Sing

За окном светит луна, время позднее – уже давным-давно перевалило за полночь. В Хижине Чудес очень душно, воздух насквозь пропитан запахом дерева и сгущёнки, словно этот аромат – какая-то особенная печать, свойский знак этого дома. Пасифике непривычно понимать, что бывает и так: запах сгущёнки, который впитали стены, услышать можно, а тишину – нет. То часы тикают громче положенного, то Пухля хрюкнет посреди ночи, вставая с отведённого ему у кровати Мейбл места, то ещё что-нибудь… И Пасифика понимает, что это просто волшебно. На чердаке Пайнсов друг напротив друга стоят две кровати, пристроились рядом с ними прикроватные тумбочки, заваленные самым разным барахлом. Да и в целом эта комната – по сути дела всего лишь огромная кладовка, полная самого разного хлама, в котором каким-то чудом Мэйбл и Дипперу удалось отыскать место для сна. Пасифика сидит на одной из этих старых скрипучих кроватей, смотрит в окно на эту глупую луну, и никак, ну вот никак не может понять, как же вдруг так всё сложилось. Она вертит в руках красное яблоко и всё никак не решается откусить. Рядом с Пасификой суетливо хлопочет Мэйбл – то лёд к её ободранной коленке приложит, то спросит в тысячный раз, не хочет ли она пить, или, может быть, есть. Откуда-то снизу слышится храп мистера Пайнса, и Пасифика вдруг понимает, что, чёрт возьми, она не знает наверняка – храпит Пайнс старший или Пайнс младший. И от мысли, что это вполне может быть и Диппер, Пасифике до колик смешно становится. Подумать только – такое маленькое тельце, а столько шума!.. …столько шума в доме, в котором, наверное, никогда не бывает тихо. - Не болит? – вдруг спрашивает Мэйбл, и Пасифика, возвращаясь в реальность, понимает, что очень болит – да только вот не коленка, а что- то внутри. И это «что-то» - явно не печень. Скорее всего, душа, заключает про себя Пасифика.

***

- Выпрями спину, Пасифика Нортвест! Вокруг – обитые бордовой тканью стены, многочисленные предметы мебели, бесполезные украшения, статуи, вазы. Под ногами – мрамор, над головой – высокий, символичного белого цвета потолок, ставший её безумием. Она боится смотреть вверх, в бездну белого цвета, и вместо этого смотрит на портрет своих родителей, что висит прямо перед ней. Она пытается держать спину достаточно прямо – корсет сдавливает всё тело, дышать практически невозможно, а каблуки, на которых уже нет сил стоять, дают ей понять, что ещё пара минут – и она грохнется с пьедестала в ноги к отцу. В животе урчит – она не ест уже второй день, «потому что не заслужила». - Пожалуйста, отец, хватит, - хриплым голосом выдавливает Пасифика, и каждое слово, каждый слог стоит ей страшных усилий, - хватит. Я устала, папа. Её отец отвешивает ей очередную пощёчину, и на этот раз она теряет равновесие, каблук предательски соскальзывает – с невысокого пьедестала Пасифика падает на мраморный пол, больно ударяясь головой. Она осмелилась назвать его «папой». - Завтра у нас будут гости, - сухо произносит её отец, отворачиваясь, - встанешь в шесть утра. Если ты не научишься подобающе держать стан, придётся запереть тебя в подвале на день. Позорище, не ребёнок. Полнейший провал и унижение! Он говорит это, и уходит. Он открывает перед собой двери зала, и, даже не обернувшись, просто уходит. Пасифика снимает туфли и чувствует адскую боль от облегчения – пальцы её ног в крови. Отец дал ей туфли на два размера меньше, аргументируя это тем, что «женские ножки должны выглядеть как можно миниатюрнее» – Пасифике больно, кожа жжётся, словно облитая раствором серной кислоты, или ещё какой-нибудь гадостью, которую они проходят на ненавистных уроках химии. Оторвать бы