Наждак и Бархат (Lija y Terciopelo)

Гермиона тихо зашла в комнату. Драко ждал ее, стоя спиной к двери, направив свой взгляд в окно, и, словно почувствовав ее присутствие, медленно повернулся, смеряя ее взглядом. Едва Гермиона успела произнести хоть слово, как Драко сократил расстояние между ними, крепко ее целуя. Он мягко держал ее за талию, притягивая к себе и углубляя поцелуй. На мгновение Гермиона подалась этому порыву, забыв обо всем, о чем собиралась сказать, позволяя себе чувствовать. Чувствовать его язык, его губы, чувствовать тепло его рук. Чувствовать, как ее часто-вздымающаяся грудь прижималась к Драко. Ощущать его запах, позволяющий накрыть с головой. На мгновение, Гермиона позволила себе почувствовать себя безоговорочно влюбленной… и глупой. Нечеловеческими усилиями, девушка постаралась вернуть себе зачатки разума, приводить мысли в порядок. Не перестав реагировать на ласку, Гермиона почувствовала, как в горле сжался комок непролитых слез, и что эйфория, которая охватывала каждый раз, когда Драко ее целовал, заканчивалась каскадом печали и боли, сметавшим все на своем пути. Это нужно было прекращать. Ни один в мире поцелуй не стоил таких страданий. Гермиона все слабее отдавалась ощущением, пока не стала совершенно пассивной. Драко же наоборот, целовал ее все крепче, больше, словно пытаясь добиться от нее ответа. не в силах терпеть подобное, Гермиона отстранилась. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, Драко вопросительно, а Гермиона… она чувствовала, как задыхалась от слез. — Я не просто губы, которые можно целовать, — наконец, сказала она. Драко прищурился, обдумывая ее слова. Гермиона словно отстранилась еще дальше. Драко и сам стал замечать, что, с каждой их встречей девушка словно бы увядала. Не то чтобы он проявлял к этому какой-то особый интерес, но он все же обратил внимание на то, что во время их последних встреч Гермиона не проронила ни слова. Она просто появлялась и уходила в назначенное время, и при этом каждый раз ее лицо выглядело так, словно она шла не на свидание, а как минимум на плаху. Как будто видеть его было чем-то неизбежным, событием, которое она просто не могла изменить. Она просто была рядом, нравилось ли ей это или нет. Драко встал вспоминать о том, что Гермиона приходила на их встречи расстроенная и уходила, к слову, не лучше. Он не понимал этого. Драко тщетно пытался заставить Гермиону забыть о том, за что она так отчаянно держалась. Он старался сильнее ее целовать, крепче сжимать, отказываясь допускать даже мысль о том, чтобы просто спросить, в чем, собственно, дело. Хотя этот вопрос горел на его губах, но он запрещал себе об этом думать. Нельзя. Это признак слабости. Драко запрещал себе обнимать ее нежно, ему словно бы приходилось бороться с собственными руками, он постоянно заставлял себя прекратить так много думать о ней. Потому что Драко должно быть все равно, он не должен даже допускать мысли о беспокойстве, не должен перехватывать это состояние тревоги. Но, как бы он не старался отдаляться — Драко раз за разом проигрывал этот бой. Он ежечасно поднимал лепесток за лепестком, павший с увядшего цветка, которым стала Гермиона. Драко не мог видеть ее такой, он ложился спать и вставал, думая о ней. О ее печальном взгляде. Думая о том, что она избегала смотреть ему в глаза. Что он больше никогда не улыбалась, особенно при нем. А может быть… только при нем. Глупые чувства, слабость, желание позаботиться о близком человеке — это все съедало разум Драко. Он становился слишком слабым и ненавидел ее за это. Но Малфой никогда, никогда в этом не признается. — Так вот в чем дело, — спокойно сказал он, как всегда чуть растягивая слова. — Я хочу, чтобы наши встречи закончились, — ответила она. Драко — искуссный лжец. Он филигранно умел прятаться за всеми масками, в то время как Гермиона — полная его противоположность. У нее выходило это неуклюже. Ее голос дрожал, глаза были полны слез, и, казалось, она вот-вот рухнет. Драко знал, что то, о чем она сейчас просила — это не ее истинное желание. Она лишь хотела защитить себя от него и от боли, которую он ей причинял. Он знал это так же, как знал, что она любила его. И по какой-то странной причине, эта мысль обжигала и охлаждала одновременно. Как будто внутри него боролись два противоположных чувства. Как и всегда, когда речь заходила о Гермионе. Драко наблюдал за ней, наблюдал за тем, как немного нервно подрагивали ее губы в ожидании ответа. ее глаза умоляли его отговорить ее, сделать хоть что-нибудь. Сказать хоть слово. Но он не двигался. Он просто смотрел на нее своими ледяными глазами, которые выражали то же самое, что