сто сорок шесть процентов

Владимир Петрович на секунду – на доли секунды – замер, словно ошпаренный этим прикосновением, поглядел остро, неверяще, напряженно. А потом медленно, спокойно - даже пугающе спокойно, перехватил его руку за запястье, отвел ладонь от своего лица. Лицо при этом у него было как у самого усталого человека на свете. Горькое, неожиданно немолодое – по крайней мере, не такое молодое, как казалось раньше. - Перестань, - тихо, серьезно сказал тот. – Эти шутки, конечно, очень остроумны, но ты переступил черту. Лучше уйди сам – или мне напомнить о том, на каких птичьих правах ты здесь находишься? Артем, не менее напряженный, у которого неожиданным узлом в груди стянулась серьезность, покачал головой, снова позволяя обнажиться своему стальному, своевольному характеру, мельком, словно плечу, выскользнувшему из-под сползшей рубашки. И этот отказ не выглядел подростковым злым упрямством, а чем-то куда более для Невзорова тревожным, слишком настоящим что ли - и живым. Артем был похож на хмурого крутолобого бычка, для которого нет возможности шагнуть назад – шагнуть и не запутаться в собственных еще по-детски непослушных ногах. И потому тот пер вперед. - Почему? Почему? – спросил, и сам себе эхом ответил Артем. – Почему вы отрицаете? Делаете вид, что я сморозил несусветную глупость? Вы думаете, что я другого квира не узнаю? Невзоров помолчал, чуть поморщился, когда ухо царапнуло иностранное, все еще чужеродное для него слово, которое как-то плохо получалось приложить к себе, и потом уточнил, тихо: - Другого? – не спросил, не удивился, просто уточнил, словно чтобы удостовериться, что верно понял. Артем кивнул, и неожиданно понял, что волнуется. Отвел глаза на короткое время, поерзал на столе, сжал вместе пальцы, осознав, что сейчас действительно сделал это – рассказал другому человеку. Малознакомому, случайно; пусть и не менее гомосексуальному, согласно его догадкам, чем он сам. Вот так нелепо, как в плохом кино, где все актеры после такой «случайной» фразы наигранно округляют глаза. Ощущение было неуютное, словно в душу поддувало. Хотелось какой-то реакции в ответ – и при этом не хотелось никакой, просто стереть все произошедшее и разойтись мирно – каждому при своих секретах, пусть секреты-то и оказались общими. Но потом он все же решительно посмотрел в лицо майора и замер, неожиданно задетый собственной случайной догадкой, хрупкой, как замок из стекла. - Да вы боитесь, - изумленно сказал Артем, скорее себе, чем Невзорову. – Боитесь. Боитесь себя отпустить, позволить себе что-то. Вы что, так и живете, самый-честный-человек-на-свете? – конец вопроса звучал уже совсем тихо. С грустью. Потому что в такие моменты становилось страшно – а вдруг он тоже вырастет таким: зажатым, бегущим от самого себя, ради иллюзии респектабельности и нормальности? Таким правильным, социально приемлемым и благонадежным, как это говорилось раньше?.. Владимир Петрович отвернулся, сердито попытался взъерошить короткие волосы на своем затылке, потом порывисто опустил руку. Спина у него была прямая, неестественно ровная в тот момент. - Не боюсь я, - наконец, ответил тот, не оборачиваясь. Вполголоса. А потом словно взорвался, вскипел, заговорил громко, коротко, отрывисто, словно сам превратился из обвиняемого в обвинителя, стремительно развернулся всем корпусом. Слова выплевывал зло, глаз не отводил: - Но кому нужны пидоры в полиции? Серьезно? Кто будет рад? Мы вообще в какой стране живем, ты не забыл, парень? Напомню, что в той, где даже образованные и юридически подкованные люди в спину крикнут тебе, что ты педик, и еще и героями себя почувствуют. Блюстители нравственности херовы, - последнее он процедил сквозь плотно сжатые зубы. Артем покачал головой. - Так не пойдет. Вернее, вы можете не кричать о себе на каждом углу, но зачем вы себе в принципе-то жить запрещаете? - Я нормально живу, - моментально ощерился тот. – И не тебе в мою койку лезть смотреть, часто ли там кто