эти расцарапанные пальцы к чертям и сварить бы из них суп, да затолкать самой же себе в глотку – ешь себя, ешь то ничтожество, коим являешься, ешь и захлёбывайся своим позором!.. Она с семи утра до девяти вечера стояла тут, отрабатывая осанку, репетируя походку, речь и поклоны – и теперь вот упала. А в мыслях одно – лечь спать, лечь спать, лечь спать и никогда не проснуться… Когда же её отец успел стать таким строгим к ней, таким холодным, словно кусочек льда в стакане виски? Только пару лет назад он относился к ней снисходительнее, а потом – бах! – и всё совсем неожиданно изменилось. Он понял, что его дочь – дырка в ковре, седой волос в чёрной гриве, прыщик на идеальном личике. Он понял, что его дочь – ошибка. Точнее, он решил так для себя. И решил, что она виновата во всех его бедах. Она – плохо. Она – гадко. Она – его самое огромное унижение. И она это чувствует. Не знает, правильно это или нет – но чувствует. Корсет сдавливает грудь, но у неё просто не хватает сил его снять – она поднимается на ноги, и, оставляя на полу следы крови, идёт в сторону лестницы. В конечном итоге она тихо стонет, словно раненый зверь в предвкушении последней агонии, и падает, падает лицом вниз. Над нею бумажным ветром ястребиных перьев шуршит ненавистная и такая пугающая тишина. Так темно, так холодно и так пусто. Она одна, и никто, никто не поможет подняться. Дальше ей приходится ползти. Ползти, преодолевая ступеньки и стараясь не кашлять, стараясь не задохнуться пылью времени, которой пахнет тишина. По длинному красному ковру, словно по кровавой дорожке в низовья Ада, будучи куклой Вуду, созданной своим отцом, она доползает до двери своей комнаты – пытается дотянуться до ручки, и, наконец, когда ей это удаётся, заползает к себе. Она вдыхает запах фантомной пыли, запах злости и запах страха. Кое-как запирает дверь, и, даже не включая свет, просто утыкается лицом в ковёр. И начинает плакать – как и каждый вечер, прожитый через «не хочу», прожитый для галочки в очередном отцовском бланке. Она плачет навзрыд, но молча. Чтобы никто её не услышал, чтобы тишина продолжала создавать свои иллюзии вокруг неё. Пасифика знает, что она – пленница, вечная и не имеющая прав на свободу пленница тишины. Она боится такого вывода, но ничего не может с собой поделать. Будто ей не пятнадцать вовсе, а снова пять. И вот так, через слёзы и через боль, почти каждый чёртов день. Отец ненавидит, когда Пасифика не слушается его. Когда у неё что-то не получается. Ей вспоминается день, когда он чуть не удушил её ремнём за то, что она недостаточно выразительно его поприветствовала. Ей вспоминается вечер, когда он подпалил её волосы пламенем свечи, потому что она за обедом, наливая ему вино, капнула на скатерть. Ей вспоминается ночь, когда он ударил её головой о стол, потому что она встала попить воды и разбудила его громкими шагами. Ей вспоминается ночь, когда он запер её в шкафу, где пахло какой-то жутко мерзкой мятной мазью от боли в суставах. А ещё ей вспоминается ухмылка её матери, которая никогда, ни разу не пришла к ней на помощь. И каждый раз, когда отец наказывал Пасифику, над нею, словно судья, словно посланник Преисподней, стояла, склонив свою тёмную голову, тишина. Отец закрывал ей ладонью рот, чтобы не кричала, а тишина разрасталась вокруг, шептала ей проклятья, и Пасифика совсем скоро просто разучилась кричать. Тишина давит на голову, падает самыми тяжкими мыслями на сознание и разрывает изнутри самым яростным и мерзким червяком животного ужаса. Пасифике нельзя было нарушать тишину, и она это знала. Каждый промах вёл за собой новое наказание. Она итак пережила слишком много