Сarpe Diem/Лови день

Через примерно неделю страданий в текстовом редакторе я сказал Жану-Реми, что мне не написать статью, о которой он мечтает. Если честно, то я вообще на какое-то время решил уйти в завязку с писаниной. Каждый раз, когда я пытался описать ужас шестнадцатого ноября, мне в голову приходили строчки из статей, написанных мною ранее. Внезапно война на Дальнем Востоке стала и моей войной тоже. Я больше не был сторонним наблюдателем политических игр двух держав, теперь я тоже в какой-то мере стал их жертвой. Терроризм направлен не на обычных граждан, боевики целятся гораздо выше: в кулуары власти, если не в само президентское кресло. Вот только кладбища отчего-то переполнены не политиками. Соль земли выстелила их всех. Как я и ожидал, чрезвычайное положение не дало предать тело Найла его родной земле. Я похоронил его на кладбище Пасси, оплатив родственникам билеты в Париж и проживание. Мы высказали друг другу обоюдные соболезнования, но посмотреть в глаза его матери стоило мне огромных усилий. «Я любил вашего сына. Я убил вашего сына», — не мог же я и в самом деле такое сказать. Я старался держаться холодно, опасаясь, что излишняя сентиментальность нанесёт непоправимый вред моему положению журналиста. Какое-то время я барахтался на плаву, но работа шла из рук вон плохо. В конце концов Реми ссадил меня со своей шеи и помог устроиться на неплохую должность на BFMTV. Каждый день я пересматривал нашу старую переписку с Найлом, желая найти там что-то, что помогло бы отвести душу. Я хотел отпустить мальчика, но эгоизм мешал мне это сделать. Мне хотелось найти воспоминание настолько яркое, чтобы оно вытеснило из моей души могильный ужас Батаклана и ряды тел под триколором на полу. И как мне кажется, спустя месяцы поисков я нашёл кое-что подходящее. Однажды Найл, по всей видимости, желая произвести на меня впечатление своей эрудицией, прочитал мне несколько строк из «Оды к Левконое» Горация, и одно крылатое выражение надолго приковало наше внимание. «Карпэ диэм» призывало не страшиться будущего, не горевать об ушедшем, а всего-навсего жить настоящим. Найлу эта идея так понравилась, что он тут же взял её на вооружение как личный девиз. И я верил, что он следовал ему до последних секунд своей жизни. Была середина весны, и я впервые за долгое время пришёл к нему на кладбище, что располагалось на пустоши в черте города. Солнце так причудливо играло на белом мраморе, что я снова не сдержал слёзы. Наскоро стерев их рукавом пальто, я отдал Найлу его цветы. Я всегда приносил ему ветки цветущего жасмина. Что-то в невинности этих цветов напоминало мне о моём погибшем друге. «Найл, отпусти меня, слышишь, — по моим щекам текли слёзы, но лишь в такие моменты слабости я чувствовал, что узел в моей груди потихоньку развязывается, — я знаю, что ты не держишь, но ты всё равно отпусти…» — жалобно просил я, склонившись над могилой. В часовне, что располагалась ближе к Северному входу, заиграла мелодия. Я узнал её и от этого заплакал ещё сильнее. Это были те самые стихи Горация, что читал мне Найл, хотя и видоизменённые самую малость.

Не спрашивай, нельзя ведь узнать, Какой мне и какой тебе конец приготовили Боги Просто стерпи всё, что будет. Много ли зим тебе уготовил Юпитер Или же эта последняя. Пока мы говорим, время завистливое уходит Лови день и будущему не верь.

The End