В Милане.

Утро было мокрым и серым. За окном шёл дождь, и временами слышался где-то вдали гром. Проснувшись, Настя испытывала двоякое чувство: с одной стороны она была очень рада, что плохая погода началась именно в тот день, когда надо было улетать, но ведь именно вчерашний дождь сблизил её с Андреем именно в том понятии, в каком понимала Настя слово "близость". Она взглянула на Быкова. Тот беспечно спал, негромко похрапывая. — Андрей. Андрей, — Шептала Настя. — Вставай, надо вещи собирать. — Ну, Наааастя... Ещё пять минут. — отозвался полусонный Быков. — Вот интересно мне, как ты на работу встаёшь-то. Никто же не будит тебя! — Подшутила Кисегач. — Настя, работа — это мой долг. А то что сюда в двенадцать приедут какие-то туристы, и нам нужно освободить номер за полчаса до их появления, то меня это вообще волнует меньше всего... Дай поспать! — Чтобы ты без меня делал... Настя встала и собрала все вещи в сумки, предварительно наведя красоту на лице и волосах. — Мы же должны успеть сходить в то кафе вчерашнее, помнишь? — Зачем? — Вопрос Андрея прозвучал грубо. — Как зачем?! Ты должен отдать те пять евро, которых тебе вчера не хватило. Ты же телефон оставил, помнишь? — Ну, номер я, честно говоря, не свой оставил. А Купитмана. И потом, неужели ты думаешь, что он станет искать меня в России из-за каких-то пяти евро? — Быков! — Ладно, встаю-встаю... Начальству ж повиноваться надо, как ни крути! Время тянулось очень медленно. Кисегач собрала все вещи, и они с Андреем просто сидели в комнате, листая какие-то журнальчики, лежавшие в номере на журнальном столике. — Идём на автобус. — Посмотрев на свои ручные часы заявил Быков. Когда Настя выходила из гостиницы, то её будто пробило насквозь какое-то странное ощущение. Она поняла, что это была самая лучшая поездка в её жизни, и что вернувшись теперь, домой, они с Андреем так не будут целовать друг друга перед сном, шептать на ушко какие-то ласковые слова, и прижиматься друг к другу, согреваясь от ночной прохлады. А днём он лишь будет подшучивать над ней, выпрашивая премию или в очередной раз требуя уволить интернов. И проникнувшись этими мыслями, Настя крепко обняла Андрея, но ничего ему не сказала. Когда они сели на своим места, мышка почувствовала сонливость. Этой ночью она не выспалась, и теперь ей хотелось лечь на мягкую кровать гостиницы, но рядом было лишь плечо Андрея, которым она и воспользовалась. — Ну вот, гнала меня всё, мол, Андрей вставай, собираться надо, спать мне не давала, а теперь сама дремлет. Да ещё и на моём плече... — Андрей, укоряя Настю, приобнял её сзади рукой. Так они доехали до аэропорта и поднимаясь в воздух в самолёте, они всё так же жались друг к другу в конце концов заснув... — Настя, ну блин! Я из-за тебя фотку удалил! — Внезапно раздался голос Быкова над Настиным ухом. Он проснулся, и пока мышка спала, решил посмотреть фотографии, сделанные им, во время поездки. — А чой-то из-за меня-то сразу? — Сонно отозвалась Кисегач. — Да того, что нефиг, блин, ложиться мне на руку! — Да что ты орёшь-то?! Может там очередная чушь была вроде меня в полотенце или, ещё хуже того, голой?! — Кисегач, ты о таких вещах по тише лучше, а то мне с тобой стыдно сидеть будет. — Так что там... Было? — Ну... Ты там была, ты! Голая, с полотенцем на голове... — Ну и хорошо, что удалил... Подожди, а откуда у тебя такая фотка? Когда ты успел-то?! — Э... Ну, мышка, давай не будем об этом сейчас... — Ах, ты, фашист картавый, дай сюда фотоаппарат быстро, вдруг у тебя там ещё фотки есть... А это откуда?! — Ну... — И Эта блондинка у тебя есть, с которой ты флиртовал тогда?! Быков, как же ты меня задолбал! — Последнее, что вырвалось у Кисегач. Андрей радовался прежнему Настиному состоянию, по которому он, признаться, соскучился. Первым делом, приехав домой, он хорошенько отоспится, а на следующий день придёт на работу и завернёт в Кож.-вен., чтобы рассказать лучшему другу Натанычу о своём незабываемом отдыхе с Настей, которая, не смотря на то, что с ним почти не "спала", как принято это иногда называть, всё же доставила ему массу удовольствия. А сама Кисегач будет жаловаться Купитману на проделки Быкова, совершенно позабыв о том, каким романтиком он является в душе.