Мы в ответе

      Первые несколько дней я был горд собой: характер, принципы – всё было твёрже монолита. Злорадно жил под девизом «Сбежал? То-то же, выкуси!» Хотя, при воспоминании о его безусловных талантах, подтверждённых бесившими меня полосами от ногтей на обоях, непоколебимо твёрдой была уже не только гордость. Потом незаметно девиз трансформировался во что-то матерное и несвязное, где почему-то я звался мудаком и как будто был даже не против, чтобы он хоть немного покусал меня.       Звонил Слав, звал в Корону. Я отказался. Клуб, «пивные» разговоры – всё это, словно из другой жизни. Но мы неплохо поговорили по телефону: за какие-то неведомые заслуги у Слава теперь из двух начальников-кровососов остался один, мать выписали из больницы.       – Я квартиру себе подыскиваю, – похвалился Слав.       – Никак с квартирантом подыскиваешь? – Слишком уж радостный голос был у него в трубке.       – Пошёл ты, Жек, я не смогу ни с кем жить!       – Сможешь, сможешь. Здесь главное – захотеть.       – У нас ведь всё нормально, Жек?       – Ты из-за своего жильца переживаешь? – рассмеялся я.       – Всё, надоел ты мне! Пока.       На работе запорол заказ – сгорел винт, а копии не осталось. Я никогда не делал резервную – проносило. Пришлось сидеть две ночи – восстанавливал сгинувшую вместе с жёстким диском вывеску. По-моему, даже лучше получилось. Может, мне начать работать по ночам? Хотя нет, по ночам надо спать, чтобы не накосячить второй раз, пропустив срок сдачи макета для чересчур понтовой консалтинговой фирмы. Что я и сделал на следующий день, после триумфальной сдачи дизайн-проекта вывески. Но была и хорошая новость: нашлась возможность объяснить заказчикам задержку в три дня, что и проорал шеф, тряся спасительной страницей договора перед моим носом. Правда, при условии подготовки презентации нашей стороной со сравнительным анализом ещё нескольких вариантов логотипа компании, разработанными, конечно, мной. Пришлось опять две ночи активно бодрствовать.       Когда я, обессиленный недосыпом и обескровленный регулярными вызовами на ковёр к начальству, совершенно утратил силу воли и уже не возражал против того, чтобы этот фальшивый Умка сожрал меня целиком, снова пришёл Сид.       Это была первая ночь, когда я лёг спать как нормальный человек: не за час до выхода из дома, а сразу после ужина. И только закрыл глаза, как резкий звук дверного звонка подбросил меня на кровати. Как запрограммированный, я пошёл открывать. «Звонят – надо открыть» – это единственное, до чего я смог додуматься. Повернув замок, потянул дверь на себя.       – О как! – Теперь он не стоял как киношный бодигард, и лицо у него уже не было таким непроницаемым. – Почему открываешь, не посмотрев?       – А с чего вы решили, что я не посмотрел?       – Ты слишком шумный, да и дверь, – он щёлкнул по ней ногтем, – бумажная. Зайду?       – Зачем... – я собирался сказать что-то умное или, может быть, язвительное, но запутался в вариантах и просто отступил в квартиру. За все бессонные ночи мой мозг превратился в сухофрукт.       Мы сидели на кухне за столом и делали вид, что пьём растворённые в кипятке коричневые гранулы. Кофе был неплохой, я именно такой пил обычно, но сейчас он не лез в горло. Почему не пил Сид? По-видимому, уважал только натуральный.       – Испугался?       Я понял, что он говорит о моей недавней встрече с его хозяйкой. Интонация, с которой Сид задал вопрос, и его такое домашнее простое лицо... Я хотел сказать правду, но вместо этого вылетело:       – Вот ещё!       – Она мо-ожет, – невпопад ответил Сид, кивнув каким-то своим мыслям, поднёс ко рту чашку и вернул её на стол, не сделав ни единого глотка, – и сама пыль в глаза пустит, и ребят натравит «бэз шума и пыли». Ты правильно сделал. Но... – он поболтал чашкой в воздухе, потом посмотрел в неё, – сделай чай.       – Есть чёрный, в пакетиках. – Дурак, я даже не спросил, будет ли он кофе.       – Давай большую кружку – есть такая? Три пакета кинь. Малгожата любит, когда всё так, как она хочет. Не потому... Ладно, неважно. Живи спокойно. Я чаёк попью и уйду.       