и слишком быстро лишилась детства, а теперь ещё и эти репетиции приветствия гостей, и эти ужасные каблуки. Пасифика знает, что отец запрёт её в подвале – и ей становится так больно и так страшно, что она кусает себе запястье, чтобы хоть как-то сменить эпицентр боли. Она снова пытается моральный ужас заменить на физический, изменить ход своих мыслей, и, может быть, даже стать тем, кем её пугали в детстве. Каким-нибудь уличным шарлатаном, простаком, рабом богатых, который живёт на сущие копейки, не может позволить себе лишней корки хлеба на обед… но всегда улыбается, и всегда, всегда шепчет всему миру, что жизнь прекрасна. И шепчет никак не себе – ведь сам-то он итак уже это знает. Пасифика плачет, глотает слёзы, до крови прокусывает запястье… а потом совсем внезапно для себя срывается. Не было никакого «спускового крючка», никто не пнул её под зад, мотивируя прыгнуть с этого обрыва, нет – капля за каплей, поселившись в её слезах, тишина напугала её до той степени, когда больше уже просто нечего становится терять. И Пасифика, осознав это, вскакивает на ноги, включает свет, находит ножницы на своём письменном столе – и режет на себе чёртов корсет, режет платье, царапает острыми ножницами кожу. Останавливается на миг, смотрит в отражение – и видит, видит свои ноги в крови, видит заплаканную себя, видит давно уже исчезнувщие, но отпечатавшиеся в памяти синяки на шее от ремня отца… на секунду задумывается о последствиях… …и продолжает. Садится на корточки перед большим зеркалом и одним движением отрезает себе волосы – криво, под углом и совсем чуть-чуть – всего пять сантиметров справа и около четырёх слева. Косо и неровно, почти несущественно. Но отрезает. А потом даёт волю всему своему безумному страху вырваться наружу – то ли в попытке освободиться от него, то ли в попытке уйти в него с головой. Она хватает из шкафа куртку, джинсы, какую-то майку… кидает в рюкзак пару комплектов нижнего белья, расчёску, духи, кошелёк, какие-то мелочи. Она делает всё в абсолютной тишине и в такой же тишине решается, наконец, сделать то, о чём постоянно думала, но боялась признаться себе. Пасифика выключает свет в комнате, натягивает на ноги носки, берёт в руки кеды – и прыгает со второго этажа. Попадает в мягкие кусты какого-то растения – а затем вскакивает на ноги, едва сдерживая себя, чтобы не сморщиться от боли, и бежит. Бежит, сама не зная куда. Да ей и плевать по большому счёту. С шорохом кустов, с криком вечерней птицы в её сердце прокралась долгожданная надежда спастись от убивавшей её всё это время тишины. Она просто бежит, послав к чёрту аристократическое воспитание, манеры, да и весь этот золотой мир, сковывавший её так долго, ставший её мучением и её тюрьмой. Бежит от тирана, сделавшего её своей рабыней, бежит от матери, нежелающей её защитить. Она бежит через лес – слышит крики каких-то диких зверей, чей-то зловещий шёпот у самого уха, видит бесформенные тени перед глазами… и ей хорошо. Вокруг неё уже не пусто – и пусть ей страшно, она всё-таки сумела убежать от тишины, бившей её плетью ужаса и смятения. Пасифика бежит, глотая слёзы, падает, но снова поднимается и бежит, будто боясь, что её вот-вот догонят – и весь мир, вся эта шумная лесная ночь и лазурного цвета луна над головой, всё исчезнет во мраке поглотившего её тихого и беспросветного кошмара. Пасифика бежит от всего, и в первую очередь – от самой себя. И прибегает. Через лес, через голоса деревьев и обитающей в этом лесу нечисти, прибегает к дому Пайнсов. Там до сих пор горит свет, оттуда слышится смех – силуэт Стэна Пайнса весело пляшет в свете настольной лампы, и слышно, как хохочет над ним