Наждак и Бархат (Lija y Terciopelo)

Этого было недостаточно. Прошло больше недели, и Драко все еще не смог устать от Гермионы Грейнджер. Напротив, он каждый раз перед их встречей чувствовал еще большее волнение. Желание ее увидеть. Эти мысли, словно шпионы, пробирались в его голову, в его сны, возможно, в некий телесный орган, который был связан с любовью. «Любовь», — презрительно думал Драко. Его с детства учили, что все это — смешная маггловская слабость, которой не следовало руководствоваться чистокровному волшебнику, особенно Малфою. Его родители женились не по любви, а по гораздо более важным и перспективным причинам, которые и позволили им построить такой крепкий и прочный брак. Они поженились, потому что согласились с тем, что у них были общие интересы. Потому что в некотором роде они были похожи. Любовь — это глупая иллюзия, которой свойственно проходить, и еще непонятно, что она оставит после себя взамен. Лично Драко не верил, что это чувство вообще существовало. Он считал это очень непрактичной глупостью, поскольку обычно любовь связывали с верностью. Почему это он должен был соглашаться только на одну девушку, когда мог получить все что хотел? Проблема была в том, что он все-таки был верен Гермионе, и в том, что он даже не рассматривал никаких других. Хотя мог бы без всякого угрызения совести, просто… он этого не хотел. Ни одна другая девушка, казалось, больше не могла вызвать в нем хотя бы малейший интерес. Дерьмо, думалось ему. Одному Мерлину известно, как тяжело ему было оставаться холодным и снисходительным рядом с ней. Ему было трудно быть собой.. Ведь почему-то ему удавалось быть бесстрастным, грубым и даже жестоким со всеми другими, кто попадал в его сети. Возможно, всему виной было знание, что он полностью контролировал ситуацию, держал поводья. Знание, что в любой момент он мог их натянуть. Но с чертовой гриффиндоркой все было иначе. Может быть, он мог бы позволить себе быть с ней жестоким, причинить ей боль ради собственного же удовольствия, только какой был в этом смысл, если после этого он чувствовал себя настоящим дерьмом? Определенно, это все зашло слишком далеко, но он не знал, как это остановить. Единственная надежда состояла в том, чтобы попытаться насытить себя, пока она ему не надоест. Тогда бы Драко снова мог бы наслаждаться несколькими девушками одновременно, покоряя самых слабых, доставая Поттера и Уизли, презирая грязнокровку. Тогда бы он смог восстановить контроль над своими мыслями, своими телом, и, возможно, кое-чем другим. Тем, что называлось чувствами. *** — Эй, Джинни, ты же девушка… — Рон, не знаю, насколько далеко ты собираешься зайти с этим разговором, но советую тебе сразу все закончить, — заметила Джинни, пока они шли с одной из многочисленных тренировок по квиддичу. — Я имею в виду… — пробормотал Рон. — Имею в виду, что, может быть… ты знаешь, почему Гермиона… — Странная, — закончил за него Гарри, сокращая речь и выражая тем самым все мысли Рона разом. Он просто не мог найти более подходящего эпитета, чтобы охарактеризовать ее поведение. В последнее время Гермиона снова загрустила, и ни Гарри, ни Рон никак не могли понять почему. Гарри, беспокоясь, что Рон снова выйдет из себя, не стал делиться своими догадками, но ему показалось, что это все было как-то связано с Дьюи, ведь, похоже, что они больше не встречались. Однако, его теория слегка хромала на обе ноги: Гарри точно помнил, что, когда стало известно об их расставании, Гермиона не выглядела хоть сколько-то опечаленной. Наоборот, несколько дней она буквально светилась от счастья. Правда, длилось это недолго. Гарри десятки раз пытался с ней поговорить, чувствуя себя при этом жутко неуклюжим и косноязычным. И десятки раз Гарри откладывал этот разговор. Он не знал, чем мог бы ей помочь, потому что подозревал, что все это