evacuation

      На улице сугробы по колено и минус пятнадцать. У Юнги внутри огромные кратеры, и температура перевалила за сотню. У Юнги внутри адское жерло, в котором исчезает все хорошее. Он отчаянно пытается справиться, выбраться, не утонуть. У него, кажется, где-то еще оставались силы. Вот здесь были, сам видел. Он старается, правда старается. Но в итоге все становится только хуже — он тащит за собой Чимина.       А Пак жмется мокрым щенком к ногам, смотрит жалобно и просится на ручки. И Мин хочет ответить, хочет, как раньше, прижаться к безумно теплому доброму Паку, заснуть вместе на кровати под тихое чонгуковское «развели тут голубятню». И он почти срывается, почти протягивает руки. Но потом все снова встает на свои места. Он недостоин этого светлого мальчишки, он рушит все вокруг. Сломает и его.       И ведь знает, что Чимин любит, любит так сильно, как умеет. И плевать он хотел на косые взгляды одногруппников, которые как бы не против, но и «не могли бы вы уединиться». А Юнги не может. У Юнги вечное «это так неправильно». Когда он стал таким? Ведь все было хорошо. Они были действительно счастливы жаться по углам, урывать короткие поцелуи между концертами и хреново прятаться от парней, которые, кажется, заметили перемены в этих двоих сразу. А теперь Юнги запутался. Он злится. Злится и постоянно срывается на Чимине.       И чувствует, что не должен. Но как утихомирить это черное нечто внутри тоже не знает.       Чимин находит его в студии поздно ночью. Паку просто не спалось и жутко хотелось увидеть Мина. Теплая щека прижимается к холодной. Юнги вздрагивает и как-то резко отстраняется, смотря на парня.       — Зачем пришел? — Мин внутренне корит себя за такую грубость.       — Я хотел тебя увидеть, — в глазах Пака столько нежности и боли вперемешку, что Мину в который раз хочется забиться в угол и зарыдать.       — Я работаю, мне не до тебя, — Юнги отворачивается к столу и старательно делает вид, что действительно занят. Хотя тексты уже как пару часов написаны, а дальше ничего не шло. Он как раз собирался приложиться к спрятанной бутылке виски.       — Когда тебе вообще в последний раз было до меня? — у Чимина тоже внутри вулканы, Чимину больно не меньше, чем Юнги. Но он горел так ярко, пытаясь согреть и гребанного Мина, который отчаянно играл самого большого страдальца в мире. И немного перегорело.       — Не начинай, пожалуйста…       И Пак взрывается.       — Не начинать?! Господи, Юнги. Меня задолбало твое отношение. Чего ты боишься? Тебе так не нравится, что думают другие? Тебе важнее их мнение, чем то, что я тут каждый день стелюсь перед тобой, вымаливая хотя бы жалкую каплю твоего внимания? — Чимин смотрит с такой тоской и злобой, что Мина прошибает от каждого слова. Он понимает. Правда, понимает.       — Я устал, — Чимин проводит рукой по волосам, и выглядит так, будто сейчас позорно расплачется. — Я очень устал, Юнги. Я люблю тебя. Но с меня действительно хватит. Я не железный, чтобы нести на себе всю эту хрень в одиночку.       И он уходит. И Мину кажется, будто он уходит из его жизни совсем. Что в ней больше не будет Пака. Его любимого Пака, с широкой улыбкой и открытой душой. Что больше не будет даже тех редких теплых объятий, которые почти не позволял себе Мин. К горлу подкатывает ком и хочется орать. Орать в голос, чтобы не смел уходить. Чтобы немедленно вернулся. Они со всем справятся вместе! Он не готов терять Пака сейчас! Но воздуха не хватает даже чтобы просто вздохнуть. И Мин срывается, бежит вслед за парнем, который так глубоко засел в его сердце. Но Чимина и след простыл.       Опоздал.       А Чимин уже на пол пути к общежитию. Он точно помнит, что Юнги забыл шарф. И точно знает, что он обязательно замерзнет, пытаясь догнать его. Чимин должен прибежать домой быстрее него, чтобы потом отпаивать этого очнувшегося недоромео горячим кофе. Ну, в конце концов, куда он от него уйдет?