бывает. - Я, кажется, и так все вижу, - пожал плечами Артем и заработал взгляд еще более яростный, хотя не считал подобное возможным. Но майор Невзоров человеком был выдающимся, как ни крути. - Ладно, - поспешно прибавил он, поднимая руки в театральном жесте капитуляции. – Брать вы меня все равно не берете, вернее, теперь не берете особенно, потому что я наступаю на вашу больную гомосексуальную мозоль. Мне вы жизни не даете, себе – тоже. Что ж, в таком случае, кажется, мне остается только отступить и поискать себе практику где-нибудь в другом месте. Невзоров одобрительно, пусть и с недоверием, устало кивнул, захлопнул папку, словно подчеркивая этим окончательность всех выводов несостоявшегося стажера. Но Артем не был уверен в том, что они так уж и со всем закончили, и тихо, мягко шагнул к Владимиру Петровичу, вкрадчиво улыбнулся. Опустил свою горячую ладонь ему на грудь, разглаживая пальцами невидимые миру складки на светло-синей рубашке, накрахмаленной до хруста. Незворов дергаться не стал – взрослый уже все же мужик шарахаться, да и в него стреляли в жизни несколько раз, не то что руками трогали. Пусть и так интимно – редко. Сам так не пускал, если честно. Так что он только тяжелым взглядом окатил Артема, почти прижавшегося к нему, зажавшего своим телом ладонь между ними. Артем глядел ему в лицо чуть снизу вверх, почти доверительно, как заглядывают ласковые крупные псы. И почти улыбался. Улыбался так отчаянно, что даже у Невзорова предательски дернулся уголок рта, словно готовый ответить зеркально. Но в итоге Невзоров просто нахмурил свои светлые, почти бесцветные брови, и предельно вежливым и твердым голосом попросил немедленно прекратить это безобразие – как милиционер из советских сказок, честное слово. Если он и рассчитывал на эффект от подобной строгой отповеди, то явно не такой – Артем прижался к нему еще теснее, обхватив ладонью за крепкую шею, и замер, едва не касаясь его губ своими, выдерживая издевательски мизерное расстояние; на губах чувствовалось чужое горячее дыхание, слегка сбитое: кто знает, от волнения ли, от воодушевления ли, от злости ли. Артему в детстве до головокружения нравились эти серьезные честные советские милиционеры из книжек с блестящими пряжками и строгими живыми лицами. Впрочем, кажется, о таких детских крашах в приличном обществе не рассказывают. - Так вот, - наконец, продолжил он. – Раз вы никому жизни не даете, так дам я – вам. Просто так, абсолютно бескорыстно, - торопливо уточнил он. – Можно сказать, - мягко фыркнул он ему прямо в раскрытые губы, - просто из любви к искусству. Владимир Петрович дернул было головой, а потом вдруг шумно выдохнул и сам поцеловал зарвавшегося Артема, потому что он тоже не железный, а у мальчика оказались такие горячие внимательные руки и настойчивый голос, что стоять вот так, ловя отголоски чужого дыхания, было совершенно невозможно. Да и глупо. Нарывается - пусть получит, решил он и обхватил его за пояс, прижал к себе крепко. Артем неожиданно, хрипловато рассмеялся ему в рот, словно изумленный произошедшим и сжал чужой воротник сильнее, чуть отвел голову назад, разрывая поцелуй, но не прекращая тесного контакта слишком одетых тел. - Если вы не слышали, - прошептал Артем, - то в коридоре где-то уже совсем рядом моют пол. Боюсь, я поставлю вас в компрометирующее положение, и все слухи, что вы спите со своими стажерами, наконец, обретут прочное основание под собой. Невзоров чуть склонил голову набок, прислушиваясь – вновь сосредоточенный, собранный, словно только что не шарил руками по чужому телу. Словно не продолжал рассеянно оглаживать поясницу Артема. Кивнул отрешенно, соглашаясь. - Мне запереть дверь? - Нет. Собирайся, энтузиаст, - неожиданно ответил тот. Артем не колебался почти ни секунды – сгреб все то немногое, что успел за долгие часы ожидания вытащить, обратно в тощий рюкзак, закинул его на плечо и, приподняв бровь, поглядел на Незворова – мол, вы-то там сами собираетесь?.. Покидали отделение они