сто сорок шесть процентов

Занудный гражданин Салазкин А.Б. действительно никуда не ушел до позднего вечера. Хотя, конечно, себя он предпочитал определять не как занудного, а как целеустремленного и терпеливого - только-то и всего. За окном серели мутные осенние сумерки, в кабинете было темно – только старая, еще советская лампа отбрасывала желтые, цвета сливочного масла, круги света, разгоняя тьму. Бумаги на столе отбрасывали угольные тени, лицо майора под косым освещением неуловимо заострилось, стало более хищным. Он хмурился, заканчивая заполнять материалы по свежему делу, и не обращал на назойливого стажера ни малейшего внимания, хотя Артем бесцеремонно сидел на майорском столе, отказываясь уходить. Совершенно демонстративно отказываясь. Когда Артем устал разглядывать поглощаемый сумраком кабинет, его скучные шкафы с растрепанными архивными папками, то перешел в наступление, обернувшись через плечо к Невзорову: - Ну хотите, - Артем вздохнул, устраиваясь поудобнее, садясь в три четверти, - стихи вам почитаю. Рубашку поглажу, а то у вас воротничок измялся. Еще одну звездочку на погоны нашью. Досрочно. - Я и не знал, что коты такие умные бывают, - процедил майор Невзоров, но позиций не сдал и даже головы от дела не поднял. - Вы запятую пропустили, - педантично ткнул пальцем Артем в свежую строчку, чуть смазав чернильное пятно взбунтовавшейся ручки. На секунду ему показалось, что сейчас эту ручку ему вгонят между костей запястья – а потом скажут, что так и было, честное полиционерское. Мальчик, мол, сразу дефектный был. Вообще, Артема тревожило, что никакой, ни малейшей определенности он от Владимира Петровича так и не добился – даже намека на то, что тот согласится. Или не согласится. Невзоров грозно взглянул на него и удивительно ласково, почти пугающе поинтересовался: - Тебя мама дома не заждалась, мальчик? - Не надейтесь, - столь же любезно отозвался Артем. – Она считает, что я ночую у друга. Так что я весь ваш – всю ночь. Владимир Петрович обреченно прикрыл глаза руками и очень, очень тяжело вздохнул. - Ну вот что тебе, парень, так сильно от меня нужно? Он откинулся на спинку стула – та чуть скрипнула, плавно принимая его вес – и уставился на него в упор; на лицо его легла смутная тень, так что лицо стало окончательно нечитаемым - хотя и до этого было предельно сдержанным. - Знаешь, - на удивление спокойно продолжил Невзоров. – У меня в жизни много настойчивых ребят находилось. Кто письма слал – и электронные, и даже бумажные. Кто на подходах к отделению караулил. Кто вообще своих знакомых просил устроить, надавить. И, главное, ума не приложу, зачем я вам всем? Наставник из меня откровенно так себе, и не понимаю, почему каждый год найдется парочка идиотов, решивших почему-то иначе. Артем помедлил, а потом все же решил ответить – даже если это не зачтется ему, и ему просто усмехнутся в лицо. В конце концов, майор нравился ему совершенно искренне, так что он полагал, что стоит дать ответ на загадку, которой тот не мог раскрыть сам. Он помедлил, задумчиво потирая подбородок, а потом ответил очень просто, решив не усложнять: - Потому что о вашей раскрываемости легенды ходят. Потому что все до нас хотели - кто мы такие, чтобы не поверить старшим? Ну и, плюс, вы – один из первых следователей, которых вживую видят студенты-перваки, естественно они – мы? – сражены наповал. Тем более, что вы не требуете никаких курсачей и сдачи экзаменов – просто рассказываете о работе так, что хочется бежать расследовать все самому. Невзоров улыбнулся, неожиданно растерянно, словно не ожидал такого – по крайней мере, высказанного в лицо, без затей. Потом кивнул, словно на всякий случай демонстрируя, что информацию к сведению принял, хотя все еще не совсем в нее поверил. Артем фыркнул, тем самым разрушив атмосферу хрупкой, неожиданно расслабленной тишины: - У вас такое выражение лица, будто вы мне ни на грош не поверили. Лицо у того мгновенно сделалось жестче и нейтральней, как в самом начале дня, и Артему