эта дурочка Мэйбл, которая когда-то была главной соперницей для наследницы семьи Нортвест. Да только вот сейчас уже Пасифика не наследница никакая. И больше ей не завидно, нет. Ни холодно, ни горячо – просто как-то грустно, и в боку колет от долгого бега. Она внезапно осознаёт, что потеряла рюкзак и кеды где-то по пути, но ей уже всё равно. Пасифика не понимает, как оказалась здесь, что привело её сюда – и она, не зная, что делать, просто садится на корточки, спрятавшись в кустах, и начинает беззвучно плакать, уткнувшись лицом в свои ободранные и расцарапанные ладони. Тишина уже протягивает к ней свои многочисленные, разных размеров и форм руки, готовая проглотить девушку с головой, готовая покарать за побег… Но тут Пасифика слышит, как прямо перед ней громкое «ме-е-е!» издаёт козёл, уставившийся на неё в упор. Она поднимает глаза и видит рогатое существо, добродушно жующее траву. Тишина отступает, и вместо неё в сознание Пасифики врывается скрип открываемой двери и наставление Стэна Пайнса, гласящее: «Эй, Мэйбл, глянь-ка пожалуйста, чего это зверьё до сих пор не дрыхнет!». Пасифика видит, как Мэйбл, как всегда весёлая и счастливая невесть от чего, выходит из дома и топает в сторону животного, и с каждым шагом улыбка её становится всё слабее, в конце концов превращаясь в гримасу искреннего удивления. Пасифика снова закрывает лицо ладонями. - Что? – слышит Пасифика, и, не отрывая взгляда от разодранных ладоней, делает вывод – Мэйбл определённо её заметила. Пару секунд близняшка Пайнс молчит, словно не веря, а потом резко вскрикивает: - Пасифика! Отталкивает козла в сторону, падает на колени рядом с Пасификой… и крепко-крепко обнимает её, прижимая её голову к своему плечу. - Господи-боже, что с тобой? Какой минотавр напал на тебя? – она зарывается носом в её волосы и сама чуть ли не плачет, - всё хорошо, слышишь? Мы поможем, обещаю… Диппер! Из дома доносится недовольное ворчание, но после того, как Мэйбл кричит снова, на этот раз ещё громче, её взволнованный брат выбегает из дома – и, видя Пасифику, измазанную грязью и кровью, с ветками в спутанных волосах, быстро понимает, что нужна его помощь. Он без лишних вопросов подбегает к ним, помогает Пасифике встать – а потом, понимая, что дальше идти она не может, просто поднимает её на руки и несёт в сторону Хижины Тайн. И Пасифика отказывается верить, что мистер Пайнс, тот самый скряга Стэн, увидев её в таком состоянии, бежит за аптечкой и велит детям присмотреть за «мелкой Нортвест, пока я не найду нужное оборудование». - Всё будет хорошо, - шепчет Мэйбл, розовым платочком вытирая слёзы с лица Пасифики, сжимая её ладонь. Диппер идёт в кухню, и, возвращаясь со стаканом воды в руках, протягивает его охрипшей Пасифике – она молча берёт его в руку и залпом осушает. Ей становится больно, когда Стэн йодом смазывает её ободранный локоть и бинтует одну из разбитых коленок. Джинсы у Пасифики уже порваны – так что Мэйбл даже не спрашивая обрывает их, укорачивая до уровня шорт длиною чуть выше колена. Пасифике больно, стыдно и грустно. Но вместе с тем Пасифике становится нереально и заоблачно здорово внутри. Она вдруг перестаёт чувствовать себя ничтожеством так же внезапно, как начала. Бинта на второе колено не хватает – тогда Мэйбл просто прикладывает вату, останавливая кровотечение, и так мило улыбается при этом, что у Пасифики внутри всё переворачивается. Диппер убирает из её волос листья и ветки. Пальцы ног Пасифики Мэйбл бережно обрабатывает спиртом и каким-то лекарством, после чего протирает их ватой – и если б не мелкие царапины, можно было бы подумать, что крови не было и в помине. Все прошлые их