Мы в ответе

      Совсем не просыпаться – выход, жаль, что не получится. Этот – не спит. И вот кто он теперь: прирождённый актив, истинный дом? И за какие ж такие заслуги мне это? Или в наказание? Лежит, в потолок смотрит – Умка, называется. Да он самый настоящий медведь!       Вчера, за мгновение до того, как меня вырубило, кроме как с обожанием и стыдным трепетом я не мог думать о нём. Но вчера – это не сегодня, пусть только попробует сказать что-нибудь.       – Ты как?       – Хороший вопрос, и главное – оригинальный. – Надо сохранить лицо, что я и делал привычным способом. В самом деле, не ждёт же он, что я после вчерашнего опять подставлю ему задницу?       – Было несколько заготовок, но эта самая нейтральная. Хочешь другие варианты?       – Обойдусь.       – Мне уйти?       Наплевав на гордость, я уставился на него. Я уже понял, что по-настоящему делал это впервые: открытый взгляд серых глаз, высокий лоб, чёткая линия подбородка. Он совсем не похож на себя. На себя? На какого себя?! Что я вообще знаю о нём?       – Ты кто?       – Михаил. Мы в оптике вроде как познакомились. Забыл?       – Ну как же, как же... Что-то такое припоминаю. Как бы в больничку не загреметь после таких знакомств.       – Так плохо?       Я ждал его понимающей улыбки. И от того, ещё более унизительной. Нет, не будет? И пошлых острот тоже? Значит, мне можно.       – Вы ж, хищники, всё равно заломаете, не взирая. – Ныло, саднило самое дорогое, что отлично помогало поддерживать мою злость. Главное – не двигаться. – Притворялся?       – Если тебе так проще это назвать...       – Зачем?       – Ты хотел видеть меня таким, а я просто хотел видеть тебя.       – Это было заметно. С животом тоже комедию ломал?       – Не, в самом деле желудок больной. Как выпью что-то крепче пива, так хоть в петлю.       – Да-да, понял я, ты больной, весь такой забитый, несчастный.       Он совершенно не смутился, даже глаз не отвёл: лежал и смотрел. Ни тени улыбки. Как знал, что одна неверная эмоция, и я… Да я просто врежу ему по его наглой роже!       – Тебе сильно тогда досталось?       – Что, полька доложила?       – Сид... Сидорыч рассказал.       – Это ещё кто, держиморда вашего клана на двухколёсном скакуне?       – Двухколёсном? Нет, он не любит байки, на машине всё больше, говорит, жизнь дорога. Он вроде охранника. Друг, скорее, они с отцом служили вместе. Сид давно с нами.       – Хорошо ваша семейка устроилась: в друзьях отморозки ходят.       – Сид? Да брось! Он не по этим делам, из него отморозок, как из меня пассив.       На секунду я вновь увидел того растерянного мальчика, что никак не мог выбрать себе оправу. А был ли мальчик?       – Мне уйти? – Мгновение, и передо мной снова тот, вчерашний новый Миша.       Этот вопрос я уже слышал. Думаю, пришло время выставить этого чрезмерно активного лицемера.       – Да. – Я отвернулся, почти без потерь повернувшись на бок. Лишь бы не видеть его лица.       – Извиняться не буду, за правду глупо извиняться. Я в самом деле не пассив, Жень, ты уж не взыщи. – Судя по звукам, он одевался.       – Так какого чёрта! – не выдержав, я повернулся к нему опять. Сразу боль выстрелила в поясницу. – Сука, ты Миш-ш...а-а.       – Нет, всё не так. – Он сел на кровать, на что моё тело вновь отозвалось болью. – Ты хотел так. И мне казалось, что я поступаю правильно. Но ошибся, с кем не бывает. Теперь всё на своих местах.       – Всё? Может, лучше сказать – все?!       – Жень, но ты ведь и сам понимаешь, что я трахал тебя гораздо лучше, чем ты меня.       – Пошёл нахуй.       «Куда я его посылаю? Он теперь вряд ли туда пойдёт!» Это было и смешно, и горько – в такой момент думать всякую ерунду! Тогда о чём думать?! Он ведь прав, тысячу раз прав, он действительно мастер. И если бы я сейчас мог, то совсем не был бы против снова оказаться под ним. Если бы только мог. Бля-я-а! Внизу живота всё голосовало «за». Опять? Но я же не могу, значит, и хотеть не должен!       – Я сейчас уйду. – Он улыбнулся и как заботливая мамаша из затасканных рекламных роликов с больными детьми в кроватках, поправил моё одеяло. – Мне понравилось трахать тебя. И тебе понравилось, как я тебя трахал. Кстати, ты обои свои подрал, Царапка. Видел?       – Кто?! Пошёл нахуй! – Я наконец сорвался и заорал, словно грёбаная истеричка.       