стало обидно и даже слегка совестно, что он так ткнул человека явно в больное место, так что поспешил перевести тему, спросил тихо, неожиданно серьезно, склонив красивую голову к плечу: - Так что, не возьмете? Невзоров поджал тонкие губы, кажется, впервые всерьез задумавшись, и, пока думал, рассеянно разглядывал бесцеремонно устроившегося у себя на столе Салазкина (почему Владимир Петрович его со стола так и не согнал, было для студента самой большой загадкой вечера - даже большей, чем судьба грядущей стажировки, если честно). У Артема было лицо грустного повзрослевшего среди книг купидона, коротко стриженые волосы, неуловимо волнистые, чуть более длинной передней прядью ложившиеся на высокий лоб. При контрастном свете настольной лампы его плавно очерченный нос отбрасывал неожиданно резкие тени. - Не хочу я никого брать, - наконец, честно признал тот таким усталым голосом, что сердце у Артема ухнуло в груди на доли секунды; он поспешно принял безразличный вид, словно это не поколебало его уверенности. Возможно, слишком поспешно. - Ладно, - пожал плечами Артем, сдавая позиции. – Но хотя бы расскажите тогда, как вы дела раскрываете? Серьезно, вашей статистикой на каждом курсе в нас тычут, мол, смотрите, как работать надо, - он посмотрел на неподвижного Невзорова, все так же сидевшего, откинувшись на спинку кресла, и продолжил. – Хотя бы просто скажите, это работой в перспективе достигается, или нужны заранее экстрасенсорные способности и врожденные знания о двух сотнях видов пепла, как у Конан Дойля?.. Повисла тонкая, почти невесомая тишина; мироздание, сжатое до размеров маленького стылого кабинета, казалось, брала разбег на качелях, словно еще не решив, в какую именно сторону лететь. Мироздание было размером с молчание майора Невзорова. - Серьезно, как вы это делаете? – повторил Артем. Невзоров тоскливо поглядел в стену и вздохнул. - Работаю я. Много. И, главное, честно, - наконец, сказал он и замолчал. - И всё? – Артем даже развернулся, пересел иначе, чуть подавшись вперед, упершись локтями в колени, почуяв наклевывавшиеся ответы. - Да ты знаешь, что за этим «всё» стоит на самом деле? – вдруг вскипел тот, даже сделал движение, словно собирался всплеснуть руками, прежде чем успел одернуть себя. – Сколько всего нужно перелопатить, сколько рук сдержаться и не переломать, когда эти ублюдки улыбаются тебе честнее всех святых и говорят, что это не они кассу вынесли из соседнего мини-маркета? Сколько бесконечных бумаг ты должен собрать, скольких людей разговорить? А тебе этих людей и видеть-то не хочется, потому что людей среди них – в лучшем случае, треть. Ты знаешь, кто жену бьет, у кого ребенок с бутылками играет, у кого сын вырос отморозком в любящих руках. Про всех знаешь – и сделать ничего тоже не можешь. И должен еще как-то не превратиться в конченого скота, и в жегловщину с подсовыванием улик не скатиться. Знаешь, сколько ко мне умненьких мальчиков и девочек с блестящими глазами приходило, трясло своими идеалами? А я видел, как мои друзья, точно такие же в свое время, скатывались во все то дерьмо, что ждет тебя в силовых и правоохранительных структурах с распростертыми объятиями. И, главное – вот ты честный полицейский, и что? Все смеются, глядя на твои методы, жалеют даже. И раскрываемость у них, может, ниже, но зато у них уже по две дачи и даже на колечко для тещи не жалко. И, главное, стать таким несложно, а обратно уже не выберешься. Он опустил голову и сердито почесал свое алевшее ухо. В его голосе звучало столько горечи и злости, лицо, обычно бесстрастное, настолько оживилось, что Артем заметил, как в светлых глазах что-то вскипело, взметнулось темной тенью. Он глядел на него во все глаза, потому что собранного и сдержанного, вежливо-ядовитого Невзорова не видел таким ни разу. Таким человечным. И, самое ужасное, таким он нравился ему неприлично – живым, задетым, неуловимо-злым; нравился куда сильнее, чем за краткие встречи всех прошлых курсов, где он был официозен и слегка