обиды сами собой словно бы испаряются. То было раньше, когда они были совсем детьми – а сейчас каждый из них осознаёт, что нужно помочь попавшему в беду приятелю. Да, теперь уже приятелю. - Вот и всё, - смеётся как-то нелепо Диппер, опуская глаза, - встать можешь? - Угу, - выдавливает из себя Пасифика, да так тихо, что её почти не удаётся расслышать. - Идём, умоешься, - предлагает Мэйбл, протягивая ей руку, - и я уложу тебя спать. Дядя Стэн, ты ведь не против, если она останется на ночь? - После Гренды и Кенди мне уже ничего не страшно, - пожимает плечами мистер Пайнс, - только не мешайте мне смотреть телевизор. Пасифика коротко кивает, выдаёт искреннее, но снова очень тихое «спасибо», которое Стэну чудом удаётся услышать, и идёт, держа Мэйбл за руку, в сторону ванной комнаты. Хижина Чудес заметно отличается от поместья её родителей – скромная и такая дряхлая, будто вот-вот развалится, такая маленькая и такая простая… И уютная чуть ли не до слёз. Такая уютная и такая родная, что хочется остаться здесь навсегда. А самое главное – громкая. Скрип половиц, шуршание ковров, звонкий голос Мэйбл, рассказывающей какие-то шутки, болтовня Стэна и Диппера вперемешку с криками телевизионных ведущих – Пасифике вдруг становится так тепло и так хорошо, что она мечтает остаться тут и никуда, никуда не уходить. А ещё держать Мэйбл за руку, не отпуская ни на минуту. Мэйбл кидает в ванну захваченные с собой грязные носки Пасифики, в которых она бежала, зная заранее, что Диппер постирает их, как только зайдёт сюда. Мэйбл открывает кран раковины, и её смех заглушает журчание холодной воды, льющейся прямо в заржавевшую старую раковину – и Пасифика смеётся ей в ответ, но так тихо, что Мэйбл не удаётся заметить этого. - Я сейчас, - весело улыбаясь, говорит близняшка Пайнс, и не успевает Пасифика опомниться, Мэйбл уже скрывается за дверью, оставляя её одну. Пасифика умывается и вдруг в нос ей ударяет запах сгущёнки. Она не понимает, откуда он, но осознаёт, что он следует за ней с самого порога. Додумать и сделать какой-либо вывод она не успевает – на пороге появляется Мэйбл со стопкой одежды и полотенцем в руках. Пасифика хочет было попросить разрешения принять душ – но понимая, что сил на это у неё нет, закрывает кран, и вопрошающе смотрит на Мэйбл. - Держи, - Мэйбл протягивает ей полотенце, - вытри лицо. Я принесла тебе переодеться. Пасифика с благодарностью смотрит на неё, быстро вытирается и берёт в руки выданную ей одежду. Она сначала стесняется, но потом забывает о стыде – снимает с себя футболку и бюстгальтер, просто-напросто отворачиваясь от Мэйбл, и последняя отмечает про себя, что у Пасифики до невозможности красивая спина и совершенная в своей форме, словно бы кукольная талия. - Стой, - перед тем, как Пасифика решает натянуть на себя выданную ей футболку, говорит Мэйбл, - наклонись над ванной. И Пасифика наклоняется, и, что ей несвойственно, даже не спорит – хотя, по сути, она ведёт себя смирно вот уже второй год. Второй год беспрекословного послушания и вечного раздражения, как под наркотиками. Мэйбл вытаскивает из небольшого шкафчика ножницы, и, без стыда разглядывая обнажённое тело блондинки, поясняет свои действия: - Я вижу, что ты постриглась, и вижу, что сама. Дай подровнять. Я всё-таки гений искусства! И, не дожидаясь разрешения, начинает срезать волосы. Срезает довольно много – так, что Пасифика остаётся стриженной под каре. Зато очень ровно и аккуратно, что неимоверно радует блондинку – будто бы здесь, в этой ванной комнате она только что навсегда распрощалась со своим прошлым. Она вдруг начинает чувствовать себя самой важной персоной на всей