молчаливо – и с предельно нейтральными деловыми лицами; дежурные на посту успели смениться, и потому проводили Артема совершенно равнодушным взглядом. До квартиры Владимира Петровича добирались недолго, но Артема под конец пути их бережно хранимое молчание начало тяготить, а в голову стали закрадываться всякие идиотские мысли на тему того, стоило ли предлагать себя малознакомому мужику вот так, с разбега. То есть, конечно, Невзоров и правда ему нравился – во многих смыслах, в том числе и в том, который так необходим для совместного добровольного принятия горизонтального положения. У Владимира Петровича были широкие плечи, крупные ладони и удивительно небольшие, но сильные и проворные пальцы; у него была та самая спокойная сдержанная уверенность в движениях, что обычно нравилась Артему. Особенно, когда эта уверенная сила была направлена на него. Да и ребяческое, острое желание переубедить сдержанного Невзорова все еще кипело в нем – иррациональное, глупое, такое заманчивое. Словом, он все еще был уверен в собственной выбранной линии поведения, но глупые мыслишки начинали бродить в голове – наверное, под гнетом этой тишины. Очень неловко бывает сосредоточенно ехать с малознакомым человеком чтобы просто переспать, когда вы оба нечасто оказываетесь в подобных ситуациях и оба кристально трезвы. Так что когда Невзоров, наконец, впустил его в свою небольшую, но теплую и светлую квартирку, Артем испытал облегчение. - Ты еще можешь передумать, - не оборачиваясь, зачем-то уточнил Невзоров. - А что, потом передумать я не смогу? – Артем улыбнулся, полагая, что фраза, несмотря на разницу в возрасте, должна бы была по справедливости принадлежать ему, как более напористому инициатору происходящего. Владимир Петрович обернулся, а потом, буднично сказав «нет», запер дверь в квартиру. Артем, устав слоняться по квартире, пока её хозяин принимал душ («Нет, конечно, протереть все поверхности друг другом только войдя в квартиру – это очень красиво в кино, но от меня ты такой ерунды не дождешься,» - уточнил тот почти с порога), решил, что как-то преступно растерял инициативу и пришло время ее восстанавливать. Поэтому, аккуратно сняв одежду, он сунулся в маленькую, заполненную паром ванную комнатку, а затем бесцеремонно вторгся за душевую перегородку. И невольно вздрогнул. - Вы кипятком, что ли, моетесь? – угрюмо уточнил он, пытаясь привыкнуть к очень горячей воде, хлеставшей на него сверху. Тыльную сторону предплечий и некоторые другие участки кожи неприятно саднило с непривычки, воздух в легких встал влажным горячим комом. Владимир Петрович умудрялся сохранять удивительное для человека, которому тесно в небольшой душевой кабинке, нейтральное выражение лица, так что он только насмешливо приподнял бровь. Кожа у него слегка покраснела, распаренная в воде. - Мне надоело ждать, - в оправдание зачем-то сказал Артем, не зная, куда девать руки, в итоге сжал одну ладонь другой, рассеянно потер костяшки до красноты. Потом решительно вскинул голову, так что их лица теперь разделяла тонкая прослойка горячего воздуха, и коснулся рукой чужой крепкой шеи, провел раскрытой влажной ладонью ниже, очертив плечо, предплечье, скользнул напоследок тыльной стороной ладони по влажному бедру. - С таким терпением тебе явно в засадах не сидеть, - хмыкнул Невзоров, все еще остававшийся удивительно собранным для подобных обстоятельств. – Может, тебе лучше было пойти в отдел быстрого реагирования? – он даже насмешливо приподнял бровь. А потом вдруг сам притянул Артема к себе, неторопливо огладил его тело, задержавшись на чужой шее и пояснице горячими мокрыми руками. То, как спокойно и уверенно он это сделал, заставило Артема на миг смутиться – тот явно не был таим уж аскетом, каким он успел его себе нарисовать в воображнии. Впрочем, теперь-то уж чего смущаться?.. (Хотя ладно, это действительно делало ситуацию идиотской). - Мне кажется, - пробормотал в итоге Артем, прижимаясь в ответ всем телом и потираясь своими бедрами