снисходителен к желторотым студентам. - Не беру я никого, короче, - глухо подытожил тот и поглядел с вызовом, вскинув голову. – Потому что я не могу нянькой бегать за своими стажерами. Все равно ведь не услежу. Был у меня Витька – талантливый парень, не только физическими данными не обделен, но и мозгами. Так за ним потом такое всплыло, что, честно, больше я в это не полезу. Я с трудом себе собрал команду, с которой могу нормально работать. Оперов, дознавателей и остальных – кому могу верить. И вносить еще кого-то в этот список я не намерен. Голос оборвался так резко, что Артем невольно ждал продолжения, но ответом ему служила лишь взъерошенная напряженными словами тишина. - Вы догадываетесь, что сейчас сделали только хуже? – улыбнулся Артем. Не усмехнулся, как раньше, не оскалился с вызовом, не сделал ослепительную улыбку орудием эпатажа; просто улыбнулся, по-настоящему прочувствовав все те слова, что на него стремительно обрушил своим острым говором Невзоров. Первоначально Артем хотел к нему чтобы узнать секрет успеха, чтобы показать остальным, что он действительно может добиться даже невозможного, попав к Владимиру Петровичу; но в ту минуту он отчетливо понял, что теперь хочет к нему из-за всех тех слов, что он ему наговорил в запале. Эти дурацкие, наивные идеалы правды и чести, которые, как был уверен Артем, не разбиваются о скалу первого же грязного дела только в советском кино и зарубежных сериалах, самым дурацким образом задевали что-то в нем. В институт он пошел из-за них же, но, что было простительно в семнадцать, к пятому курсу он считал уже попросту глупым – все эти представления он тщательно выкорчевывал из себя все прошедшие годы. Начал вытрясать сразу же, беспощадно, как только увидел этот же глупый, жалко выглядящий со стороны огонь в одногруппниках, такой наивный и банальный, что зубы тоскливо сводило от одного взгляда на них. Сейчас Артем с ужасом понял, что всё это, оказывается, осталось в нем – только затихло, затаилось, пригнуло все свои головы к земле; молчаливо заматерело, проросло цинизмом и реалистичным взглядом на мир; но никуда, никуда, решительно никуда не исчезло. Невзоров, тем временем, неожиданно продолжил, сменив тему: - И Юля это всё специально вам говорит. Кому про шантаж, кому про то, что её отец устроил, теперь вот – что спала со мной, - он даже улыбнулся, словно последнее было чем-то очень забавным. Нонсенсом. Впрочем, улыбка, с которой он упоминал Юлю в течение дня, как заметил Артем, была самым теплым и человечным, что он видел в лице Невзорова. - Чтобы все про вас, олухов, сразу ясно было, - продолжил тот. - Многие, как приходят, с порога шантажировать пытаются – про таких все понятно сразу становится, даже времени на отсев тратить не приходится. - Я вас не шантажировал, - сразу перешел в агрессивную оборону Артем. – Даже не думал. - Не думал? – сощурился тот недоверчиво. - Нет. - Ах да, - хмыкнул майор. – Ты просто сказал, что готов пройти тем же путем, что и она. Вернее, тем же путем, что ты предполагал для неё. Хочешь сказать, что это очень чистый и профессиональный подход? Легкость, с которой тот переходил от настоящей серьезности к замаскированной издевке, сбивали с Артема спокойствие. Наверное, на допросах такое качество майора было невероятно полезным. Плохой полицейский, издевающийся полицейский – един в двух лицах. - Это новаторство, - в тон ответил ему Артем, вскинув подбородок. – Можно подумать, к вам много стажеров мужского пола с таким приходило. Повисла неожиданно неловкая тишина, за время которой Артем успел пару раз себя проклясть последними словами: в конце концов, то и дело вскидывавшее в нем голову желание вызывающим образом камин-аутнуться перед взрослыми серьезными людьми, чтобы тех смутить, задеть, опять давало о себе знать. Оно просыпалось всегда в самый неподходящий момент, острое, дразнящее, как бритва. И иногда побороть его было чертовски трудно: так и подмывало посмотреть на лица этих людей, когда он выплюнет правду им