планете, и важной не просто так – важной для Мэйбл. Только это не то высокомерие, с которым она когда-то жила бок о бок, нет – с неё уже хватит. Сейчас это самая настоящая благодарность. Когда Пасифика, попутно благодаря Мэйбл, надевает красную футболку со звёздочкой в центре и стягивает с себя шорты, чтобы надеть вместо них полосатые штаны, Мэйбл невольно поражается этой грации движений и худобе длинных ног. Вообще, Мэйбл никогда не отрицала, что Пасифика довольно красива, но Пайнс и представить не могла, что блондинка может быть ещё прекрасней, когда на ней почти нет одежды. Да она и не думала никогда о том, как может выглядеть хотя бы частично обнажённая Пасифика. - Пойдём, - выдаёт, вырываясь из своих мыслей, Мэйбл, когда Пасифика бросает в ванну свою грязную и изорванную одежду, - я сказала Дипперу, чтобы он сегодня спал внизу. Мы освободили тебе место на чердаке. Пасифика молчит. Мэйбл выдаёт очередную шутку, но, понимая, что это было лишним, без лишних слов ведёт Пасифику на чердак. Свет здесь выключен за ненадобностью – луна делает своё дело, и её освещения вполне хватает. На чердаке к запаху сгущёнки присоединяется запах дерева и запах солнца – Пухля уже спит, и Пасифика садится на кровать Диппера, а Мэйбл, погладив по пути свинку, усаживается на свою. На прикроватной тумбочке рядом с местом мистера Пайнса младшего стоит ваза с фруктами, и Пасифика смотрит на неё, не зная, хочется ей есть или тошнить. Они с минуту молча сидят друг напротив друга – Мэйбл головой кивает на вазу с фруктами, что стоит на тумбочке у кровати Диппера, и когда Пасифика решается взять оттуда красного цвета яблоко, спрашивает наконец: - Что же с тобой случилось? Пасифика вертит фрукт в руках, и, собрав всю волю в кулак, очень тихо рассказывает – об отце, о каблуках, о запахе мерзкой мятной мази и о тишине. Мэйбл слушает её и в горле застревает комок. Хочется помочь и защитить… но она может только слушать, сочувственно кивая в ответ.

***

Когда Пасифика заканчивает, Мэйбл встаёт на ноги, делает вид, что ничего не происходит – хлопочет рядом, спрашивает, не болит ли колено… Пахнет сгущёнкой и деревом. - Болит, - уже вслух, после того, как Мэйбл спросила в третий раз, выдаёт Пасифика, по-прежнему не решаясь укусить яблоко, - только не колено. И в конечном итоге, когда Пасифика выдаёт, что болит что-то внутри, садится рядом и обнимает её. Так же крепко, как и около часа назад во дворе. - Жуй, - выдаёт Мэйбл, не отпуская её, - жуй, чёрт возьми, яблоко, жуй столько, сколько захочешь фруктов, плачь так громко, как посчитаешь нужным, и кричи столько, сколько потребуется. Пожалуйста. Только бы тебе сейчас стало легче. Пасифика кивает. Она послушно кусает яблоко, а потом ещё, ещё и ещё, долго и смачно жуёт, и, покончив с ним, кидает огрызок в рядом стоящее маленькое ведро для мусора. Она следом ест банан, до которого дотянуться получается с огромным трудом, ведь Мэйбл её не отпускает, а за ним – грушу, и, сопровождаемая теперь уже довольным урчанием живота, пытается закричать… но у неё не выходит. - Я разучилась, - шепчет она Мэйбл на ухо хриплым и подавленным голосом, - разучилась быть собой. И, уже совсем, совсем неожиданно для себя и для Мэйбл выдаёт: - Прости меня за всё. Пухля переворачивается с одного бока на другой, шумит его подстилка – Мэйбл крепче обнимает Пасифику, целует её в макушку и произносит: - Всё хорошо. Уже. Они вдвоём ложатся, не отпуская друг друга, и Пасифика, уткнувшись в шею Мэйбл, чувствует запах сладкой ваты – её свитер колется, её волосы лезут в глаза, но Пасифике вдруг становится так хорошо и так легко, что она обнимает Мэйбл в ответ. Мэйбл