шестая зона

В спокойные дни, когда не предвидится вылазок в центр бури, Чонгук как-то по-особенному собран — мало разговаривает, хотя из него и без того лишнего слова не вытянешь, и большую часть времени проводит над схемами и картами, раздумывая план очередной спасательной миссии. Пусть и негласно, но он чувствует себя ответственным за жизнь других — эдакий Кларк Кент. В отличие от него Тэхён не ощущает давлений совести. Он стряхивает с волос капли воды, выходя из душа, и пялится на широкую обнаженную спину, усеянную родинками, с чертой позвоночника и ямочками внизу — взлетная полоса для трехэтажных боингов, доска для сёрфинга, до золотого блеска натертая воском, да что угодно, господи, подойдёт под описание, и всё равно ничто не умалит его желания вылизать её шершавым языком. Такую картинку можно продать на обложку известного журнала. С таким телом можно дефилировать на показах самых противоречивых модных домов в одном только нижнем белье — и с неизменно холодной, сардонически-колкой улыбкой давать уклончивые интервью. Тэхён знает, что левее пупка у Чонгука простреленный шрам, побелевший с годами, заживший и ноющий по весне, что его предплечья разрисованы чернью, чтобы скрыть несовершенство, и что Чонгук не боится показывать свои боевые трофеи — только не гордится ими, потому что быть в шаге от смерти — не повод для гордости, а показатель того, что он не всесилен. Чонгук — смертный, как и все. Выйдя наружу, кто-то из них может уже не вернуться — и он не исключение. Тэхён не дурак и тоже это понимает. Делая несколько шагов, он встаёт напротив курящего Чонгука и засовывает руку в его полурасстегнутые штаны. Какая удача, что тот без белья. — Мы оба парни, так что всё норм, — говорит он, сжимая в руке пока что вялую плоть. Полотенце спадает с затылка на плечи, и влажные пряди облепляют лицо. Чонгук хмыкает. — Как мило, что ты заметил. Жёсткие волоски колют ладонь, и член в его руке понемногу наливается силой. В одной футболке становится ужасно жарко, Тэхён как-то совсем неловко захлёбывается стоном, разевая лягушачий рот и зажмуриваясь до цветных всполохов перед глазами. Боже, это не должно быть так стыдно. Чонгук в блекло-сером свете от окна, пропускающего решето лучей сквозь прикрытые жалюзи, смотрит на него густым, порнушным взглядом — так ведь сразу и не скажешь, что за личиной неприятного хмурого парня скрывается конченный извращенец и эгоист. Он спрашивает: — Себе ты так же дрочишь? И Тэхён кивает: — Да. — Неплохо, — хвалит Чонгук и сдавлено выдыхает в его волосы, согревая ушко, — только сожми сильнее. — Могу ещё пальцы в жопу засунуть, — бурчит Тэхён, опустив глаза, ему нравится двигать рукой вверх-вниз, кончиками пальцев сдвигать крайнюю плоть, обводя выпуклые вены, и слышать шуршание джинсовой ткани и звон от столкновения его браслета с молнией и пуговицей-крючком — магнитное притяжение металла к металлу, и хотя Тэхён плохо знаком с физикой, но понимает, что всё это чревато. Чонгук опирается на стол и следит за ним горящими в полутьме глазами. Его рука опускается на чужое бедро, чуть ниже тазовой косточки, и скользит вверх, по ткани боксёров, кончиками шероховатых пальцев поддевая футболку, щекоча чувствительную кожу словно гусиным пёрышком, дарит мучительную ласку. Тэхён вздрагивает, откликаясь, и жалостливо выламывает брови, сдерживая стон. Он хрипит: — Кто на первой базе? — Что? Слизывая испарину над верхней губой Тэхёна, Чонгук хмурится, и тот дрочит ему быстрее. Рука затекает, но он поздно обращает на это внимание. — Кто — на первой базе, — повторяет он глухо и надорванно, пытаясь не дать себе сойти с ума, и Чонгук почти готов заржать, когда понимает. Он почти готов разорваться на мелкие части от такого Тэхёна — жаждущего экспериментов и тактильного контакта — и кончить в любую секунду. — Тоже мне, человек дождя, — ухмыляется он, поднимая лицо Тэхёна за подбородок — секунда на то, чтобы сгореть дотла и сорваться в пучину оргазма, — и следующая, чтобы кончить и заглушить в поцелуе развязный низкий стон.