Оливия

— Капитан! — Кайден перехватил меня по дороге в грузовой отсек, когда я заходила в лифт. — Нам надо поговорить. — Выкладывай. Внимательно тебя слушаю, — я обогнула его, зашла в кабину. До прибытия оставалось меньше часа, и мне надо было подготовиться. Тут, однако, случилось то, чего я совсем не ожидала — он схватил меня за локоть. Оторопевшая от такой наглости, я тут же выдернула руку и развернулась на сто восемьдесят градусов. — Лейтенант... — говорить старалась тихо и вкрадчиво. — Что это за вольности? Он шумно выдохнул, руки вытянул по швам. — Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз. Не хочу, чтобы нас кто-то услышал. Надо отдать ему должное — не многим на Нормандии хватало смелости ко мне прикоснуться. Либо это что-то действительно серьёзное, либо лейтенант теряет рассудок. Я кивнула головой — «следуй за мной». Он заговорил только когда двери моей каюты закрылись. — Шепард, я не думаю, что брать с собой на Новерию доктора Т'сони — хорошая идея. Вот так с обрыва в воду. Я скрестила на груди руки. — Почему же? — Речь идёт о её матери... Про мать Лиара говорила мало и неохотно, всякий раз напрягалась, когда слышала её имя. Когда мы взяли курс на Новерию, она первой вызвалась принять участие в операции. Какие цели она преследовала? Как представляла себе их встречу? Что думала сказать Бенезии? Я не стала спрашивать и вдаваться в подробности её душевных переживаний. Просто согласилась. В ситуации столь деликатной, пусть она будет у меня на виду, чтобы в случае саботажа, предательства, ещё какой-то непредвиденной ситуации, я могла принять меры сразу и на месте. — Если ты думаешь, что она может саботировать операцию. Или помешать нам... — Нет. Что если Бенезия не пойдёт на диалог? Что если окажет сопротивление? — Известно что. К чему ты ведешь? Кайден нахмурился, уставился на меня в замешательстве. — Вы считаете, это правильно? — он прищурился. — Что? Наказывать преступников? Определённо. — Нет. Убивать родителей на глазах у детей. Что-то в его позе и интонации, в том спокойном праведном гневе, которым горели его глаза, заставило меня смутиться. Смущение — неприятное чувство. Очень мешает ясно мыслить, очень мешает работать. Мне не нравилось то, к чему он вел, не нравилось осуждение в его приглушенном голосе, не нравилось, что какая-то часть меня, давно забытая, запертая глубоко внутри, была с ним согласна. — Это все, что ты хотел мне сказать? Кайдан кивнул. Я открыла дверь каюты и показала ему на выход. Не сказав друг другу ни слова, мы вышли и направились каждый по своим делам. Он вернулся к отладке, я — в грузовой отсек.