Москва и Петербург

Была ещё одна встреча. В октябре пятьдесят третьего, когда части, уходившие на войну, шли прощальным маршем через Петербург. Граф оказался в толпе зевак случайно: просто свернул с одной из боковых улиц на Невский, где его и настиг этот шумный круговорот, а потом, со свойственной судьбе любознательностью выплюнул в самом первом ряду прощающихся. Евгений увидел Александра издалека. Тот стоял, провожая взглядом проходящих мимо кавалеристов. Он был в штатском — Евгений слишком привык называть так любой костюм, кроме мундира — и казался одетым проще, чем все окружающие его. Лицо графа почти не изменилось: только кожа стала темнее, а во взгляде поселилось провеянное всеми ветрами и промытое океаном глубокое спокойствие путешественника. Александр стоял, опираясь на черную трость с посеребренным набалдашником, и ветер трепал его отросшие черные кудри. Александр увидел Евгения, когда тот подъехал совсем близко. Он ехал верхом на высоком гнедом жеребце и держал повод одной рукой, расслаблено, но в то же время уверенно, как опытный наездник. Он очень возмужал, и мундир чрезвычайно шел ему, как и военная выправка в целом. Лицо его было бледно, а уголки красиво очерченного рта под лихими гусарскими усами опущены чуть презрительно. Они встретились взглядом всего на миг. Евгений поехал дальше, не обернувшись в седле. А Александр глубоко вздохнул, провел рукой по волосам — всё же этот жест не могло искоренить ни прошедшее время, ни пройденное расстояние — и долго ещё смотрел отсутствующим взглядом на проезжающих офицеров. Все они были красивы, хотя бы той красотой, что дает любому мужчине форма. Во взгляде у одних была радость, у других — надежда, у третьих — та особая, несколько томная тоска, что встречается лишь в глазах русских офицеров. И все они, поэты и храбрецы, шли на войну, пока ещё не представляя себе, что её назовут самой кровопролитной в старом добром девятнадцатом веке. Через три дня Александр уехал в Рим, а ещё через год — в очередную экспедицию. Океан вновь сомкнулся за кормой его корабля, и далекая Южная Америка раскрыла свои смертоносные объятья. В Париже было хорошо, несмотря на вновь пришедшего в пятьдесят втором императора. Барон Осман отстраивал город, специально расширяя проспекты, чтобы на них нельзя было установить баррикады. Однако история, как известно, второй раз повторяется в виде фарса, и освобождение, подлинная свобода была ближе, чем когда-либо, потому что побеждают те, кто хотят победить. И французы победили. Марсель был на баррикадах в сорок восьмом и перевязывал раненных. Марсель будет в осажденном Париже и спустя двадцать лет. Анри был убит на третий день революции. Татьяна после прощания с братом вернулась в Париж к Жану. В декабре пятьдесят третьего у Веры родился третий ребенок — девочка. Тогда письма с фронта ещё доходили, и Евгений очень просил в одном из последних не называть дочь Анной. Вера послушалась и выбрала другое имя — Мария. Ещё одни глаза открылись в мир, и это почти никого не тронуло. Признать колебания, вот что стоит сделать нам, потому что жизнь пунктирна, и не может человек быть вечно радостен, да и почему должен? Счастье, которое есть полнота без абсолюта, ждет каждого, кто готов открыть глаза. Жизнь тоскливее, чем зима на чердаке в Петербурге и радостнее, чем день торжества революции. Не может быть счастливого конца, ибо любой конец счастлив и не счастлив в один и тот же момент. Нет ничего выше и прекраснее мига соединения кончика сигары с пламенем, но и вынимать её из деревянной коробки, и курить до самой последней затяжки, и даже следить за полетом потухшего окурка — это тоже Жизнь. Всё пройдет — это верно, и всё вернется. А ещё вернее, пожалуй, то, что от всего этого можно просто отвернуться. Степь больше всего похожа на обычную жизнь. Не начинаются в ней страшные штормы, не появляются вдали миражи, не сияют до боли в глазах бескрайние льды, не встречаются страшные, забытые урочища и непобежденные вепри. В степи почти ничего не меняется: один только ковыль, причесанный ветром, стелется спокойно, безразлично. Всё как-то идет. Идут караваны к Карфагену, идут пьяницы на Сенную, идут века, идут дожди, идут большие напольные часы и маленькие, карманные, тоже идут. Идёт по степи цыганский табор, большой, многолюдный. Говорят на своем диковинном наречии, играют на скрипках и гитарах, распевают песни, успокаивают детей. На одной из ветхих телег сидит женщина в длинной юбке. Её лицо спокойно и умиротворено, она запрокидывает голову и поёт, и голос у неё неожиданно низкий, грудной, но красивый до того, что слёзы согревают высохшие на ветру глаза. Рядом с ней спит на соломе худенький мальчик лет пяти, а подле телеги шагает большеносый долговязый мужчина, у которого, несмотря на имя, означающее по-цыгански «рыжий», нет ни одного рыжего волоса на голове.