. Останавливало ее только то, что ее побег даст ей лишь временную отсрочку. Если она не придет к «назначенному времени», Драко будет искать ее на следующий день, и, судя по тому, как он прижал ее к стене теплицы, он говорил серьезно. И последнее, чего Гермионе хотелось, — это чтобы кто-то увидел их вместе. Что бы они ни делали. Как же она его ненавидела. Ненавидела за то, что он заставил ее сделать все это. За его высокомерие, за его деспотизм, за его тиранию. Она ненавидела его за то, что тот воображал себя властелином всего мира. Гермиона шла на встречу не потому, что ей приказали, нет. Она шла сюда только потому, что думала, что таким образом сможет что-нибудь решить. В семь двадцать девять Гермиона наткнулась на приоткрытую дверь аудитории и окончательно разозлилась. Сделав глубокий вдох в попытке успокоиться, она резко открыла дверь. На первый взгляд, аудитория была пустой, поэтому, чувствуя облегчение напополам с разочарованием, Гермиона сделала шаг вперед и убедилась, что кабинет был действительно пуст. Сделав несколько шагов вперед, Гермиона услышала, как захлопнулась дверь позади нее, и с трепетом почувствовала присутствие человека за своей спиной. Разумеется, обернувшись, Гермиона увидела Драко Малфоя: тот небрежно и очень соблазнительно опирался на дверь, отрезая пути к отступлению, словно чувствуя, что она хотела сбежать. Его ледяные глаза сузились, а губы растянулись в медленной улыбке, полной озорства и удовлетворения. Эта улыбка бросила толпу мурашек по коже Гермионы, заставляя одновременно злиться еще больше. — Ты пришла, — пробормотал Драко, выпрямляясь. Все его движения были мягкими, хищными. Он напомнил Гермионе пантеру. — Хорошая девочка. Ей пришлось приложить все усилия, чтобы не ударить его по той части тела, которую многие мальчишки считали наиболее важной в своем организме. — Ты думаешь, что я здесь только потому, что ты «приказал» мне? — холодно осведомилась она. — Я пришла, чтобы внести ясность в несколько вопросов. Во-первых, перестань беспокоить меня, Малфой, хотя, если быть честной, я никогда бы не подумала, что такое прекрасное существо как ты опустится до моего уровня, — очень медленно произнесла она. — Опустится до того, чтобы гоняться за грязнокровкой. Больше никогда не целуй меня, я не… — Вот только давай не будем делать из себя жертву, Грейнджер, — хмыкнул Драко, с удовлетворением наблюдая за гаммой сменяющих друг друга эмоций на ее лице. — Ты хочешь этого так же, как… — тут он резко остановился, зло сжимая челюсти. — Как кто, Малфой? Так же, как и ты? — Гермиона сделала шаг вперед, чувствуя, что теперь контроль над ситуацией был на ее стороне. Драко пристально смотрел ей в глаза, прежде чем ответить: — Да. Вот дерьмо. Услышав это, Гермиона как будто на секунду перестала дышать. Такое простое слово, а она уже теряла землю под ногами. Гермиона сколько угодно могла защищаться от его высокомерия, от его тирании и лицемерия, но она была абсолютно бессильной тогда, когда он говорил что-то, что выражало чувства. Гермиона скрестила руки на груди, отмечая, что Драко стал приближаться к ней как охотник, увидевший свою никуда не убегающую добычу. Гермиона отказывалась смотреть на него, даже когда расстояние между ними стало измеряться несколькими сантиметрами. Закрыв глаза, Гермиона попыталась сдержать дрожь, прошедшую через тело, и почувствовала, как Драко осторожно очертил ее правую бровь, идя к виску, а затем спускаясь к щеке и нежно оглаживая контур челюсти прямо до подбородка. Он замер, а Гермиона раскрыла губы, делая глубокий вдох, чувствуя, как ей не хватало воздуха. Вскоре Гермиона поняла, что умрет, если он ее не поцелует, и она физически ощущала нетерпение Драко, когда он прихватил ее за подбородок, поднимая голову, накрывая ее губы своими. Коснувшись языка Гермионы своим, Драко