Море.

Эта история не о том, что на Земле существует рай или, напротив, ад. Эта история не расскажет вам, разочаровавшимся, удивительную сказку, которую вы можете прочитать в зеркале, если очень сильно захотите. Эта история не раскроет перед вами темные стороны счастья. Эта история, по своей сути, ничему вас не научит, ведь, казалось бы, чему тут можно учиться? Послушайте, что я вам скажу. Все эти термины, такие как храбрость, любовь, мужество, слабость, легковерие, верность.. Все эти термины являются самой настоящей выдумкой, и, пожалуй, единственное, чему я могу вас научить, так это тому, что нужно прекращать верить в миражи, которые таятся за шкафами, за их толстыми и прочными задними стенками, которые ограждают эти самые миражи от солнечного света. Иначе бы они, эти самые миражи, наверняка бы рассыпались на мельчайшие осколки, превратившись затем в пыль. Нужно прекращать верить в миражи и начинать верить в себя. В какой-то момент — однажды, вы поймете, о чем я говорю. Вы не вспомните ни меня, ни то, что именно об этом я говорила, ни этот день. Вы просто прочувствуете это, пропустив через себя. Ваша голова не будет гудеть или звенеть, а руки не будут трястись от напряжения, но и в этот же момент вашу душу не будет переполнять какое-то безмерное счастье, взявшееся из ниоткуда, вы не будете улыбаться напропалую всем и каждому, нет. Вы будете спокойны, будто бы вы нашли сейчас, а может быть и сто лет назад (это уже не будет иметь значение) источник гармонии, водопад созвучия, симфонию слаженности… Называйте это как пожелаете, хотя в тот момент вас это совершенно не будет волновать; ваши мысли, ваши взоры и вы в целом будете заняты другим. Именно в этот момент вы преобразитесь. Pov Гейл. -Если бы меня раньше спросили, что для меня счастье, то я бы, непременно, ответила что-то в духе спокойной жизни и семейного будущего, ты понимаешь. — Ее лицо расположено ровно напротив моего, но слегка выше, потому что голова подперта локтем, и я, кажется, невольно замечаю какие-то перемены, кажущиеся мне сначала какими-то скрытыми, но так сильно рвущимися наружу, заставляя меня с каким-то рвением, как можно быстрее, выяснить причину их проявления. В очередной раз совершаю маршрут от ее ресниц до подбородка, слегка выпирающего вперед: с одной стороны так нелепо, а с другой — создавая свой неповторимый шарм. Она тихо и непринужденно смеется, слегка морща нос, — еще один жест, в который я влюбился, кажется, сто лет назад. Я на секунду удивляюсь, а потом понимаю, что произошло: она преобразилась. Девушка, чье лицо я видел перед собой, когда засыпал, теперь стала женщиной. Она лучится, словно маленькое солнышко, но не счастьем и, напротив, не горем. От неё исходит спокойствие. Вопрос, который она бы, наверняка, задала, услышав от меня эту фразу, поставил бы вас в тупик. Вас, но не меня. Какого оно цвета, твое спокойствие? И правда? И, кажется, этот вопрос она задавала мне сотню лет назад, когда была еще забитой девчушкой, которая на лице носила вечную улыбку, а в душе комок спутанных мыслей и нервный взгляд. И, кажется, только сейчас я нашел на него ответ. Небольшая комната в светлых тонах, расположившихся на стенах, отливала точно не белым и точно не желтым цветом, а, скорее, чем-то средним, ненавязчивым и непринужденным. Чем-то гармоничным и не чересчур правильным. Небольшая комната, которая теперь именовалась спальней, имела три больших окна, через которые сейчас был виден полдень, чьи лучи просачивались сюда, приземляясь на ее волосах, окрашивая их в золотистый. Её взгляд направлен в каком-то недосягаемом для меня направлении, потому что глаза ее выдают задумчивость. Она молчит и еле заметно улыбается, что-то вспоминая, словно просматривает старый фотоальбом, перелистывая страницы в неспешном темпе. — Но сейчас понимаю, как сильно ошибалась, — продолжает она, в какой-то момент переводя взгляд на меня, вглядываясь в глаза и повторяя взглядом контур моих губ. — Ладонь в ладони, вот что важно, — говорит она, снова отпуская взгляд в новое плаванье по волнам мыслей и воспоминаний, слегка потупляя. — И тогда я готова хоть на передовую, — выдыхает она и уже открыто улыбается, вглядываясь в мои глаза, опуская голову на подушку и переплетая мои пальцы со своими. -Это не так уж и много, — смеюсь я, отвечая и не переставая думать о том, что сколько лет я бы не смотрел в это лицо, я никогда не насмотрюсь. — Уверена, что больше ничего не нужно? — Она закусывает губу, задумываясь, а через секунду тихо шепчет, словно раскрывает самый главный секрет, который она