Я, забив на свой кофе, разглядывал Сида. Он и правда молча пил чернильную от заварки жидкость, предварительно высыпав туда чуть не полсахарницы. Наконец отставив пустую кружку и поблагодарив меня, вышел в коридор. Я же устремился за ним с почти детским желанием подёргать его за пиджак и спросить, заглядывая в глаза: «Дяденька, а ты куда?» Переборов себя, для верности вспомнив, сколько мне лет, ограничился вопросом:       – Вы зачем приходили-то? Проверить, не уделался ли я со страху?       – Решил поиграть в мачо напоследок? – он обернулся и подмигнул мне. – Да, пришёл проверить, как ты здесь. Мишка просил. Вот ведь... никто и предположить не мог, что он будет этим... не того цвета. – Сид стоял у открытой двери. – Игорь бы его придушил своими собственными руками. Так что хорошо, что он не застал.       – Игорь?       – Отец Михаила. Так что с Малгожатой, можно сказать, ему повезло... – Сид запнулся и тут же продолжил: – в этом вопросе. Она женщина с понятием, современная. – Сид опять щёлкнул ногтём по двери. – Если ты надеешься, что он придёт, то – зря. Палеевы никогда не возвращаются к тому, что пройдено. То, что денег не взял – молодец, но он не оценит. Так что выкинь всё из головы и иди своей дорогой. За этим и приходил. Малгожата, в общем и целом, неплохая, но, сам понимаешь, лучше её не злить. Живи, пацан.       Мы стояли в моём подъезде, на лестничной площадке. Разговаривали. Был ли я рад? Михаил выглядел совсем уж незнакомцем: в костюме, при галстуке, в дорогущих туфлях. Я смотрел на его лицо, на губы, следил за тем, как он выговаривал слова. Кто это?       – Жень, может, отключишь уже голову?       – Зачем?       Тупее ответа не придумать, но и молчать не было сил – это ещё хуже. Одно то, что я мог смотреть на него после всего – для меня уже подвиг.       – Не важно, кто главнее, Жень.       – Причём тут это? – я не сдавался.       – Тогда в чём дело? Ты со мной как экзамен сдаёшь: то зажатый, то дёрганый. Не хочешь опять подобрать мне очки?       – Пошёл ты!       Ни разу в жизни я не краснел. Вообще не знал, что это такое. Но сейчас!.. Пришлось резко наклониться и начать поправлять идеально ровную штанину. Каким же я, наверное, казался ему тупым! Тупым и жалким.       – Жень, – он запросто сел рядом на пол и оторвал мои пальцы от брюк, – поговори со мной. Ты меня боишься, стесняешься?       Вот зачем он таким голосом разговаривает со мной? Значит, вот как воспитывают польские медведицы? И руку чего не отпускает?!       – Слышь ты, богатырь недоделанный... – я попытался вырвать пальцы. Десять раз у меня вышло!       – Ну и хорошо, – он потянул мою руку вниз, принуждая сесть рядом с ним, – хорошо, что не боишься. В таком случае, что? Ты так хочешь быть сверху, хочешь рулить?       – Что тебе надо?       Сидеть так близко, чувствовать его тело, поневоле вспоминая, как я скулил под ним, было невыносимо. Ощущение, что я предавал сам себя. Я должен быть главным, это я должен так участливо спрашивать, я должен усадить его рядом и держать его дрожащие пальцы, всё понимая. «Дрожащие?! Надо вытащить свою руку!» Я должен снисходительно улыбаться, слушая ответы и ощущая себя вожаком.       – Что ты хочешь услышать? Зачем ты вообще пришёл?       Уверен, он видел, что я веду себя как ребёнок, и еле сдерживался сейчас, чтобы не засмеяться в голос. Не видеть!       – Марго плевалась от тебя...       – Ага, королева, блядь! Эта медведица чуть кости мне не переломала!       – Так ты поэтому меня медвежонком называл? А я думал из-за имени, – он негромко засмеялся и сжал мою руку сильнее. – Ты тогда такой был...       – Заткнись!       Значит, тот самый «медвежонок» не просто так крутился тогда в моей голове. Я его назвал?.. Хотелось сбежать – так унизиться перед ним!       – Жень, ты можешь не думать? Не думать, не анализировать, не вспоминать о своих принципах. Ты понравился мне в тот день в оптике.       – Та… на кассе, сказала, что ты туда, как на работу... Стеснительный, ну и вообще... – Пока я говорил, стыд за те нечаянные нежности хоть немного притуплялся. Раньше за мной такого не водилось: я ни разу не называл Слава ни зайками, ни рыбками. Твою мать, чего сейчас-то развезло?       – Да, точно, я и правда там несколько раз был: то срочно пришлось уехать, то без бабла пришёл. А в последний раз ты подошёл. Похоже, я просто ждал тебя, как думаешь?       – Сейчас стошнит.       – Расслабься, я ж не в любви признаюсь. Жень, пойдём к тебе?       – Весь романтизм улетучился, смотрю. Теперь – ближе к телу, Цара-а-апка?! – я выплюнул обидное прозвище.       – Был не прав. Не повторится. Жень, пошли? Я замёрз и хочу чая, – он выпустил мою руку. Вот чёрт! – Ты мне понравился, показалось, что между нами... Одним словом – получится у нас с тобой. – Михаил поднялся с пола и провёл руками по брюкам, отряхивая подъездную грязь. – Может, тебе надо что-то решить для себя, я не знаю. А может, я ошибся.       Я всё так же не хотел его видеть, но всё равно смотрел, прячась за чёлкой – так незаметнее. Он протянул мне руку. «Ага! Я тебе барышня, что ли?!» И снова, как тогда, когда он, засыпая, лежал в моей постели, не дождавшись отклика, убрал её. Сделал несколько шагов к лифту.       – Жень, я завтра уеду из города. Марго в Вологду засылает. – Михаил, словно говорил всё это лифту – так сосредоточено смотрел на закрытые двери. «Сука, он так и уйдёт?!»       – Дитятко провинилось? Не всю чечевицу перебрал и потому будешь в другом замке учиться? – я не смог сдержаться, само выскочило.       – Ну почему же? Всю, – он усмехнулся и повернулся ко мне. – Жень, я давно закончил учиться. Это вроде командировки. Компания принадлежит нам поровну после смерти отца, вот мы и пытаемся вместе работать. Не очень получается пока. Тебе всё это не интересно, наверное?       – И сколько тебе? – со смесью разочарования и какого-то нездорового нетерпения спросил я. Так облажаться! С чего я взял, что он студент? Да и вообще!..       – Летом двадцать шесть будет. – Михаил достал телефон, посмотрел на экран и опять убрал его в карман. – Если ты решишь забить на попытки трахнуть свой собственный мозг, то позвони мне. Хочешь быть сверху, или как там ты это у себя в голове называешь, я не против... не против попробовать. Вдруг у меня получится, или, может, ты передумаешь?       Продолжая сидеть на полу, я смотрел, как он уходит по лестнице. Лифт он не вызвал.       Когда стало понятно, что выходя в коридор, я автоматически касаюсь белёсых вертикальных полос на стене, когда признался себе, что хочу провести рядом ещё несколько таких же, но чтобы он стоял сзади, чтобы слитно, вплотную, чтобы кожу на затылке стягивало от его дыхания, от ожидания... я позвонил.       Телефон недоступен: вне зоны, выключен. За несколько дней я успел наслушаться разных версий невозможности связи с ним. Потом бросил звонить, проклиная его телефон, плохое зрение и почему-то всю фармакологическую промышленность Европы. Мне было всё равно кого ненавидеть. Так – легче. Легче сдерживать злость и... тоску. Я осознал и смирился – скучаю! Скучаю по нему новому: спокойному, уверенному в себе, точно знающему, чего он хочет. И чего хочу я. А я хотел, очень хотел опять слушать его жёсткий шёпот мне в волосы, чувствовать руку на своём горле, ощущать, как застывает в предвкушении тело, ждущее его следующего приказа? Просьбы? Всё равно, главное, что после он будет во мне. Со мной.       Потом это стало единственным желанием.       – И что? – Мне похеру, что я не то собирался сказать ему. – Нормально тебе?       – Жень, что-то случилось?       – Да плевать мне на тебя! Ясно?       – Жень...       Михаил позвонил. Сам позвонил. И от внезапного облегчения, вылившегося из динамика вместе с его голосом, у меня сорвало стоп-кран. Какой-то частью себя я это понимал, но другая часть ничего не хотела знать. Только высказать, только выплюнуть всё, что мучало последние дни, что мешало снова стать собой, тем, который раньше всё понимал про себя.       – Плевать! Так не поступают, ясно?!       – Успокойся, Жень. Марго пообещала мне, а она слово, обычно, держит. Ты можешь...       – Марго? Какая Марго, ты, медведь хитрожопый! Ты сам меня... – Я понимал, что это форменная истерика, но заткнуться уже не мог. Намолчался, пока его не было. – Ты сам... Ты меня сломал! А теперь прячешься?!       – Жень, я приеду в конце недели, и мы поговорим. Обещаю.       – Ты что, думаешь, я буду сидеть и ждать тебя, как давалка последняя? Что ты о себе возомнил?!       – Женя... – сзади, в затылок словно кто дохнул морозно, обжигающе. Занемели, заиндевели губы, и всё тело окунулось в жар. – Сейчас – душ и спать, это не обсуждается. Завтра я буду первый, кого ты услышишь.       – Да.       Скинув звонок, я, чувствуя бивший меня озноб, ушёл в ванную комнату. «Надо в душ. Там ведь можно подрочить?» Спросил бы кто – зачем я это делаю? Я и сам не знал. Но ведь перед сном надо принять душ? Так все делают.       И он мне сказал.       Он будил меня каждое утро. А вечером перед сном я звонил ему сам. Это был мой распорядок дня. Я звонил, рассказывал, как прошёл день, каким гелем для душа я пользовался сегодня, выбирая из двух, стоявших на ванне, хвалился, что выкинул целую стопку древних Гратис, ругался на Индизайн, криво вставший на комп. Всё мне казалось важным. Он не перебивал, только спрашивал в конце:       – Сколько дней осталось? Подождёшь?       С каждым днём становилось яснее и проще: я привык к его голосу, смеялся над шутками, хотя до этого считал себя самым остроумным. Я ждал его. Это было само собой разумеющимся и поэтому больше не беспокоило. Мне нравилось, что он продолжал звонить каждое утро, как обещал, нравилось то, как он внимательно слушал. Я даже поигрался, пробуя границы: рассказал о квартире, которую снял Слав с каким-то качком. Постебался над их аскетичным ложем любви – продавленным диваном, что притащил с собой угрюмый крепыш: я помогал с переездом. Михаил смеялся. Я не понял смеха и в следующий раз, специально провоцируя его, рассказал, как втроём ходили в Корону: качок был ниже на целую голову, но то, как Слав смотрел на своего хмурого квартиранта, заставляло сомневаться в верном восприятии их роста. Когда я закончил, Михаил сказал:       – Серёга только с виду такой грозный, на самом деле он нормальный парень. Тренирует детей в спортшколе и впервые, как и Слав, решился жить с кем-то.       Они с ним общаются? Не зна-ал... Чтобы не услышать ещё что-нибудь такое же «приятное», я перестал говорить с ним о предателе-Славке и его дружке.       Сразу из аэропорта Михаил приехал ко мне. Я даже как будто приготовил ужин. Мы сидели на кухне и молча поглощали жареное мясо с макаронами – съедобно. Жадно рассматривая его лицо, руки, я следил за тем, как он управлялся с приборами. Не считая односложных реплик на мои вопросы о багаже, хлебе, десерте, Михаил не произнёс ни слова.       Чай налит, посередине стола – упаковка с пончиками, никто из нас не двинулся, чтобы открыть её.       – Ты тогда вёл себя как скотина. Знаешь это?       Вопрос выдернул меня из недавно обретённого спокойствия: мгновенно вспотели ладони и трусливо засосало, затянуло где-то в груди. Я сразу понял, о чём он. Из того утреннего благотворительного траха я запомнил лишь недоумённый взгляд на меня и джинсы, что неловко болтались на чужих щиколотках, делая ситуацию ещё более несуразной, а его, парня из оптики, более жалким, чем обычно. О чём мне было с ним разговаривать? Я просто пожалел его. Нормально раздеться? Вообще в голову не пришло. Да и зачем?       Стыдно. Только сейчас представил, как это всё выглядело со стороны. С его стороны. И как Михаила можно было трахнуть из жалости? Его-то, из жалости?!       Он молчал и спокойно смотрел на меня. Теперь он всегда смотрел только так. Я не скучал по тому недотёпе с оправой в руках, неуверенному и робкому. Но в эту секунду... Как бы хотелось, чтобы пусть на миг, но тот мальчик оказался здесь.       – Думаю, тебе надо извиниться.       – Ты меня строишь?       Михаил не хотел помогать мне. Взгляд всё такой же серьёзный, внимательный.       С неприятным скрежетом металлических ножек по плитке притянув стол ближе к себе, я встал. Ни тени улыбки – он ждал. Я обошёл стол и сел к нему на колени. В первый раз я мог так близко, не торопясь, разглядеть каждую чёрточку на его лице. Снял свои очки и, не отрывая взгляда, поцеловал. Губы не дрогнули в ответ, глаза не стали теплее – ни движения. Я чувствовал себя словно под микроскопом: меня изучали пристально, детально. Наверное, я совсем разучился считывать его или вовсе не умел никогда. Значит, чтобы он принял мои извинения, надо по-другому.       – Я ждал тебя.       – Очень?       – Да, – горячим выдохом в чужую шею. – Прости меня.       Я не видел его глаз, зато почувствовал, как ожившие руки обняли меня.