почувствовал, будто по его телу прошел разряд тока. Это было приятное ощущение, и впервые с момента их короткого поцелуя, украденного накануне вечером, он перестал чувствовать себя больным и слабым. Сейчас же Драко будто бы погрузился в эйфорию, которую можно было описать, используя разного рода романтические прилагательные, чтобы все свести к элементарному: от всего этого просто кружилась голова. Внезапная мимолетная мысль, пришедшая в его голову, мгновенно превратилась в навязчивую идею. Он должен был почувствовать ее. Рукой он держал челюсть Гермионы, заставив ее поднять лицо выше и углубляя поцелуй, другую руку опустил на талию и пресек тем самым любые попытки к бегству. Но Гермиона не собиралась уходить, у нее не было ни сил, ни желания; единственное, чего ей хотелось, — чтобы этот поцелуй не заканчивался никогда. Как же так получилось? Как вышло, что желание оказалось настолько сильным, что накрывало ее с головой? Как можно было целовать человека, отбрасывая все в сторону? Как же так вышло, что один только поцелуй заставил ее забыть всю их разницу, все окружающие их предрассудки, все препятствия и чувства, которые были между ними? Как этому можно было сопротивляться? Вся логика, чувство долга, горячий нрав совершенно не помогали в борьбе с собственным сердцем. Драко преодолевал препятствия, уничтожал все стены, возводимые Гермионой, и ее подсознанием. Границы стерлись, теперь они просто были парнем и девушкой, впервые влюбленными, без имени и статуса. Теперь их окружали только чувства. Зачем он ее заметил? Ведь, возможно, он бы смог подавить это в себе, презирая ее. Все было бы хорошо, если бы он следовал единому принципу. Он бы сохранил свои чувства под замком, ничего бы в ней не увидел, кроме того, какая она жалкая и никчемная. Но все пошло наперекосяк, и, как бы Гермиона ни сопротивлялась, остановить это было невозможно. С каждым движением языка Драко в ее рту, с каждым касанием его рук ее барьеры рушились как песок, который уносил ветер, исчезали, сжимались до никчемной точки, обрекая на вечные муки. И что в итоге? Что произойдет, когда она падет пред его ногами? Драко будет использовать ее, пока не устанет, и не откинет от себя, словно сломанную игрушку. Гермиона знала, что он не изменится, как бы она ни хотела обратного: ей нужно было признать, что в этом и состояла причина ее сумасшествия. Причина была в Драко. Он был не таким, как другие. Когда рука Драко опустилась на шею Гермионы, та дала себе обещание. Она пообещала себе, что не позволит отнять свое достоинство. Если Малфой и правда ее хотел — она будет с ним. Но на своих условиях. Он должен был уважать ее. Наконец после нескольких безумных минут они медленно отстранились друг от друга, смакуя последние мгновения прикосновений. Гермиона открыла глаза, почувствовав, как немели ее губы, и видя, что Драко все еще бездумно искал их. Открыв глаза, он почувствовал, как кожу приятно покалывало от ощущений пальцев Гермионы на его щеке. Он чувствовал желание снова закрыть глаза и позволить себе раствориться в этой ласке, но что-то внутри него буквально вопило о том, что надо остановиться. Нельзя было поддаваться эмоциям. Он терял контроль над ситуацией. Она же была просто его мимолетной прихотью, от которой он избавится сразу же, как удовлетворит себя. Но ощущение пальцев, блуждающих по щеке, пугало, ведь Драко понимал, что все это и так заходило слишком далеко. Внезапно он взял Гермиону за запястье, отводя ее руку от своего лица, продолжая держать за шею. — Что… — начала было она, но, почувствовав прикосновение к своей коже, забыла обо всем. Все слова, все вопросы просто рассыпались в пустоте аудитории. — Драко… — прошептала она, закрыв глаза. Возможно, Гермиона даже не осознавала, что называла его по имени, но Драко заметил. А еще он заметил, как