было как-то связано с событиями, которые они с Роном недоверчиво называли «девчачьими штучками». — Я знаю, — вздохнула Джинни. — Лаванда сказала мне, что она плакала из-за Бена несколько ночей, думая, что ее никто не слышит. Хотя, зная ту, я могу предположить, что Гермиона несколько раз неосторожно зевнула, и сарафанное радио набрало свой ход. Джинни перевела взгляд на Рона, ожидая, что тот бросится отстаивать честь Лаванды, но тот, казалось, решил отнестись к ее словам со всей возможной серьезностью. — Все может быть, — задумчиво сказал он. — Нам не нужно… поговорить с ней? — нерешительно спросил Гарри. — Я пыталась тысячу раз, — вздохнула Джинни. — Я перепробовала все методы: от запугивания и угроз до взяток и эмоционального шантажа, но она упорно отвечает, что у нее все в порядке. Мол, она так выглядит, потому что беспокоится об экзаменах. — Да, только она грустная, а никак не взволнованная, — заметил Гарри. — Однажды мы с Гарри искали ее в библиотеке, и, хотя ее вещи были там, самой ее не было видно. — Возможно, она пошла дежурить? — предположила Джинни. — Когда мы вернулись через полчаса, она по-прежнему не появлялась. — А когда мы потом поинтересовались, как прошел день, она ответила, что целый день училась. — Кроме того, в последнее время она очень часто исчезает. Я имею в виду, чаще обычного. — Может быть, она снова сошлась с Дьюи, — неохотно выдвинул идею Рон. — Если бы это было так, мне бы не пришлось скрывать это от вас, — задумчиво сказала Джинни. — Тогда что же с ней происходит? — спросил Гарри. И никто из них не смог придумать ответа. *** Гермиона прислонилась лбом к прохладному оконному стеклу. Она сидела на подоконнике, обхватив руками колени, и смотрела куда-то вдаль. По ее скуле медленно текла слеза, а темные ресницы слиплись от влаги, которую она даже не замечала. В последнее время Гермиона даже не понимала, что плакала. Почему? Потому что она чувствовала, что теряла Драко, еще до того, как на самом деле смогла его получить, и совершенно не понимала, почему. Косолапсус, вскочив на подоконник, потерся мордой о ее лодыжки, на что Гермиона только рассеянно погладила его шерстку. Прошло больше недели с тех пор, как Драко перестал с ней разговаривать. Потому что ему нечего было сказать. Больше недели одновременно горьких и сладких дней. Все эти дни они только и делали, что целовались, закрывшись в классной комнате на четвертом этаже, куда почти не забредал Филч. Каждую такую встречу Драко становился еще более бесстрастным и недосягаемым. Она приходила — он уже был на месте. Не говоря ни слова, Драко подходил к ней, целуя, а когда решал, что с него хватит, то проговаривал время их следующей встречи и исчезал. Вот так просто, и ничего больше. Исчезал, оставляя Гермиону полностью опустошенной и подавленной, с горьким чувством пустоты и уверенностью, будто ее только что использовали. Как и десятки других девушек до нее. Гермиона нужна была Драко только для того, чтобы удовлетворить свои желания. Она была просто очередным пунктом из длинного списка. Когда Гермиона заболела, ей показалось, что она чувствовала заботу Драко: когда там, на поле для квиддича, он сказал ей, что ему не все равно, Гермионе показалось, что она действительно что-то для него значила. Она верила в это — робко, но отчаянно. Осторожно отодвинув от себя Косолапсуса, Гермиона слезла с подоконника и подошла к своей тумбочке. Выдвинув ящик, она отсутствующим взглядом посмотрела на маленькую коробочку в самом углу, спрятанную под грудой пергаментов рядом с книгой в мягкой обложке и несколькими «маггловскими штучками». Когда Гермиона вынула и открыла коробочку, то почувствовала, что снова плачет. Уже, наверное, в сотый раз она смотрела на черную розу. Почему он дал ей все это, если она для него ничего не значила? Может быть, он отмечал так