знает. -Наверное, я бы попросила еще пять минут. — Она улыбается, но понимая причину, моего недоумевающего взгляда — непонимание, поясняет. — Ладонь в ладони, еще пять минут в этой самой постели и можете отправлять меня куда угодно. Конец pov Гейла. Мы смеемся, осознавая всю нелепость этой ситуации, пока он не нависает надо мной и не целует. -Думала, мне придется ждать целую вечность, — говорю я, как только он отстраняется от меня, чтобы затем снова увлечь меня в царство Эрота. *** Pov Гейл. И когда мы приезжаем в двенадцатый спустя месяц, замечаю краем глаза, как она, не привлекая лишнего внимания, скрываясь за шумом, смехом и топотом детских ножек, царивших в гостиной, приподнимает ладонь, словно бы поправить выбившиеся пряди из прически, и улыбается, адресуя это тайное послание Китнисс. На безымянном пальце блестнуло плоское колечко, на котором выведено созвездие Большой Медведицы, а вместо звёзд — маленькие камушки. Она, не веря, смотрела мне в глаза, когда впервые увидела кольцо: созвездие Медведицы значит для неё слишком много, и я это знал. Если вы не понимаете человека, то лучше уходите и не морочьте ему голову, — сказала она мне однажды. И я остался, зная, что никто, кроме меня, лучше её не поймёт. Но вернемся в дом, полный шума и разговоров, где Прим незатейливой улыбкой раскрывала перед сестрой карты. -И вы молчали? — Бросает на ветер Китнисс, негромко, но вполне осознанно, придавая этому некую нотку недовольства, которая все-таки перекрывается безграничным счастьем, которое плещется в ее глазах. Прим мягко улыбается, слегка морща нос и жмурясь, оставляя вопрос без ответа, который и не требуется. Она не хотела громких разговоров и всеобщих поздравлений, ведь это лишь наш день — ее и мой, так к чему лишние души? И когда она идет на кладбище, я уверен, она молчит. Молчит и улыбается, потому что ей не нужны слова, чтобы передать все то, что на небесах, она уверена, известно без слов. Она говорит, что там это яснее даже чем-то, что небо синего цвета. Она постоянно улыбается, и даже ее токсикоз, который, казалось бы, перекрывает все, куда-то исчез. Она излучает то, чего она так долго не могла найти, — гармонию. *** И в какой-то день к нам заезжает Томас, которого она почему-то зовет Тимом, объясняя причину этого мне только поздно вечером, когда мы снова остаемся наедине. Теперь она не боится моего молчания, потому что знает, что кроется за ним: понимание. Она спрашивает его, станет ли он крестным отцом ребенка, одновременно задавая вопрос и мне, как бы невзначай, но задерживаясь, пока я не дам ей решающего ответа, не против ли я. Томас недоумевает, но соглашается, вкладывая в это и осознание ответственности. И затем, полностью сбивая меня с толку, она предоставляет право мне решить, кто будет крестной мамой ребенка, и я, если честно, понятия не имею, на кого выпадет ответ. *** Может быть спустя несколько месяцев или не несколько, когда срок беременности Прим подходит к грани, я даю ей ответ, с которым она меня даже не торопила. Нет, она не забыла, она просто не лезла в рой мыслей, который я так постепенно укладывал в улей, возводя, в конце концов, крышу. -Что ты думаешь об Энни? Она сидит на задней террасе, подставляя свое лицо закатным лучам солнца, прикрыв глаза. Появление моей фигуры в дверном проеме ее никак не смущает, хотя она и слышала мои шаги. Она не открывает глаза даже тогда, когда слышит имя девушки, с которой давно знакома и чьей силой воли всегда восхищалась. -Я буду не против, Гейл, — мягко отвечает она, снова сбивая меня с толку. -Подожди, я не понимаю, как к этому относишься ты? — Она открывает глаза, снова улыбаясь еле различимой улыбкой. -Я считаю это замечательной идей, Гейл. И, честно говоря, я тоже подумывала о ней, как о крестной матери. Я, в конце концов, покидаю дверной проем и присаживаюсь рядом с ней, обнимая ее. -Думала, мне придется ждать целую вечность, — выдыхает она, тянется и целует меня в висок, кладя затем мне голову на плечо. *** И спустя, кажется, сотни лет, Тим и Энни становятся не просто крестными родителями наших детей, а частыми гостями нашего дома и нашими самыми близкими друзьями, возвращая все на свои места. И спустя, кажется, сотни лет у нас всё будет так, как и должно быть всегда: ладонь в ладони, покой и… -Думала, мне придется ждать целую вечность, — говорит она, встречая меня по возвращению со службы на террасе поздно ночью. Да, и спустя, кажется, сотни лет у нас всё будет так, как и должно быть всегда: ладонь в ладони, покой и море, чьи волны приносят спокойствие и уносят тревогу.