Блядь, как он меня назвал?! Если бы я мог, все зубы ему пересчитал бы и ещё от-дельно добавил за «царапку»! Я очень хотел, но физически не мог ударить – после такого секса мне понадобятся сутки, чтобы восстановиться, чтобы на каждое движение не кривиться от боли. Урод! Трахнул меня! «М-м-м-м...» – завыл я беззвучно от заполнившей меня горечи, от сожаления, вспомнив вчерашнее сумасшествие. Блядство! Сам хорош: лез к нему, тёрся, подставлялся, как последняя сучка. Там, на кровати, куда мы перебрались из коридора, я сам... Бля-я-а-а! Он сделал меня! Как я мог так лажануться?       Кинуть в закрывшуюся дверь подушку? Даже замахнуться не получилось. Болит. Тогда – на голову её, плотнее, чтобы не услышать обидный смех в коридоре.       Через несколько часов он нарисовался под моей дверью. Я успел и подремать, и принять ванну, и перекусить. Прибежал всё-таки извиняться? Злорадство и торжество. Я не мог отказать себе в удовольствии.       – Чего надо? – Я смотрел на него в глазок. Чтобы лучше видеть, сдвинул на лоб очки.       – Жень, не ерунди, открой дверь.       – Тебя не звали.       – Открой дверь, я не буду заходить.       Не будет заходить? С чего это? Всё моё ехидство испарилось. «Да это я не должен тебя пускать, а ты должен просить!» Я бешено крутанул верхний замок.       – Чего надо? – повторил, уже глядя ему в лицо.       – Возьми, – он протянул коробочку. – Это хорошее средство, австрийское, родное. У тебя, наверное, и нет ничего.       – Ты всем, кого трахаешь, раздаёшь? Дома большой запас? – Меня трясло от бешенства.       – Завтра будешь как новый, поверь.       – Завтра? Несомненно. – Я рванул коробку из рук.       – Жень... – Он снова хочет поиграть в несчастного тихоню из оптики? Но теперь не обманешь. – Жень, мне понравилось. Ты мне понравился.       – Проваливай.       Понравился я ему, видите ли! Да пошёл ты, актив доморощенный, всю задницу разворотил! Захлопнув дверь, прямиком – к мусорному ведру. Выкинул это волшебное, чисто австрийское средство и промаршировал обратно к двери, прислушался. Прожужжали двери лифта. «Ну и катись!» Пнул безвинную дверь ногой, поморщился, получив нехилую отдачу в мой профессионально потревоженный организм. Хотя до этого гоняя «в образе» по квартире в душ, к двери, к мусорке, я почти не вспоминал о своей заднице. Он и вправду ас, или я так зол на него, что больше ничего не могу чувствовать? Что он тут про обои говорил? Вот здесь, кажется, мы с ним стояли...       -А-а-а-а, сука! – Я зарядил в стену так кстати случившийся баллончик с пеной для бритья, прямо в те самые взрытые мною полосы на обоях. Крышка от удара отлетела в сторону... Скулил вчера, кричал, драл стену ногтями. Как забыть?!       Назавтра я и правда был как новый. Не знал, что австрияки первые в этом деле.       Он стоял, сцепив руки за спиной, и глядел прямо перед собой: ни дать ни взять – бесстрастный телохранитель из боевика. Я рассматривал его в дверной глазок: Сид, сразу догадался. Вопреки всем стереотипам он действительно не был «шкафом», а напротив – каким-то сухеньким невысоким мужичком. Но раз полька его держит, значит, Сид собой целый мебельный гарнитур заменяет.       Расцепив руки и сделав шаг вперёд, он снова нажал на копку звонка и вернулся на свою диспозицию. Всё это он проделывал так чётко, будто под счёт, словно следовал какой-то вызубренной инструкции. Я раздумывал: открывать или нет. «Значит, он не по таким делам, говоришь?» И тут Сид показал мне большой палец. Стоял и с непроницаемым лицом показывал моей двери большой палец. Зависнув на этом нелепом контрасте, я дрогнул и открыл.       – Добрый вечер, Евгений. Не могли бы вы спуститься вниз?       – Это трусливое ничтожество сам не может подняться? – Сбить себя с толку всякими странными жестами я не дам.       – «Эта», если не возражаете. Прошу вас, нехорошо даму заставлять подниматься, поверьте. И постарайтесь избегать подобных выражений в ближайшие пять минут.       То, как спокойно и почтительно он говорил, производило впечатление. В отличие от своих киношных собратьев, Сид не давил и уж тем более не угрожал – так почему не спуститься. К тому же другой вариант развития событий, тот, что против моей воли: с унизительными тычками в спину или даже с заломленными руками волоком по лестнице, очень явственно читался между строк. Что она хочет мне сказать? Извиняться приехала? Кивнув, я вернулся в квартиру одеться.       Чуть в стороне от подъезда стоял огромный чёрный джип. Ну, коне-е-эчно, куда мы без джипа! Хотя машина хорошая, и пока я шёл за Сидом к этой махине, то с завистью разглядывал её. Открылась задняя дверь. Ба-а-а, и правда медведица, но – белая. С Умкой в точку попал! Узкое лицо, слишком белые, зализанные назад волосы, застывший, изучающий взгляд. Даже фигура какая-то медвежья – словно бы всё её тело постепенно стекало вниз. Было видно, что полька следит за собой, но задница всё портила.       