всех своих завоеванных девушек? Своеобразная печать. Черная роза. Гермиона с безразличием смотрела на каплю слез, утонувшую в лепестках. А она ведь поверила, что это все что-то значило. Что она имела для него значение. Драко так жестоко и внезапно вернул ее с небес на землю, вновь став таким же, как и прежде. Человеком с камнем, покрытым змеиной кожей, вместо сердца. Что с ней самой случилось? Гермиона всегда презирала тех ведомых, обманутых девушек, который позволяли себя использовать по прихоти Драко Малфоя, и ради чего? Чтобы стать одной из них? Все ее убеждения о собственном достоинстве, гордости, осторожности вмиг перестали иметь смысл. В конце концов она стала влюбленным подростком, в котором доминировали чувства, отодвигая всякую логику на задний план. Логику, благодаря которой она стала лучшей ученицей своего курса, логику, благодаря которой она не раз спасала свою жизнь и жизнь своих друзей. И ради чего? Ради нескольких поцелуев, которые стали для нее всем, ради человека, которому она столько дала, но для которого все это ничего не значило? Ради парня, который использовал ее, не принимая во внимание ее чувства? Невольно Гермиона вспомнила Виктора и Бена. Они обращались с ней, как будто та была особенной. Были добрыми, внимательными, ласковыми. Они заботились о ней, волновались, интересовались ею. Они сушили ее слезы, вместо того чтобы заставлять их проливаться водопадом. Виктор обдумывал возможность подписания контракта с английской командой по квиддичу, и в глубине души Гермиона знала, что все это — ради нее. Да и Бен ждал ее не смотря ни на что, и это она тоже понимала. Но в то же время она была без ума от парня, у которого эмоциональность была как у булыжника. Виктор и Бен любили ее, но она не могла ответить им взаимностью, как бы ей этого ни хотелось. Не могла. Все, что сделала Гермиона, — отдала свое сердце человеку, который относился к ней как к пустому месту. Каждый раз Гермиона возвращалась с их встреч с глазами, полными слез, разочарования в себе, горечи и ненависти. И каждый раз возвращалась назад по первому его требованию. Драко просто делал вид, что не видел ее состояния, просто переходя к тому, что интересовало его больше всего: к поцелуям. И, несмотря на это, несмотря на то, что каждая их встреча еще больше ее душила и глубже загоняла в депрессию, день за днем она, точная как часы, возвращалась к нему вновь. Позже, приходя к себе, Гермиона клялась, что это был последний раз и что больше ноги ее там не будет. И в итоге она возвращалась. Возвращалась с иллюзией, что теперь-то все будет иначе. Веря изо всех сил, что все это действительно того стоит. Будто ей правда было на что надеяться. Будто Драко собирался измениться и рассказать, что, видя слезы Гермионы, правда что-то чувствовал. Этого никогда не произойдет. Они всегда будут притворяться, что ничего не происходит. Гермиона знала это. Она подумала об обещании, которое было оговорено между ними в день, когда все это начиналось. Обещание, не позволяющее Драко лишить Гермиону достоинства. Она цинично улыбнулась при мысли о том, что если он еще ничего не предпринял, то, возможно, не все потеряно. Правда, если быть честной (хотя бы с собой), это все — лишь усталость, даже не гордость. Усталость от мешанины из поцелуев и боли. Гермиона решила сохранить то малое, что у нее осталось. Вспомнить, кто она есть на самом деле, и наконец покончить с этим. Потому что в противном случае это все ее убьет. Осталось только набраться сил для того, чтобы сделать это. *** Гермиона сказала себе, что покончит со всем сегодня. В этот день она положит конец ее отношениям с Драко. Это все было нелегко: она плакала, собираясь на встречу, плакала по дороге чуть ли не до самой классной двери. Просто в какой-то момент не осталось слез. Отчаянно вытирая покрасневшие глаза прежде