о чужие, - я вполне на своем месте. А потом, решив, что этот несанкционированный конкурс веселых и находчивых стоит сворачивать, мягко опустился на колени и положил руки на чужой живот, поглаживая. Спину приятно согревала падавшая из душа вода, шумно разбивавшаяся о кафель и об его собственную кожу. Артем поднял глаза, чтобы поймать чужой взгляд, и, только установив зрительный контакт, – как на допросе, честное слово, фыркнул он про себя – коснулся губами уже налившейся кровью головки члена. Рука Невзорова скользнула по его мокрым волосам, ободряюще и мягко легла на затылок; Артем чувствовал ее легкое давление, пока скользил губами по его члену, старательно демонстрируя собственную обучаемость и другие важные полицейские качества. Иногда, на секунду дразнящее прерывая прикосновения, выпуская чужую плоть изо рта, он успевал увидеть, что грудь Владимира Петровича вздымалась все чаще; а потом снова принимался воодушевленно отсасывать. Впрочем, с приятным ему партнером ему искренне нравилось получать таким образом малозаметный, но очевидный отклик. Когда Артем поднялся с чуть затекших колен, лицо у его партнера уже было расслабленным, почти мягким и очевидно довольным. Тот протянул руку и уже почти знакомым жестом потрепал по волосам, а потом притянул к себе и медленно поцеловал. - Заканчивай и приходи, - сказал он негромко, когда отпустил его. Артем, оставшийся в душе один, понял, что действительно очень, очень хочет придти, и дурацкое ребячество обернулось однозначной победой в жизенной лотерее. - Не такой уж вы и зажатый, я погляжу, - буркнул Артем. - Я решил не рушить тебе придуманный стройный образ, - ухмыльнулся Владимир Петрович, когда они уже лежали, неуловимо сомлевшие, после всего. - Совсем уж отказавшегося от жизни героя-трудоголика. Так интересно было смотреть на твои старания. Артем было почувствовал себя оскорбленным, но потом передумал и тоже хмыкнул, потому что действительно пару часов назад пер напролом, совершенно не раздумывая о последствиях. Его счастье, что последствиями оказалось физическое и моральное удовлетворение. - Ну хоть в чем-то я был прав? - не удержался он от вопроса и даже перекатился на бок и подпер голову рукой, заглядывая тому в лицо. - На самом деле, - вздохнул Невзоров, - больше, чем ты думаешь. Повисло молчание; Артем валялся на боку, рассеянно поглаживая кончиками пальцев его горячий живот, солнечное сплетение, снова живот; пробежался по тонкому серпу шрама, снова и снова, прежде чем решился спросить, меняя тему: - Это кто вас так? Обращаться по-прежнему на «вы» было, быть может, глупо и смешно после всего того, что они только что делали, но почему-то Артема подобное лишь щекотало острее, и, судя по тому, что Невзоров не возражал, тому тоже нравилось. - Это? – он переспросил, рассеянно поглядев на свой же шрам. – Да так. - Что, из-за расследования какого-нибудь? - А ты как думал? Что как сыр в масле кататься будешь? Да тут каждый считает своим чуть ли не долгом вогнать тебе пару перышек под ребро, - нахмурился Владимир Петрович, сурово, испытующе-долгим взглядом поглядел в лицо Артему. А потом рассмеялся: - Дурак, это от аппендицита шрам. Артем театрально вздохнул и недовольно уткнулся тому в плечо. Кто бы мог заподозрить за серьезным майором такой характер. А потом Артем задумался и прикусил горячую кожу чужого плеча, потому что его, Артема, характер требовал продолжения. Остаток вечера по меркам Артема прошел замечательно - его даже покормили после утомительных подвигов на фронте нанесения тяжких телесных удовольствий. А потом еще разок уложили в кровать. Проснулся Артем, когда за окном уже чернело непроглядно-темное небо, от звонка домашнего телефона - чужого домашнего телефона, понял он. А сам он домой не позвонил и не предупредил, что задержится, похолодев, сообразил он и полез в карман сложенных на соседнем стуле штанов. Слава богу, пропущенных вызовов было не так уж много. Пока он торопливо набирал сообщение, в котором