Серые снега Солстхейма

Голос жреца Мары, специально прибывшего из Рифтена, слегка подрагивал. Служителя Богини-Матери можно было понять – пускай он и проводил церемонии бракосочетания почти каждый день, Марамалу впервые доводилось венчать столь высокопоставленных особ перед таким количеством гостей. – Мара дала жизнь всему сущему и с тех пор присматривает за нами, как за детьми своими. Её любовь к нам научила нас любить друг друга. Её любовь показала нам, что жизнь, прожитая в одиночестве, и не жизнь вовсе... Ульфрик едва сдержался, чтобы не поморщиться: от нарочитой торжественности жреческих речей сводило зубы. Даже белокурой девчушке со светло-голубыми, наивными глазами, сидевшей в первых рядах, было ясно, что любовью в этом браке даже не пахнет. – Согласны ли вы по любви связать свои жизни вместе — сейчас и навсегда? – Да. Сейчас и навсегда. Он и сам удивился тому, как ровно и спокойно прозвучал его голос, словно не было той бури противоречивых чувств, что бушевала в его душе. – Согласны ли вы по любви связать свои жизни вместе — сейчас и навсегда? Буревестник почувствовал, как дрогнули пальцы его невесты, казавшиеся особо хрупкими в привыкшей к мечу мужской ладони. Для нее, действительно любившей Торуга, этот шаг был столь же тяжелым, как и для него. Вожак Бури воистину восхищался своей будущей женой: сочетаться законным браком с человеком, убившим дорогого ей человека… Не это ли высшая форма самопожертвования во имя своего народа? – Да. Сейчас и навсегда, – голос нареченной едва ли был громче шепота поземки. Ликующий гомон толпы взметнулся над площадью, спугнув птиц со шпиля Храма Богов. Напускная радость окружающих осела неприятной горечью на языке, заставляя губы кривиться в ответной фальшиво-счастливой улыбке. Крепче сжав ладонь Элисиф, Буревестник шагнул с высокого помоста навстречу лживым речам и холодным глазам. Имперцы были на удивление немногословны. Хаммерфеллский посол напротив, разразился длинной, витиеватой поздравительной речью, перевитой цветистыми иносказаниями. Ульфрик едва ли слышал хоть треть от сказанного, словно плавая в вязком тумане, и встрепенулся лишь когда к новоиспеченным супругам приблизилась делегация Солстхейма. Но вовсе не Адрил с неприкрыто-насмешливой ухмылкой на губах привлек внимание Маркартского Медведя, а женщина рядом с ним, чьи лиловые глаза навевали мысли о легендарной королеве Барензии. Легкий шелковый плащ, укутывавший покатые плечи данмерки, удерживала черная фибула изображавшая распахнувшую крылья птицу… Соловья… Незнакомка, едва заметно усмехнувшись, кивком головы указала куда-то за спины собравшихся на площади перед храмом. Подчиняясь молчаливому приказу завораживающих, как изначальный сумрак, глаз, Буревестник скользнул взглядом по высокому шпилю. И различил неясную фигуру, укрывшуюся в густой тени каменной стены, словно в объятьях родной матери. Верховный король чуть прищурил глаза, силясь разглядеть скрытое покровом полумрака. И, словно повинуясь безмолвной мольбе Буревестника, солнце, что весь день пряталось в пелене туч, бросило яркий отблеск на балкон. Ульфрик сдавленно выдохнул, рассмотрев запылавшие в солнечном свете огненно-рыжим длинные пряди, трепетавшие на ветру…

Я отдам тебе туманы над потоком, Тень сосны, что стоит одиноко, Три узла на ниточке суеверия, Я отдам на память о том, чего не было…*