и пустота: ничего. Его гордость связала ему горло, лишив возможности говорить. Он хотела бросить его, Драко Малфоя. Какая-то грязнокровка хотела бросить Малфоя. Это… неслыханно. Его губы скривились в усмешке. Она думает, что он будет умолять? Это смешно. После всего, чем он рисковал ради нее после того, как он вообще связался с такой, как она, пошел против своих убеждений, своей семьи, что его воспитала, ради простой грязнокровки и зачем? Чтобы его потом бросили? Всю его ярость можно было прочитать в одном только взгляде, и Гермионе показалось, что одно только это разбивало ее сердце. Она испугалась. Лучше бы он накричал на нее, угрожал, запер в комнате, да даже достал бы свою палочку, готовый бросить в нее любое заклинание, но этот взгляд… это было выше ее сил. Эти ледяные глаза были острыми, словно бритва, радужка, казалось, была полна остроконечных айсбергов, готовых уничтожить ее. Тишина была оглушающей, настолько, что в ушах начало звенеть. И тут Гермиона все поняла. Она поняла, что Драко настолько сильно было безразлично то, что сейчас происходило, что единственное, что у Гермионы вышло задеть — его гордость. Он запросто подцепил бы любую другую девушку, чтобы заполнить те часы в неделю, которые тратил на Гермиону. Он бы просто двигался дальше. Она была всего лишь еще одним именем в его списке, может быть, немного выше остальных, просто потому что Гермиона бросала ему вызов, ну или Драко хотелось чего-то нового. Гермиона всегда знала, что Малфой ее люто ненавидел, но никогда не понимала, почему. В Хогвартсе были десятки маглорожденных, но Малфой всегда берег свою ненависть исключительно для нее. И, возможно, у него был гениальный план, как превратить ее жизнь в ад и Гермиона в данный момент ему потворствовала. Драко нашел идеальный способ причинить ей боль, не оскорбляя и не унижая. Он влюбил ее в себя, дай Гермионе иллюзию того, что это взаимно, а затем, мало-помалу, постепенно разрушал ее надежду, пока не оставил униженной, обманутой, обиженной. Потерянной, разбитой, разорванной на части. Но Гермиона поклялась себе, что не доставит ему удовольствия видеть свои слезы. Девушка сделала шаг назад, все еще не отрывая от него глаз. — Если хочешь, можешь предоставить это мне, — сказала она, саркатично улыбаясь. Лицо болело от того, как сильно она пыталась не заплакать. — О чем ты? — яростно спрросил Драко. На несколько секунд Гермиона была буквально ошеломлена его тоном, но затем она улыбнулась, смаргивая непрошенную влагу. — Единственное, на что может повлиять мое нежелание тебя видеть — это на твою гордость. Думаю… ты не привык к тому, чтобы тебя бросали, поэтому ты хочешь сделать это первым? Уверена, у тебя в запасе есть с полдюжины девушек, которые с нетерпением ждут, чтобы занять мое место. В конце концов, кто я для тебя? Девушка на семь тридцать? — Гермиона улыбалась, и пусть эта улыбка была надломленной — она улыбалась. Драко не понимал, почему, но, глядя на эту улыбку, он чувствовал, как сжималось сердце. — Думаю, заменить меня будет не сложно. Если твоя метла потеряется, ты купишь новую, красивую, дорогую, правда? Все же так просто. То, что было между нами имело для тебя такое же значение как и твоя метла… ну или, может еще меньше. Не знаю, Малфой, но в любом случае, ты можешь заменить непригодный товар. Гермиона смотрела на него еще несколько секунд, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию, но Драко был слишком ошеломлен всем этим, чтобы отвечать. Она все понимала. Развернувшись, Гермиона направилась к двери, берясь за ручку, но все же разворачиваясь, как бы в последний раз. Драко остался стоять в той же позе, словно каменное изваяние. И, наверное, он действительно был таким. Никто, даже ветер не смог бы повлиять на него. Гермиона хотела уйти, но остановилась на мгновение, чтобы сказать: — А, Малфой, насчет следующей метлы… Говори с ней иногда, обнимай ее время от времени. И, не говоря ничего больше, она снова повернулась к двери, открывая ее. — Прости, — голос Драко был гулким, но таким звонким, что девушка застыла как вкопанная, не оборачиваясь. Когда ее носа коснулся запах его духов, она уже знала, что он идет к ней, задыхаясь в тот момент, когда руки обняли ее за талию, а его грудь прижалась к спине. Гермиона чувствовала себя словно в коконе, ее накрывал запах, тепло, самоощущение Драко рядом. И, даже если бы от этого зависела бы ее жизнь — она не смогла бы пошевелиться. Гермиона так и застыла, словно испуганная дичь в руках хищника. Его тяжелое дыхание билось в шею, сотрясало ее. Он крепко обнимал Гермиону, нежно потираясь лицом о чувствительную кожу. — Я хочу позаботиться о