Прибежала защищать своего медвежонка? Знала бы, что делал со мной твой зверёныш! И какого я думаю об этом, прям самое время! Я застегнул молнию так предусмотрительно надетой ветровки – зазнобило что-то. И долго она меня изучать будет?       – Чем обязан?       – Решила посмотреть на умного человека, – вежливая улыбка-оскал.       Как он живёт с такой матерью... мачехой? Смертник! Зато вырос в небедной семье. Ну хоть шерсти клок.       – Вы, молодой человек, не расстраивайтесь, вы поступили правильно. И, так сказать, чтобы закрепить результат: какая сумма вас устроит в качестве компенсации за... я бы сказала, неудобства?       Что у меня нарисовалось на лице, не знаю, но ветровка уже не спасала: от её вопроса хотелось закутаться в тулуп и лучше всего с головой.       – Предложить сразу, – продолжила мать-медведица, – так деньги портят людей. Но ты – хороший мальчик, послушный. Сотня в качестве маленького сувенира на память, так сказать, устроит? И не наглей, сынок, это хорошие деньги.       – Сотня?.. Да ты что, думаешь, я – блядь? Ты адресом не ошиблась?!       Как только я выпалил весь этот кошмар – сам не понял, как получилось – тут же покрылся холодным потом. Я ожидал всего: и незамедлительного выстрела в мою дурную башку, и повторной попытки размазать мои мозги по чему-нибудь твёрдому... Но Сид, стоящий около своей хозяйки даже не шелохнулся. А полька всего лишь провела рукой по голове, пригладив и без того идеально гладкие волосы.       – Вот и поговорили. – Знакомый оскал. – Сто тысяч неплохая компенсация, не пожалей потом. Надеюсь, что не увидимся. – Она кивнула своему невозмутимому спутнику, и тот открыл заднюю дверь.       Пальцев Сид мне больше не показал, а вот сейчас было бы нелишним, в качестве поддержки: сердце бешено колотилось, капля пота сползала по виску.       Машина уехала, а я всё стоял на том же месте – никак не мог заставить себя сдвинуться. Две минуты в её обществе и мне, после пережитого, хотелось кого-нибудь убить и желательно зубами. Никак звериные привычки передались воздушно-капельным. «Может и хорошо, что ты свалил, мишка-Миша? Ещё один разговор с медведицей непременно кончится моими увечьями. Да и ты сам мне не больно нужен!»       Но тело со мной было не согласно. Но кто его будет спрашивать?!       Мы почему-то опять оказались с ним на кухне. И я снова кормил его яичницей, в то же самое время наблюдая за собой со стороны. Всё повторялось, в точности как в тот вечер. Я сам себе отчего-то был неприятен: на лице смесь ехидного любопытства пополам с холодной расчётливостью.       Вот я, как и тогда, вытер ему лицо, но медленней и аккуратнее, напоследок провёл под нижней губой. И что меня дёрнуло? Пальцем проткнул начинающую застывать плёнку желтка – тёплый, зарыться глубже, чтобы побольше... Вынул, стряхнул лишнее и, предвкушая веселуху, потянулся ко рту явно спящего парня. Провёл жёлтым скользким пальцем по губам и в ожидании остановился. Снова провёл. Вот оно, то самое движение: он приоткрыл рот и я, закусив губу, чтобы не заржать в голос, чуть толкнулся внутрь. Губы подхватили кончик пальца, втянули в себя и, причмокивая, стали облизывать. Теперь моя закушенная губа сдерживала не только рвущийся смех, но кое-что посерьёзнее. Я завороженно смотрел на его рот...       А вот теперь ни смеяться, ни даже сглотнуть я не мог. Как так, почему?.. Теперь Михаил сосредоточенно следил за мной. Я был очень занят: мне нравилось сосать его палец, обжимая языком, останавливаться и снова начинать сначала.. Я уже не чувствовал вкуса желтка, но выпускать чужой палец не собирался. Он целиком у меня во рту. Ноготь царапнул нёбо. Струна в животе натянулась, теперь только дотронуться до неё. Второй палец. Михаил напряг кисть и стал легко толкаться мне в рот. Зазвенела... Я знал, что можно громче.       Мой язык спускался ниже, ниже, скользил по телу... Где его одежда? Почему мы в коридоре? Он держал руку на моей голове, не церемонясь, направлял, задавал темп. Я знал, что нет ничего важнее, чем слушать его движения, угадывать желания. Если я сейчас всё сделаю правильно, если не собьюсь, если он захочет вернуться...       Да пошёл он! Ещё и спать мешает, этот альфа-медведь недобитый!       Кажется, я радовался, что он свалил? Это был не я.