чем войти, Гермиона еще раз прокрутила в своей голове простую истину: даже если Драко заметит ее состояние, ей будет все равно. Его интересовало не это. Зайдя в класс, она сразу заметила Драко, ожидавшего ее и с беззаботным видом опиравшегося на стол. Некоторое время он наблюдал за ней, и Гермиона мысленно выругала себя за то, что увидела в его глазах мимолетную искру, за то, что снова попыталась дать самой себе надежду. Впрочем, наваждение быстро пропало: Драко мотнул головой и подошел к ней ближе. Гермиона сделала шаг назад и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Драко, быстро преодолев расстояние между ними, поцеловал ее. Гермионе захотелось взвыть от того, что она стала ему отвечать. Она не могла, просто не могла, он превосходил ее во всем. Она не могла убежать от него, сказав, что все кончено и что она больше не хочет его видеть. Потому что в глубине души Гермиона не хотела этого делать, даже зная, что так будет лучше, — все равно не хотела. Не хотела, даже зная, что должна. По крайней мере, ей удалось не прикасаться к нему. Не класть руки на шею, не цепляться за мантию. Она просто стояла, задрав голову, без особого энтузиазма отвечая на поцелуи. Потому что ее разум отчаянно боролся с сердцем. Потому что, даже проиграв, Гермиона не сдавалась. Оказалось, чем больше она отвлекалась, чем меньше страсти ощущала в самой себе — тем сильнее распалялся Драко. Он целовал ее с нарастающей страстью, будто благодарил за что-то, игнорируя то, что она в этом поцелуе почти не участвовала. Только позволяла ему действовать. Драко не понимал, что происходит. Он не понимал, почему, чувствуя, что Гермиона ему почти не отвечала, старался сильнее, старался так, будто от этого зависела его жизнь, старался отчаянно, так, как никогда раньше. Что-то происходило, и он никак не мог понять что. Он даже не пытался выяснить. Не имел на это права. Потому что он был Малфоем. Потому что он был Драко Малфоем, обещавшим себе не вмешивать во все эмоции. Потому что он знал, что это будет точкой невозврата. Он знал это. Он боялся этого. Драко не хотел потерять ее, но и не собирался делать что-то сверх поцелуев, не пытался расположить к себе. Целуя ее так ярко, до искр в глазах, до того, чтобы она забыла, кто она вообще такая, как и много десятков раз назад. Он провел рукой по ее спине, притягивая ближе, а затем наклонил. Драко хорошо чувствовал каждый изгиб тела Гермионы, опуская руку ниже, пока не почувствовал, как та напрягалась, становясь какой-то парализованной, неподвижной. Драко остановился, чувствуя, как колотилось его сердце, ожидая ее дальнейший шаг. И почувствовал, как Гермиона, взяв его ладонь в свою, вернула ее на талию. Драко целовал ее еще с минуту, пытаясь расслабить ее и себя, но ничего не получалось. Его сердце сжалось, будто бы он делал что-то непоправимое, будто бы он правда боялся ее напугать или перейти черту. Он продолжал сжимать ее талию, ни на сантиметр не спускаясь ниже, будто так и было задумано. С любой другой девушкой Драко бы настаивал, хотя он и не помнил, когда вообще встречал хоть какое-то сопротивление. Сколько уже было этих девушек — сценарий всегда был один. Только вот с Гермионой все внезапно стало иначе. Она была другой. Хоть и Драко желал ее сильнее, чем кого бы то ни было, это было не самым главным. Не единственным. И именно поэтому он все еще держал руку на ее талии. Другая на ее месте даже если бы и сопротивлялась, то лишь для виду или первое время. Других нужно было просто целовать покрепче, и тогда они сдавались, срывая голоса на стон. Однако с Гермионой Грейнджер Драко никак не мог избавиться от ощущения опасности, в котором он уже практически жил. Он не мог отделаться от чувства, что шагал не в ту сторону. И хотя он не знал, с какими мыслями Гермиона ушла в тот день, — он был готов к концу.