сладко звучало его имя, и как приятно оно отдавалось в груди. Очень мало людей осмеливались называть его по имени, даже Забини, Крэбб и Гойл предпочитали обращаться к нему по фамилии. Только несколько девушек, таких как Панси, Эмиргандж и Лавиния, но ни одна из них не производила на него такого эффекта. Это пугало еще сильнее. Гермиона бессознательно сжала плечи Драко, когда тот прикусил нежную кожу ее шеи. Где-то на краю разума, который все еще был в ней, она осознала, что капитулировала, даже не выставив условий. Ей определенно нужно было поторопиться, иначе дальше будет слишком поздно. — Драко, — уже более настойчиво повторила она. — Хм? — пробормотал он, целуя кожу за ее ухом. — У меня есть… Мы должны поговорить, — Гермионе стоило больших усилий сформулировать предложение. Она не видела, как Драко лукаво улыбнулся ей в шею, чувствуя себя довольным собой, зная, что он, вероятно, первый и единственный в мире человек, у которого получилось выбить все мысли из головы Грейнджер. Довольный собой, он мягко отстранился от нее, смотря в глаза, всем своим видом выражая внимательность. Гермиона убрала руки с его шеи и немного отстранилась, будто бы, стоя рядом с ним, она не могла сформировать ни единой мысли. — Что… что все это значит для тебя, Драко? — серьезно спросила она, смотря на него. — Мне нужен твой ответ. Прямо сейчас. Драко уставился на нее, ощутив, как сердце внезапно стало биться сильнее. Он не ожидал, что вопрос будет именно таким и, честно говоря, он не осмеливался озвучивать его даже самому себе, и как это было иронично, что он впервые не знал, что ответить. Или просто не хотел отвечать. И тогда Драко решил пойти на трюк, который он проворачивал, когда Панси его раздражала или задавала неудобные вопросы. Он целовал ее, пока она не забывала о той ерунде, творившейся в ее голове. Но когда он приблизился к губам Гермионы, та отвернулась, подставляя щеку. — Сначала я хочу получить ответы, — наставила она. — Что все это значит… Что это? — Тебе нужно, чтобы я все это обозначил? — начиная раздражаться, спросил Драко. Он не собирался поддаваться ей, да он никогда бы не признался, что неделю, а возможно уже несколько месяцев умирает от одной мысли о поцелуе и что каждый раз, когда он касался ее, ему хотелось, чтобы это прикосновение длилось вечно. Он не мог сказать ей, что думал о ней даже во сне. Он не хотел признавать, что был влюблен в нее, что был одержим ею. Он не сделает этого. Он не даст ей на руки козыри. Именно Гермиона признала, что была влюблена, и то, что он мог бы использовать это знание в своих интересах, не давало покоя. В конце концов, все это — просто прихоть. Сейчас он забавляется, но потом, рано или поздно, он устанет от этого и найдет себе вещь поинтереснее. Все просто. — Мне нужно знать, что происходит, — нахмурившись, повторила Гермиона, смотря на него так, будто надеясь прочитать его мысли. — Что происходит, — тихо прошептал Драко, так тихо, что Гермионе пришлось сделать шаг вперед, чтобы все услышать, заставляя Драко незаметно улыбнуться, кладя руки на ее спину. — Это то, чего ты не найдешь ни в одной из своих книг… — он осторожно поцеловал уголок ее рта, не думая ни о чем. — Не пытайся оправдать или понять это, — Драко смотрел на нее своими невозможными глазами. — Просто живи этим. Возможно, все дело было в том, что они были очень близко друг к другу. Возможно, всему виной были его глаза. А может, дело было в губах, блуждающих в опасной близости от ее рта, но Гермиона увидела смысл в словах Драко. А когда он накрыл ее губы поцелуем, она поняла, что и правда нужно было расслабиться и просто жить. Драко Малфой точно чувствовал момент, когда она сдалась ему, и в это мгновение он чувствовал триумф, который заглушала тревожная мысль о том, что, возможно, Гермиона Грейнджер станет его капканом.