красивая – даже в темноте. У неё безумно красивые волосы, лицо, руки, и самое обворожительное в ней – это её улыбка. Пасифика думает об этом и злится на саму себя – они ведь раньше были с Мэйбл соперницами. А теперь она открыто сама себе признаётся, что, чёрт возьми, она всегда завидовала Мэйбл. И немножко, совсем капельку, с самого начала была в неё влюблена. Собственно, у девушек так и принято – влюбляться в других девушек, не осознавая этого до конца. Уже далеко за полночь – а они не спят. Они разговаривают обо всём, абсолютно о чём угодно, лишь бы не подпускать к себе тишину. Мэйбл касается холодными пальцами тёплой спины Пасифики, вдыхает её запах и понимает, что спать ей совсем не хочется. Они болтают ночь напролёт, понимая, как же сильно они, оказывается, похожи друг на друга. Мэйбл вдруг понимает, что её с вечера не покидает одна мысль. Ей бы хотелось сейчас сделать то, о чём она никогда раньше не думала. Откуда-то снизу раздаётся храп Стэна, или, может быть, Диппера, Пухля ворочается на своей подстилке… и Мэйбл, что собственно и присуще ей, делает то, что хочет – но сначала, как и обычно, спрашивает, пусть и не нуждается в ответе: - Можно я тебя поцелую, Пас? Пасифика молчит, и Мэйбл на секунду забывается, начинает жалеть о сказанном, уже успевает сослаться на бред недосыпа и выругаться про себя… Но тут Пасифика первой подаётся вперёд, движимая той же самой, что и у близняшки Пайнс, мыслью. Она целует Мэйбл, целует нежно и трепетно, так, словно её губ касается нечто самое хрупкое и прекрасное во всём мире – целует осторожно, совсем ненастойчиво, медленно и одними только губами. Мэйбл целовалась лишь раз, Пасифика – больше десяти точно. Но ни та, ни другая не испытывали такого блаженства до этого момента. У Мэйбл губы на вкус как мёд – и Пасифика тает, буквально тает в её руках. Ей становится так приятно, так тепло и так просто, что все проблемы окружившей её реальности мигом отошли на второй план. Когда она отрывается от Мэйбл, она не успевает даже пары секунд передохнуть – на этот раз первой целует близняшка Пайнс. Сейчас она уже настойчивее – языком обводит контур губ Пасифики, касается её языка, проникая внутрь. И так – бесчисленное количество раз, долго и много. Может час, а может – чуть дольше. Они просто лежат и делают то, что хотели – Пасифика касается губами щёк Мэйбл, последняя целует руки блондинки… и ни на один миг не воцаряется тишина. То часы тикают громче положенного, то Пухля хрюкнет, то за окном закричит предвещающая рассвет птица… Их многочисленные поцелуи можно было свести к одному – прерывистому и очень долгому. А когда они, словно бы насытившись, будто по команде перестают целовать друг друга, вновь придаваясь ласковым и совсем ещё детским объятиям, за единственным окном чердака уже начинает подниматься солнце. Пасифика отказывается принимать реальность так же яро, как и отказывается её отпускать. Мэйбл, уткнувшаяся в её плечо и обнимающая её за талию, запах сгущёнки и дерева, тиканье часов и хрюканье Пухли – всё это, словно печать, оставленная домом Пайнсов, рухнуло на её плечи самой приятной и самой желанной тяжестью. И, принимая это как дар судьбы, сжалившейся над ней, Пасифика улыбается сама себе. - Знаешь, - шепчет она, и Мэйбл вопросительно смотрит на неё, - мне так страшно, что сейчас снова станет тихо. Мэйбл шумно выдыхает в ответ – и, понимая, что тишину впускать нельзя, не молчит, как могла бы, а отвечает: - В этом доме никогда не бывает тихо. И, сказав это, она резко вскакивает на ноги, и, пару секунд постояв, подождав, когда пройдёт темнота перед глазами, тянет Пасифику следом. Они бегут вдвоём по скрипучей