в лицо, и неважно, что будет дальше. Это было сродни тому ощущению, когда смотришь с высоты моста на морщинистую гладь реки, вцепившись напряженными пальцами в перила, и так и тянет расцепить руки, перекинуться рыбкой через ограду – навстречу волнительной пустоте падения, от которой сладко и холодно екало в груди. И иногда это желание было так же опасно. - Ладно, - Артем же и нарушил тишину, - как минимум меня стоит взять потому, что я хорошо разбираюсь в людях, - в ответ на вежливо вскинутую бровь он смущенно пояснил: - Я одно время не хотел идти в юристы, хотел психологом стать, так я столько литературы перечитал в старших классах – самому страшно становится. Уж вы-то должны понимать, как важно в этой работе хорошо разбираться в людях. Невзоровская бровь поднялась еще чуть выше, словно в снисходительном изумлении. Мол, какие удивительные вещи знает этот волшебный говорящий мальчик. - Ну, - сердито продолжил Артем, - умение распознавать правду и ложь, все прочее. Я даже какую-то заумь про когнитивные стили читал, не только Фрейда, как вы наверняка подумали. - Что, начитанный, - усмехнулся тот, - расскажешь мне, что я латентный гомосексуал, и в этом все дело? Артем вздрогнул, а потом вдруг сощурился, не поверив, и расплылся в довольной улыбке. Сердце тревожно стукнуло где-то в горле, потому что Артем очень боялся ошибиться, но осторожно ответил: - А знаете, вы сейчас сами себя подставили, - он внимательно вгляделся в строгое лицо Владимира Петровича. - Я ничего про это не говорил. Вы же сами, как следователь, прекрасно знаете, что если предоставить человеку паузу – он сам все скажет, и куда больше нужного. - И даже мою шутку будешь толковать именно так? – быстро, слишком быстро, на взгляд Артема ответил вопросом тот. И слишком сдержанно. В конце концов, пусть непосредственного полевого опыта у Артема было мало, но учился он старательно. Преподавателей слушал внимательно. Книжки читал, и про допросы тоже. - А шутка ли? – вежливо, холодно улыбнулся он, на секунду показывая свое настоящее, далеко не такое милое и паясничающее лицо. – Почему же сразу про это? Не про комплекс неполноценности, который гонит вас вперед и кучу других трудоголиков, не про идеализм – а сразу про пидоров? Даже не про другие сексуальные девиации? Артем торжествующе рассмеялся, заметив, как тот на секунду напрягся, совсем, совсем неуловимо – не заметить, если не знать, на что смотреть. Артем знал, хотя догадка всё еще с трудом укладывалась у него в голове. И бил прицельно, чтобы удостовериться. - Неприятно? – словно уточнил он. - Неприятно, когда так называют? В том-то и дело. Вы горазды всех идиотами звать, а тут вдруг нейтрально так, политкорректно. Несмотря на то, что я вас очевидным образом раздражаю. Да еще и даже не то что не «гомик», не «гомосексуалист» сказали, а еще тоньше, точнее, - лицо Невзорова не выражало уже ничего, кроме откровенной скуки, и Артем продолжил, все более уверенный в собственной правоте. - Знаете, люди обычно разницы не чувствуют. Только те, кому по-настоящему важно, чтобы не было этого маленького окончания, клеймящего ориентацию болезнью. Личный интерес, так сказать. Повисла пауза. Артем ждал чего угодно: попытки обратить все в шутку, отповеди, признания… Ответом ему стало короткое, бесцветное: - Проваливай. Невзоров поднялся с кресла и встал, угрожающе, слегка нависнув над Артемом. - Я мог бы тебе объяснить, насколько ты неправ, - тихо, отчетливо сказал тот. – Но я уже чертовски от тебя устал. Слезь со стола и проваливай из отделения, психоаналитик херов. - Я так не думаю, - с вызовом вскинул голову тот, тоже чуть подавшись вперед, соглашаясь на негласное противостояние. В конце концов, терять ему было уже нечего – на стажировку его и так не брали, судя по всему. Почему бы и нет, подумал он. А потом ухмыльнулся, поднял руку и раскрытой ладонью коснулся чужой теплой, почти горячей щеки, колючей от пробившейся за день щетины; щетины такой же бесцветной, как и волосы майора Невзорова.