сообщал, что он жив-здоров и случайно загостился у друга, в комнату вернулся Невзоров. И от прежней его, почти добродушной, расслабленности не осталось и следа. - Что такое? - с беспокойством поинтересовался Артем. - Что-то не так? Тот отрывисто кивнул, а потом провел ладонью по лбу, словно стягивая с него липкую паутину, от которой стремился избавиться. - Я всё понял, - устало сказал Владимир Петрович наконец и с отвращением отшвырнул трубку переносного телефона на кровать. – Вот ты чего такой самоуверенный. Ну конечно, когда у тебя родственники на таких позициях – можно и покривляться. Артем с недоумением взглянул на него и вежливо – настолько, насколько возможно быть вежливым, сидя на чужой постели совершенно голым – уточнил, что случилось. - Дядя твой позвонил, - коротко бросил тот. Будто это все объясняло. - Что? - Велел брать тебя, если мне карьера дорога. Только ума не приложу, зачем тебе в таком случае было проворачивать всё, - он выдержал паузу, пытаясь сформулировать, а потом просто повел рукой, указывая на кровать, на неодетого Артема и смятые простыни, - это. Артем опустил голову. Было ужасно, почти обигающе стыдно. Он начал тихо: - Я рассказывал на днях отцу, что стажировка скоро, и что буду пробиваться к вам, чего бы мне это ни стоило, - он пожевал губами. - Про вас рассказывал, какой вы крутой. Я был уверен, он мимо ушей пропустил, как и всё, что я вообще о своей жизни рассказываю, когда мы вдруг изредка видимся. А он, оказывается, донес всё брату, - он сердито вскинул голову. - Я не просил. Не просил я меня проталкивать. Мне не нужны подачки - меня четыре года изводили за моё решение и не уважали ничего из того, что я делаю. Думаете, после этого можно просто так мне подмазать и я буду счастлив? Невзоров глядел на него по-прежнему скептически, скрестив руки на груди, но уже не такой напряженно закрытый. - Допустим, - помедлив, - сообщил он. Артем поднял валявшуюся на кровати трубку, сердито отыскал последний входящий номер и перезвонил на него. Пока в трубке раздавались длинные гудки, он прошел мимо наблюдающего за ним Владимира Петровича и хлопнул дверью на кухню. Он не собирался скандалить при свидетелях. А вот просто скандалить с любимым дядюшкой - еще как собирался. Когда он наконец вернулся, красный и сердитый, то Владимир Петрович приветствовал его усмешкой: - Всё-таки интеллектом тебя господь обделил при рождении. Артем понял, что сделал что-то, за что оказался почти прощен. Интересно, а… - Ты вообще понимаешь, - вкрадчиво продолжил тот, - что ты позвонил ему с моего домашнего номера? Артем замер. А потом ему захотелось взвыть, потому что это было такой непроходимой тупостью с его стороны, что в это было сложно поверить. Видимо, это было настолько отчетливо написано у него на лице, что тот не выдержал и рявкнул: - Ну-ка отставить уныние. Я такого морального и интеллектуального упадка на рабочем месте в будущем не потерплю. В конце концов, не все параноики, чтобы смотреть на номер звонившего. - Будущем рабочем месте? – заинтересованно прищурился Артем, выцепив главное. – То есть, вы реально возьмете меня за то, что я с вами переспал? Или за дядю? – он даже как-то растерялся, а потом почувствовал странную горечь, которой не ожидал ощутить. Тот покачал головой. - Не возьму, конечно. Не то что я себя уважать не смогу после того – ты и сам не сможешь. Уже я смотрю, не можешь. Да и это чертовски непрофессионально – спать со своим стажером. - Тогда что это было про рабочее место? - Я отрекомендую тебя хорошему человеку, - пожал он плечами. - И ко мне, если не передумаешь, сможешь иногда заглядывать – раз уж тебе так надо именно на мою работу посмотреть. Только ты наверняка очень быстро поймешь, что неинтересно тебе за мной бегать – ничего такого особенного я не делаю. - Делаете, - упрямо возразил тот прежде, чем расплыться в улыбке. - И да. Технически, я соблазнил вас до того, как стал стажером. Невзоров тяжело вздохнул и запустил в него чьей-то рубашкой.