тебе. Драко никогда не думал, что сможет сказать что-то подобное кому-то. Скорее даже, он никогда не думал, что почувствует потребность в этих словах. Его отец никогда не проявлял к нему и малейших признаков привязанности, он только навязывал дисциплину, ставил высокие ожидания, которые Драко были неподвластны. Отец научил его, казалось, всему, но сколько же всего, на самом деле, он не знал. И понял это, только встретив Гермиону. Мать Драко всегда потакала ему, исполняла все его приходи, гордилась, но… она никогда не была нежной с ним. С самого детства его учили презирать подчиненных, руководствоваться собственными интересами и никому не доверять. Драко был воспитан, чтобы стать главой своего дома. Как и подобало его фамилии и происхождению. Чтобы быть лидером, а не другом. Пока Драко не встретил Гермиону, он никогда не осознавал, насколько, на самом деле он был одинок. Чувствуя ее ласку, видя со стороны, как она общалась со своими друзьями, он понял, что в его жизни не было людей, к кому бы он мог также относиться. Он был слишком эгоистичен для того, чтобы действительно завести друзей. Крэбб и Гойл были похожи на двух больших глупых горгулий, которые, кроме как хрустеть костяшками пальцев и хвостиками увиваться за Драко — ничего больше не умели. Конечно, они стали бы драться за него, если Драко бы им это приказал, но они сделали бы это только потому, что их этому научили. Только потому, что им внушили, что это их долг, а не потому, что они так безвозмездно хотели его защитить. Конечно, они слушали каждое его слово, но едва ли до них доходил смысл сказанного. Забини можно было назвать самым близким другом, но Драко ему не доверял. Если бы тот узнал о встречах с Гермионой, он бы презирал его так же, как презирает грязнокровок. Что касалось Пэнси… Пэнси была особым случаем. Она не была его другом, она просто была рядом, потому что была от него без ума, но также, было очевидно, что она первая воткнет в него нож, как только узнает об отношениях с Гермионой. Потому что это не только предательство крови, это удар по ней самой. У Драко не было ничего и никого стоящего кроме Гермионы. Кроме той, которая должна была ненавидеть его не только потому, что они были полными противоположностями друг друга, но и потому, что Драко откровенно это заслужил. Он заслужил всю ее ненависть до последней капли. Он унижал ее, оскорблял, плохо с ней обращался, находил тысячи способов, чтобы довести ее до слез, но все же она была здесь, дрожала в его объятиях и любила безоговорочно. Ей не нужны были причины, условия, его статус. Гермиона была единственным человеком, которая любила Драко не потому, что так надо. И возможно, именно по этой причине она была единственным человеком, к которой он относился точно так же. — Я позабочусь о тебе, Гермиона, — медленно повторил он. Драко бы никогда в жизни не признался в том, что чувствовал нечто сильнее, чем просто забота. Он просто не мог показать этого, заставить ее почувствовать это. Но он не хотел терять ее, он не хотел, чтобы единственный человек, который у него действительно был оставил его. — Не уходи, — это было самое близкое к мольбе, которое произносил Драко в своей жизни. — Не уйду, Драко, — дрожащим голосом ответила она. Впервые Драко так ее обнимал, и впервые он дал ей почувствовать, что она что-то для него значила. Гермиона, пусть это и было непросто, так как Драко не ослаблял хватки, развернулась в его руках. А Малфой все держал ее, словно бы боясь, что еще секунда и девушка исчезнет. Развернувшись, она снова посмотрела на него. Их лица были всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и Драко мог видеть дорожки слез на щеках Гермионы. Он смотрел на них, медленно очерчивая глазами, мысленно клянясь себе в том, что это будет последний раз, когда она плачет. Малфой оставил поцелуй на каждом веке, а после опустился к ее губам. Они целовались долго, словно не было лишних слов. Словно они никогда не расставались. Они улыбались в поцелуй, и, казалось, этому не будет конца. Но Драко отстранился, прекращая улыбаться, и чуть отдаляясь. Гермионе стало не по себе под тяжестью этого взгляда. Он как будто наконец открылся. Дал ей понять весь спектр своих чувств. Через несколько мгновений, Драко снял серебряное кольцо в форме змеи, обернувшееся вокруг изумруда, которое он всегда носил и, взяв одну из ладони Гермионы, положил украшение на ладонь, сжимая ту обеими руками. — Драко, что… — Это кольцо принадлежит моей семье уже много веков. Считается, что оно действует как защитный амулет. Я хочу, чтобы теперь ты носила его. — Но Драко… — Ш-ш-ш, — прошептал парень, притягивая ее для поцелуя.