лестнице, выбегают на улицу, и когда холод мокрой от росы травы касается их ступней, Мэйбл останавливается, встав лицом к восходящему солнцу, поворачивается в сторону рядом стоящей Пасифики и произносит: -Запомни. В этом доме никогда не бывает тихо. Из леса доносится пение птиц, шум листвы, в которой поселился ветер, журчание ручья и голоса каких-то магических существ – то ли гномов, то ли ещё кого. Солнце делится с ними ржавым летним светом, касается их лиц, целуя в носы, словно кошек. Пасифика улыбается небу, улыбается облакам-барашкам, и, самое главное - улыбается Мэйбл. Хотелось бы каждое утро встречать вот так - просто и легко, чувствуя траву под ногами и отдаваясь восходу. - Никогда, никогда в этом доме не было и не будет тихо! Уверенно произнеся это, и сжав руку блондинки ещё крепче, Мэйбл просто начинает петь. Негромко, может даже фальшиво, но всё же поёт так искренне и так по-доброму, что у Пасифики по спине дрожь пробегает. «Sing it up, boy you’ve got to see what tomorrow brings». Пасифика узнаёт эту песню и сама не замечает, как начинает подпевать, с каждым словом узнавая мелодию всё больше и отчётливее вспоминая текст. «Sing it up, girl you’ve got to be what tomorrow needs…». Мэйбл поёт всё громче, и Пасифика понимает, что она тоже. Ей удаётся повысить голос. У неё получается. «For every time that they want to count you out, Use your voice, every single time you open up your mouth». Мэйбл сжимает руку Пасифики, смотрит на восходящее солнце и улыбается во весь рот, позволяя своему голосу вырваться наружу со всей присущей ему звонкостью – и Пасифика понимает, что и ей удаётся запеть громче обычного, так громко, как она не пела никогда в жизни. «Sing it for the boys! Sing it for the girls! Every time you that you lose it Sing it for the world! Sing it from the heart! Sing it till you're nuts, Sing it out for the words That'll hate your guts! Sing it for the deaf, Sing it for the blind, Sing about everyone that you left behind! Sing it for the world, Sing it for the world!» Мэйбл кричит что-то вроде «браво», обнимает Пасифику и валит её на землю – они катятся вместе, смеясь, и понимая, что сейчас для них нет в мире ничего прекраснее этого самого громкого и самого радостного их смеха.

***

Когда они заходят в Хижину Чудес, растрёпанные, весёлые и счастливые, то застают у плиты ворчащего себе под нос Стэна, у ног которого вертится Пухля, а за обеденным столом – Диппера, увлечённого каким-то журналом. - Если вы проголодались, необязательно было орать об этом на весь город, - хмуро бурчит мистер Пайнс, но, не выдерживая, всё-таки улыбается девочкам, добавляя к своей недовольной реплике: - Доброе утро. Садитесь, завтракать будем. Пасифика усаживается на стул у окна, Мэйбл – рядом. - Тебе идёт, - улыбаясь, говорит Диппер, и Пасифике около минуты требуется понять, что он имеет в виду её новую стрижку. - Кстати, тебя уже ищут, - добавляет между тем Пайнс младший, вызывая у Мэйбл хитрую ухмылку. - Ох и весело будет, чувствую, а? - произносит она, под столом сжимая руку Пасифики, - эй, Пухля, прыгай к нам! И когда мистер Пайнс приносит троим подросткам и одному поросёнку огромную тарелку блинчиков со сгущёнкой, Пасифика говорит громкое и слышное всем «спасибо», да так искренне и так счастливо, что Стэн в ответ ласково взъерошивает её волосы, словно теперь и она ему стала племянницей. Новый мир, которому Пасифика пела этим утром, обещал ей уберечь её от всего. А Мэйбл, уплетающая блины за обе щёки и держащая её за руку, всем своим видом говорила, что даже если новый мир отвернётся от Пасифики, она всё равно отныне всегда будет рядом с ней.